Revenge

      Душный, трескучий от жара воздух поднимался от прогретого солнцем асфальта. Если разбить на каком-нибудь железном столике яйца, то через пару минут вы получите неплохую яичницу. Снизу маревом извивались водяные пары – день или два назад здесь прошел дождь. Казалось, подошва ботинок плавилась и прилипала к асфальту, но идти было удивительно легко. Грузовики маняще громыхают мимо, почти не колебля стоячий воздух. Ветра не было – волосы мокли и прилипали ко лбу, некрасиво выбиваясь из общей светлой копны. Он утирал пот с лица запястьем, ловя циферблатом часов отблески яркого света. Время близилось к вечеру. Скоро должно было похолодать, но он не питал особых надежд по этому поводу.       Он чиркнул зажигалкой, поджигая кончик сигареты. Одна его маленькая прихоть абсолютно ничего не изменит, верно? Одна выкуренная сигарета не сделает сегодняшний день менее жарким, а его жизнь – менее дерьмовой. "Абсолютно неэлегантная погода для Сан-Франциско" – сказал бы он.       И он согласился бы. Будто и не возвращался вовсе, ха-ха.       Естественно, он замечает, как косятся на него прохожие – пыльная военная форма, местами темно-бордовая от неотстиранной крови, привлекала внимание. Волосы выгорели, а кожа, наоборот, загорела. Глаза потускнели, руки огрубели, на зубах хрустел песок и чувствовался вкус пыли.       Все вокруг: женщины в завлекающе коротких шортах и майках, мужчины, задирающие футболки, чтобы вытереть катящийся с лица пот – все они смотрели на него, как на психопата. Может быть, они даже правы. Отчасти. Оттуда никто не возвращается нормальным. Прежним. Уходят туда мужьями, братьями и сыновьями, возвращаются – незнакомцами. Оторванные конечности это не страшно. Страшен тот пустой взгляд, который он встречал у своих коллег, страшны взрывы в их головах, страшно остаться безымянным телом на песке.       Ему хотелось сказать спасибо земле за то, что она была под его ногами. Воздуху за то, что он мог им дышать. Винтовке за то, что он мог убивать. Ей за чужую кровь на форме и контузию. Богу за то, что он был милостив.       Он идет по центральной улице Сан-Франциско, одетый в пыльную военную форму, одергивая козырек фуражки, чтобы солнце не светило, и высматривает какой-нибудь приличный магазин, чтобы купить кое-что для ужина. "И ты тоже, Стэнли, абсолютно неэлегантный" – едко бросил бы он, оправляя воротник рубашки.       И Стэнли усмехнулся бы. Естественно, ведь нет никого более элегантного чем ты.       Элегантность должна была быть во всем: в ровном убористом почерке, в сигаретном дыме, в расчетах, в чистых белых простынях, в листочке базилика на вершине блюда, в кислоте лимона, которым он закусывал текилу.       Шнайдер почти не возражал. Выполнял, как приказы. Не чувствуя ни раздражения, ни благодарности.       Ему нравились правильные люди. Те, которые не нарушали его порядок. Кто умел ставить кружку на место – и ни сантиметром дальше, кто завязывал галстуки не дольше минуты, кто всегда оставлял кран в ванной включенным на нужном режиме и носил нижнее белье строго определенной фирмы. Ему нравился Стэнли Шнайдер, потому что его было чертовски легко сделать правильным.       Из Шнайдера удачно выплавили нечто не имеющее собственной воли. Выжгли, выковали, вытравили и всё, всё это была заслуга тех, к кому он уважительно обращался на "Сэр", тех, кто в армии зовется инструкторами и старшими офицерами. Он не знал, из какого металлолома его собрали, да и не считал это важным. Главное, что работало.       Стэнли не пугала пустота его мыслей. Тишина была его естественной частью. Чем-то вроде пятой конечности. Фантомной, конечно.       Тишина в голове делала из него идеального солдата. Никаких лишних голосов: ни совести, ни чести, ни долга, ни самосохранения. Такому скажи застрелить беременную женщину на глазах у сына – спустит курок. Такому скажи выпрыгнуть из самолета без парашюта – прыгнет.       Чем большая пустота была в его голове, тем больше пространства там занимал Ксено Хьюстон Уингфилд. Иногда Стэнли кажется, что на балконе его сознания прибрались специально для него, только чтобы ему было где расположиться, куда поставить свое тяжёлое кресло. Он, за неимением хозяина, приватизировал себе его черепную коробку. Разворачивал там свои безумные идеи, путал, кричал, просил, стонал, плакал и много чего ещё. Иногда Шнайдеру хотелось вынести себе мозги, только чтобы ему не мешали работать. Действительно, лучше было оставаться пустым.       Чувство опустошенности не ноет, не болит – оно просто есть. Чувство опустошенности не звенит у него в голове, не бьется пульсом под кожей, не приходит к нему по ночам. С ним жить удобнее.       Сейчас его заполняет сигаретный дым, через час или два – стрельба по мишеням, живым или нет – неважно. Шнайдеру плевать на людей. На их чувства, их эмоции – сам-то он их почти не испытывает. Гораздо проще понимать физическое: боль, голод, возбуждение. Гораздо проще разобраться с тем, что остаётся интуитивно понятным. С тем, что регулировалось животным инстинктом.       Проще было принимать решения: пока кровь кипела, пока что-то толкало его вперед – он шел. Пока стрельба была его отдушиной, пока над головой летали вертушки, пока под ногами лежали осколки гранат – он шел. Пока под ногами была земля, пока над головой было небо, пока он мог держаться – он шел. И остальное было неважным.       Его семья никогда его не принимала. Не понимала его выбора. Да и была ли она? Семья... Смешное слово. Не те ли люди, что должны были быть с ним рядом? Не те ли, что должны были ждать и скучать, не те ли, кто ночами не спал бы, лишь бы дождаться эсэмески от него? Кто его семья? Где все эти люди? Где хоть кто-нибудь, черт возьми? Где были те, кто стал бы его небом, землей и воздухом?       В конце-концов, разве нужен был кому-то калека? Разве ребенок не выкинет сломанного солдатика, разве не попросит у мамы нового?       Он просто сосуд для чужих мыслей. Он просто исполнитель чужих смертей. Он просто существует, не более. Он просто проворачивает ключ в замочной скважине. Ставит бутылку виски на тумбочку в прихожей, расшнуровывает берцы. В квартире тихо. Его никто не встречает. Впрочем, чего стоило ожидать?       Он проходит в спальню – Ксено растянулся поперек огромной кровати, что-то набирая на своем ноутбуке. Вскидывает свои темные глаза, смотрит на него не то удивлённо, не то напуганно, выдавливая из себя тихое: –Привет, – улыбается робко, будто стесняется перед Стэнли, – Ты так тихо зашел, я не услышал. Как доехал?       Притворство. Отвратительная актерская игра. Жаль его разочаровывать, но Стэнли сегодня не в настроении слушать это. Сегодня у них семейный ужин. Он должен пройти действительно элегантно. –Я все знаю, – бросает он, снимая с головы фуражку и оправляя взмокшие волосы.       По-хозяйски бродит по комнате, смотрится в зеркало, замечая недельную щетину и свежее рассечение на виске. Сквозь стекло видит, как Ксено напряженно сглатывает, при этом стараясь выглядеть подчеркнуто уверенно: – О чем ты?       Губы непроизвольно растягиваются в жестокой ухмылке. Глупый. Как же ты глупый, раз думаешь, что я ничего не знаю. –Неужели ты не запомнил, – Стэнли проговаривает слова даже с какой-то долей удовольствия. Как змея, порционно плюется ядом, – как с какой-то пиздой кувыркался? Хватит прикидываться тупым.       Ксено стискивает в тонких пальцах накрахмаленную белую простынь. На ней останутся складки. Их нужно будет прогладить сквозь марлю – чтобы не оставить на чистой ткани след от нагара на подошве утюга, а затем застелить так, чтобы нигде не смять. Так, чтобы это не попалось Ксено на глаза. "Все твои старания – бесполезная трата времени" – говорит его внутренний Ксено. И он прав. Теперь даже Стэнли раздражает его правота. –Я не понимаю о чем ты говоришь, – он почти обиженно поджимает тонкие губы, – Я бы никогда в жизни...       Он раздражает. Его голос, его мимика, он весь раздражает. Каждое его слово – мелом по доске, звоном стекла и скрипом несмазанных петель. Он разворачивается на пятках, оказываясь близко слишком быстро – Ксено не успевает отпрянуть. Худое тело всем его весом прижато к кровати, а бледные пальцы уже сжимают его загорелое запястье. Стэнли хочет услышать хруст его трахеи. Хочет закончить это. Хочет больше не слышать его голос. –Может так ты вспомнишь?       Он мечется, на глазах выступают слезы. Красивый, но не идеальный. Не элегантный. Стэнли нажимает сильнее: –Ты изменял мне, сука? – лицо перед ним стремительно краснеет, – Говори.       Ксено смотрит на него двумя влажными черными безднами. Тонкие белые пальцы слабо царапают кожу запястья. Синеватые губы едва заметно дрожат. "Интересно, как сложно будет отстирывать его кровь от белой простыни?" – думает Стэнли.       И отпускает. Только ему решать, когда Ксено умирать. Ему, а не Богу. Хоть что-то Стэнли в праве решать. И он пока не готов. Ксено кашляет, судорожно хватаясь за горло, пытаясь набрать воздуха. Призна́ет его правоту – живым отсюда не выйдет, не признает – оставит себе шанс. –Нет, – сипит, отворачиваясь от него, – Нет и никогда не думал.       Хлесткая пощечина. Ксено шипит, прикладывая к горящей щеке ледяную ладонь. Возится, желая вырваться, но не получится – Шнайдер слишком тяжелый. Ксено не думал, что эта игра зайдет так далеко. Стэнли ёрзает на его бедрах, ощущая под собой горячий стояк. –Ты всего лишь мерзкая шлюха, верно? Ксено замирает, пытаясь по глазам понять, что от него ожидают, но сдаётся и слабо кивает, сглатывая вязкую слюну. Плевать. Будь что будет. –Твоя шлюха, Стэн, – собственный голос кажется ему чужим. Это унизительно, но Ксено знает – в этом и суть. –Вот как, – он хрипло посмеивается, – Шлюха должна быть послушной, скажи, я прав? – Прав. –Ты же хочешь расслабиться?       Ксено смотрит на него молча, с недоверием разглядывая покрытое щетиной лицо. В груди отчаянно трепыхается сердце. Стэнли с невозможной нежностью кладет руку ему на щеку, проводит по ней грубой подушечкой большого пальца, задевая и едва оттягивая тонкую нижнюю губу. –Ну же, не ври мне, любимый, – ещё одно мягкое движение по его щеке заставляет Ксено замереть, как напуганное животное под дулом охотничьего ружья, – Ты хочешь, чтобы я помог тебе с этим? –Хочу, – он, нервно бегая глазами по чужому лицу, кладет свою холодную ладонь поверх руки Стэнли, – Хочу тебя. Прямо сейчас. Он обязательно поплатится за то, что он сделал. Позже. Не сейчас. Сейчас Стэнли хотел доказать себе, что в элегантном Ксено Хьюстоне Уингфилде не осталось ни капли гордости, только напускное высокомерие. –Я хочу увидеть, как ты делаешь себе приятно. Порадуешь меня?       Ксено срывается на тихое хныканье, когда Шнайдер широкой ладонью оглаживает его член через ткань домашних брюк и отрывисто, резко кивает. Стэнли улыбается хищно, не отводя от него взгляда и выуживая из кармана формы пачку.       Он поджигает кончик сигареты, глубоко затягиваясь. В комнате курить нельзя – испортишь светлые обои. Дым даёт в голову – она приятно кружится, мысли ощущаются текучими и плавными. Стэнли опирается на подоконник, поясницей прижимая штору – с треском с карниза слетает пара крючков – Ксено дёргается, укоризненно глядит на него, но предпочитает промолчать.       Ксено оттягивает резинку боксеров, касаясь себя в каком-то лихорадочном темпе. Отрывистые, резкие движения прерываются глухими вздохами, он сводит брови к переносице и жмурится, как бездомный кот под касаниями незнакомца. Поднимает взгляд на Стэнли, робко закусив губу – пытается казаться невинным, делая такие грязные вещи прямо у него на глазах. Стэнли вспоминает его, ластящегося к рукам, нежные поцелуи и горячие ночи. Вспоминает бутылку вина на двоих, как стоял с кольцом на коленях, вспоминает слезы на глазах и Ксено – великолепного в своем выходном костюме. Вспоминает скандалы, битую посуду и крики, вспоминает, как узнал об измене и как ходил в лазарет извиняться перед другом за выбитые зубы. Стэнли не понимает, где он ошибся.       Пара движений и Ксено кончает, хмурясь и поджимая губы. Затихает, переводя дыхание. Он делал так всегда. Стэнли безразлично смотрит на руку, покрытую его спермой. На ней нет кольца. Ксено кажется ему отвратительным.       Стэнли кидает ему в лицо пачку влажных салфеток, разворачиваясь на каблуках в сторону кухни: –Приведи себя в порядок. Пора ужинать.       Поставив свечу в подсвечник, Стэнли поджигает ее, разглядывая огонек. Он колышется, колеблемый его дыханием, отражается в бутылке, подсвечивая темную жидкость. Он откупоривает ее, наливая виски в стакан, вертит запястьем с часами, наблюдая за его переливами, за отблесками пламени на дне стакана, и опрокидывает его залпом.       Смотрит на Ксено – со следами его рук на шее, молча разглядывающего скатерть. –Выпьешь со мной?       Он покорно кивает, отдавая ему в руки свой стакан. Стэнли наполняет его до краев, но не возвращает – подходит к нему и тянет за волосы, заставляя откинуть голову назад. Ксено открывает рот и закрывает глаза. Он и так все знает.       Прохладная жидкость своей крепостью обжигает горло – Ксено морщится и глотает. Маленькая капля стекает по подбородку вниз и Шнайдер ловит ее губами, оставляя на шее невесомый поцелуй. Ксено тянется к нему, накрывая его губы, и Шнайдер позволяет ему эту дерзость. Не сказать, что ему это не нравилось. Во рту горько и солоно – один вкус на двоих, одна мысль на двоих, одно на двоих неприятие. Стэнли кусает его за нижнюю губу, оставляя на последок привкус железа, и похлопывает его по щеке, отстранившись и прошептав короткое: – Хороший мальчик. Послушный.       Кухня погружается в мрачную тишину. Стэнли пьет виски – пьет и подливает Ксено в стакан, пока не кончается бутылка. Полусырые макароны, посыпанные сыром, неприятным комом слипаются на тарелке, но Шнайдер уплетает их с таким аппетитом, что Ксено начинает подташнивать. Алкоголь внутри головной болью бьет по мозгам. Мерзко. Он смотрит на чужое лицо перед собой, так и не понимая, что в нем изменилось. "Изменился ты, Ксено" – думает Шнайдер, залпом опрокидывая очередной стакан, – "Я-то остался прежним".       По-прежнему любил, по-прежнему ждал, по-прежнему готовил, стирал и убирался, позволяя себе единственную вольность – выпить за ужином, чтобы расслабиться хотя бы на каких-то жалких два часа. Разве был он хоть в чем-то виноват? Разве заслужил предательства? Разве заслужил того, чтобы ему врали в лицо, не краснея, чтобы возвращаться домой, где его никто не ждет? –Ты любишь меня? – Стэнли задает этот вопрос абсолютно искренне. Он устал наблюдать этот спектакль. Год за годом. И чем дальше, тем меньше он верил этим завораживающим черным глазам. Тем больше он хотел им верить.       Ксено вдруг замирает, положив бледную руку на стакан. Рассматривает то-то неведомое на ткани скатерти, задумчиво поглаживая пальцами прохладное от жидкости за ним стекло. Он не собирается отвечать. Им обоим это и не нужно.       Они всегда знали ответ.       Ксено смотрит на свечу. В черных омутах отражается безумная пляска ее огонька. В этих глазах нет тепла – они способны отражать его, но никак не создавать. Ледяное озеро. Нефтяное месторождение – один всполох и все сгорит.       Сгорит... Никто ведь не хочет гореть, верно? –Уходи, – произносит Стэнли на выдохе, разглядывая что-то на противоположной стене. –Что?       Они не смотрят друг на друга – оно и к лучшему. Нефть и порох – опасное сочетание. Не подлежит хранению вместе. Одна искра – они взлетят на воздух.       И только Стэнли все это время держал в руках спички. – Уходи или я выстрелю. – Но я... Одна искра... –Выметайся, блять – Стэнли рычит, выхватывая пистолет из кобуры.       Ксено срывается с места, роняя стакан на пол и тот разлетается на осколки. Виски растекается по полу уродливой лужицей. Свеча своим воском капает на скатерть. Стэнли слышит возню в прихожей и тяжело поднимается со стула, хрустя стеклом под ногами. Лужица виски наполняется острой крошкой. Штабной пистолет ощущается приятной тяжестью в ладони. Привычной тяжестью. Алкоголь вскипает в крови, отключая мозги и включая инстинкты. Бей. Бежать нет смысла.       Стэнли спускает курок. Не успевает прошептать ему вслед спасибо за выбитую из под ног землю, за выгоревший воздух, за задушенное дымом небо и за последнюю – единственную – осечку. ... и все догорело.