И они покупаются на это!

«Я, честно говоря, смутно помню нашу первую встречу. Скорее всего, она состоялась там, где обычно и происходят нападения – в подворотне, а может в лесу, а может и в гаражах возле дома. Плевать. У девчонки глазища были большие, испуганные, губы дрожали и кривились в уродливую ниточку. Мне было слишком сладостно ломать её сопротивление, чтобы заботиться о таком мелком нюансе, как прохожие. Ну что же, людям было плевать. Они считали это обычной разборкой. Даже её вопли игнорировались. Это на руку». Я оторвалась от чтения дневника мужчины-маньяка, который буквально сверлил меня взглядом, сидя в комнате с решёткой, чем-то напоминающей камеру. Обезумевшие глаза, сверкающие жадным выражением голода и похоти. Он, заметив мой взгляд, ухмыльнулся, подойдя ближе к решётке. — Ты же знаешь, что насилие бывает не только физическим? – хрипло и возбуждённо спросил он, облизнув губы. Животное. — Да, знаю. – Спокойно ответила я, внимательно смотря на него. — Вдруг… Ты… Он не успел договорить. — Закрой пасть. – Мой голос прозвучал слишком резко, он подчинился, пытливо смотря на меня, я же продолжила читать. «Девчонка была игривой, даже в чём-то слишком невинной и наивной. Она как жалкая, дворовая кошка ластилась ко мне, жарко шепча что-то о своей любимой бабьей глупости типа «оттрахай меня», обычная шлюха с трассы. Но, надо отдать должное, исполняла роль отлично, непослушно прогибаясь под моими зубами. Животная, первобытная, слишком нечеловеческая страсть. Мне даже было весело убивать её, смотреть, как с длинных ресниц стекает тушь, смешиваясь с шампанским». Я вновь оторвалась от чтения, протирая глаза и глубоко вздыхая. Профессиональный хирург, который прокололся на мелочи – оставил дневник со своими записями в метро. Медик, который привык командовать, вдруг был разжалован до обычного подчинённого, жажда власти давала о себе знать. Убийство – это то, что было противовесом его идеологии врача. Власть над чужой жизнью. — Ну что, интересно? – опять подал голос мужчина, уже сидя на полу. — Вполне, на электрический стул потянет. – Я пожала плечами, отпивая кофе из термоса. Вкус острый, немного горько-кислый, дешёвая арабика слабой обжарки. — Слушай, почему я раньше тебя не встретил? Влюбилась бы в меня, как и все эти девки, которые, так и умоляли меня любить их. – Хирург усмехнулся, склонив голову. — Может, ты просто слишком слаб для меня? – едко улыбнулась я, принимая правила игры. Он хочет поиграть в Доминанту. Ну что же… Все девушки, которых он изнасиловал, были признаны психически нездоровыми, у них наблюдался стокгольмский синдром. Девушки с панической, даже одержимой, надеждой приходили на места насилия, искали встречи с ним… Любовь к своему мучителю. — О, хочешь это проверить? Тогда открой дверь. – Его тон изменился, стал приказным, даже повелительным. — Сиди в клетке, мальчик. Разрешаю тебе даже подрочить, если станет проще думать. – Я надменно вскинула голову, свысока смотря на мужчину. Он как-то странно поник, но тут же выпрямился. — Хочешь поиграть?... — Сиди молча, отбросок. «Эта девка была слишком… Странной. Слишком разговорчивая, выкрикивала странные фразы на непонятном языке. Цеплялась за меня, сама пыталась двигаться. Дура. Её кровь была сладкой, совсем детской, ангельской даже. Мне хотелось пить и пить, наслаждаться этим вкусом, но, к сожалению, её было мало, чтобы утолить ту жажду, которая расползалась во мне. Вообще, я их не убиваю, а просто забираю себе трофеи в виде их кожи, кусочка мяса. Под наркозом это просто. Особенно когда она сама прёт на нож, стараясь вновь почувствовать себя шлюхой для мимолётного траха». — Не думала, что ты безмозглый придурь. – Я засмеялась, насмешливо прищурившись. Мужчина вздрогнул. — О чем это ты, красавица? — Ну, смотри, наркоз не продаётся просто так – раз. Два – шприцы из аптеки. Скорее всего, ты покупал их в одном месте или из одной больницы, потому что просто так наркоз не достать – три. – Я отложила его дневник, закинув ногу на ногу. – Ты – врач, значит, будешь все брать в одном месте, потому что привык уже к этому, быть чётким и аккуратным. Не всегда же можно положиться на помощников. — И живут у своих рассуждений в плену. – Он посмотрел на меня с нескрываемым восхищением. – Но я поджег все мосты, ничего не вернуть. – Голос мужчины перешёл на тональность ниже, я почувствовала, как сердце забилось быстрее, а перед глазами поплыли непонятные картинки. – С каждым часом огонь возрастает. Твои секунды в вечность я смогу обернуть. – Хирург усмехнулся, понижая голос до бархатного баритона. – Ну а цену, ха, ну а цену ты знаешь... Я повела плечом, по телу расползалось странное чувство, словно меня обыгрывают в этой игре. А врач продолжал напевать. — И тебе от меня не убежать. – Он наклонился, проводя по контору тени моего тела. – Я хочу тебя видеть молящей и слабой. – Хирург улыбнулся приторно, сладко. – Хочу узнать вкус твоих слёз. – В его голосе вновь скользнули нотки власти. – Где от любви до убийства самая малость. Ты мне отдашь сердце своё. У меня внутри поднялась та буря, которой обычно называют возбуждением, но мне оно казалось слишком… Навязанным, лишённым моей воли, моего участия. Мне его навязали. — Молодец, хорошо спел, а теперь закройся. Хирург послушно замолк. «Этот парень был ловок, силён и чертовски красив. Был восхитителен тот момент, когда в его глазах отразилась та самая покорность, верная преданность и полнейшее обожание. О, я бы отдал многое, чтобы вновь ощутить ту власть над сломленной волей. Ту манящую послушность, которая так и пёрла из него, когда он сдался под моей волей. А ещё его сестра… Девочка крайне ласковая, сидела послушно в уголке и ждала моей команды. Губки у неё мягкие, совсем детские. Она ещё ребёнок и не понимает, что происходит». — Ещё и педофилия. – Мой голос слишком громкий для столь тихого помещения, как практически разрушенная психиатрическая больница. Забавно было ловить этого насильника… Он был такой ловкий и расчётливый, что даже невольно показалось, что у нас с ним какая-то связь образовалась, нежная, оберегаемая, любовная. Вот только… — Я её не трогал. Девочка просто сама вызвалась откупить своего братца-тряпку. – Он с чувством сплюнул себе под ноги, вставая. – Ты откуда такая? — Оттуда, откуда и все. – Жестко сказала я, мужчина кивнул. «Подловил эту девочку как раз у неё в подъезде, возвращалась, бедняжка, с учёбы или работы. Странно, она была такая печальная и уставшая, что мне даже стало неловко как-то. Но это и подзадорило. Она вырывалась, билась и кусалась, царапалась, в неё не было покорности или любви ко мне. А зря. Я обратил на неё внимание, радоваться должна. А эта сука разодрала мне лицо вдобавок ещё и убежала. Сука». — Вижу, не все девушки горят желанием с тобой знакомиться? – я встала, медленно, чтобы он мог разглядеть меня, моё лицо, мои жесты и тело. Некогда уверенное выражение лица резко сменилось на гримасу страха и паники. — Не все хотят быть со сломленной волей, м? – в глухих развалинах психиатрической больницы, куда я его заманила, голос отскакивал от стен неприятным эхом, которое разлеталось в сосновый лес. Заглушал только шум трассы, что находится совсем рядом, за глухой стеной деревьев и высоким забором. Мне нравилось то ощущение власти, мне кажется, что в какой-то момент я стала его понимать.

— Ты?... – Хирург опешил, свершено сломленный, попался в туже сеть, что сам и расставлял. —Ты же знаешь, к какому синдрому они все были склоны? Что имело место быть в их жизнях? – я потянулась, разминаясь. —Стокгольмский синдром. Это единственный критерий, который мне подходил. Подстраивающаяся психика, усталость, покорность и неумение защитить себя, порвать связь, уйти от насильника. Любовь всем телом и душой. – Хрипло сказал он, наблюдая, как я вытаскиваю пистолет и сажусь обратно на стул, подсвечивая дневник фонариком. —Ты же догадываешься, что последует за раскрытием всех тайн? – я наклонила голову набок. —Ты станешь такой же, как и я. Любовной до власти. До безумия. Стоит один раз попробовать, как это врезается в кожу раз и навсегда. Я же насиловал шлюх и до заражения сифилисом. Просто у меня появилась возможность навязчивого поведения. Даже после лечения осталась привычка. Привычка быть господином чужой жизни. А что с тобой будет, а? – он сглотнул, наблюдая, как я медленно перезаряжаю пистолет. — Нет, приятель. Я не страдаю навязчивой идеей власти, у меня нет порыва. Любое убийство планируется, любая игра разыгрывается долгими путями. – Я усмехнулась, прицеливаясь ему в голову. Этому врачу даже и в голову не придёт увернуться. Он в моей власти. —Я тебя люблю. – Выдохнул он, приживаясь лбом к решётке. Глаза заблестели, он был готов заплакать, лишь бы хозяйка сказала, что тоже любит его. —Я знаю. – Звук выстрела прорезал на секунду звенящую тишину, тело с глухим стуком упало на разбитую напольную плитку. Я встала, откладывая дневник на стул. Ловить того, кто преподавал тебе основы психиатрии, основы личности – проще простого. Ловить тогда, когда ты знаешь, что ему нужно, что он будет делать. Я начала всю эту игру, я её же и закончила. Взяв дневник, перелистнула на самую первую страницу, где аккуратным, немного дрожащим почерком были выведены буквы: «Никогда не мог поверить, что какая-то жалкая пара слов может так ранить мою душу, что эта боль заставит вспомнить меня всё, что когда-то было. Она назвала меня трусом, назвала зависимым дураком. Даже не ответила взаимностью на мою любовь. Наверное, это и заставило меня желать её ещё больше. Заставило меня желать обладать её душой, телом, её разумом, ей всей. Девчонка, проходящая подготовку в отдел криминалистики, отдел психологов... Обычная сука, отвергшая мою любовь, ну ничего. Я заставлю тебя меня полюбить». — Да, ты прав, насилие бывает не только физическим… Мой мёртвый раб. Я покачала головой. Игра окончена. *** — Здравствуйте, телефон службы доверия, — я назвала своё имя и, чуть прикрыв глаза, вслушалась к дыханию на другом конце телефона, — как Вас зовут, как я могу к Вам обращаться? Голос раздался короткий, уставший, чуть хриплый, но как-то по нервному весёлый. Кинув взгляд в окно, я отметила, что слабые блики солнца едва-едва касаются горизонта. Значит, время сейчас чуть больше четырёх утра, время, когда тишина заполняет уши и разум, когда блики в темноте комнаты уже не кажутся свидетелями страшных мыслей. Но и не время, когда свидетелем станет солнечный блик. — А я не знаю, как меня зовут. Я не знаю, кто я, что я и зачем. Прерывистый выдох. — Вы же должны отговорить меня от такого шага, да? — голос дрожит, как и сам человек на другом конце провода. — Вы ж уже сразу думаете, что раз я хочу шагнуть, то я уже всё — биомусор, слабый и бесхарактерный человек. Только, — смешок, — не надо мне говорить о ценности жизни! Мне каждый раз об этом говорят, что надо жить дальше, жизнь не закончена, что всё решится. Но сил нет, понимаете? Нет сил! Постоянно требуют ответа за все действия, даже не мои, постоянно требуют-требуют-требуют! — человек переходит на крик, и в его голосе проскальзывает сильная боль, смешанная с долей отчаянья и усталости. — Но ведь никто не обязан принимать меня и слушать, — смешок и всхлип, — а сил нет… Нет сил стоять на ногах, но надо. Быть может, он сломлен, подавлен, он рвётся куда-то из оков, стараясь быть живым. Но его не слышат. Его слова проскальзывают мимо слуха и сознания других людей. Они, быть может, не слышат боли где-то в самой глубине его души, его сердца и сущности. Порой, когда всё-таки звон в ушах от постоянных слов пропадает, наступает самое страшное. — Что Вы слышите, когда погружаетесь в тишину? Короткий смешок, а потом слишком неестественное дыхание, словно человек перестаёт дышать, но старается схватить воздух ртом. Он хватается за жизнь. Он хочет жить. — Не знаю… — шепот, — не знаю, не знаю, не знаю! Я ничего не знаю! Голоса в голове всегда говорят, что у меня есть обязанности, что надо их выполнять. Хочу — не хочу, а плевать. И когда отказываюсь — на меня злятся, мне отказывают в тепле и общении. И опять чувство вины, мне же не жалко, а им будет в радость. Но… —… Но это утомляет, хочется сбежать от боли, хочется уйти от всего того ада, что есть в самой душе. И кажется, что ад теперь в реальности, вот он, яркий и обжигающий, — я говорила медленно и тихо. — Да, — какой-то обречённый выдох, если бы не звук шуршания голоса, то я бы подумала, что человек просто положил трубку. — Ад здесь. А у меня нет сил вставать. Каждый день, когда только открываю глаза, то начинается крик и ор со всех сторон, обязательство-обязательство-обязательство. Засыпать и просыпаться под звук требований, под звук того, что нельзя раскисать и показывать свои чувства, ведь ими можно обидеть человека, заставить его чувствовать себя плохо. Опять короткий всхлип, и что-то теплое касается голоса, но слабо-слабо. — А говоришь, что плохо и хочется тепла — отворачиваются, мол, надо заслужить и так ничего не делаешь, чтобы к тебе хорошо относились. — И когда наступает тишина, то в голове звон от этих требований. А потом, когда они затихают, в тишине раздаётся немая боль, которая тихо плачет, как маленький ребёнок, забившийся под стол, когда родители ругаются. — Нет, сжавшись в комок, стискивая руки и сжимая щёки, чтобы перестать чувствовать страх, стыд и ответственность за всё это. А потом уже, когда всё казалось бы встаёт на свои места. Руки… По всему телу руки! И касаются не как родительские, а другие, чужие. Черт, — на другом конце раздаётся тихий вой и кряхтящий кашель, а у меня всё сжимается внутри, — простите, я не намеренно. Честно, п-п-п-просто как-то… Простите, я нечаянно, мне стыдно, что гружу Вас своими проблемами. Смешок.   — Просто боль рвётся наружу, а это всё то, что снится в страшных снах на рассвете, — не задаю вопроса. — И хочется прервать эту череду боли, стыда, страха и ужаса, ощущения, словно никому не нужен ты, как человек. Хочется своей смертью хоть немного получить хоть какого-то внимания, веруя, что с того света можно будет увидеть хоть что-то. И всё это на рассвете… — Да, на рассвете, — человек на другом конце немного кашляет и обессилено выдыхает, — когда уже не ночь, но и ещё не утро. И так сложно выжить в эти часы. В темноте как-то проще прятать свои чувства, в ней слышится постоянно что-то, а с утра уже нельзя, там уже новый день. А в это время… В три часа ещё можно справиться с бессонницей, если выпить что-нибудь из успокоительного, а в пять — можно выйти на пробежку и вновь улыбаться. А это время… Замолкает, видимо, покачиваясь на месте от усталости и бессилия, беспомощности. — А в это время хочется шагнуть вниз, разбиться насмерть, чтобы никого больше не смущать и не тревожить своим существованием. И не из мести другим. А из потребности быть услышанным, понятым и принятым, чтобы вновь ощущать близость и глубинные чувства. Раздаётся интенсивное шуршание головы, а потом и череда коротких всхлипов, за которыми идёт рыдание и крики боли. Это не просто крики истерики, это голоса боли, голоса того, что ломается внутри, что-то глубинное и трепетное, что так рвётся жить, стремиться к свету и теплу. И пусть оно уже сломало крылья и кости, пусть оно хрипит от крови в горле, но она старается выжить, только пусть хоть кто-то скажет, что можно выжить. — Я…я…я… — вой, — мне страшно. Это сказано шёпотом, едва различимым и просто отчаянным. Вновь взглянула в окно, солнце постепенно вставало, касаясь уже дорог и стволов деревьев. — Твой страх нормален, это действительно страшно. Не чувствовать любви, быть испуганным и потерянным человеком, который постоянно всем должен, который постоянно живёт в напряжении и постоянном обязательстве. Ведь кто-то говорил, что есть обязательство жить, что-то делать и создавать, рваться вперёд, соответствовать, быть лучшим. Свистящее дыхание, и горькое скуление и хрипы. — Я не хочу соответствовать… — сдавленные слова, произнесённые немного гулким голосом, — я хочу быть собой. Я хочу, чтобы перестало болеть… Смерть… — Может, я смогу предложить тебе другой вариант? Может, придёшь ко мне? С рассветом, когда будет начинаться новый день, мы встретим его и шагнём дальше. Где ты сейчас находишься? — Дома, в тихом доме, все спят, а я сижу на балконе и смотрю на асфальт. — Скажи, как тебя зовут? Имя мягкое и спокойное, как уже и спавшая буря эмоций. — Давай мы с тобой встретимся по адресу, — называю адрес и на всякий случай упоминаю, что нас можно найти в интернете, «телефон службы доверия», — мы с тобой попытаемся сделать так, чтобы не болело. — Уже рассвет, — человек на другом конце вяло произносит слова, в них чётко слышится сонливость, — я пойду спать, а потом… Может, будет не так больно?

И короткие гудки на другом конце телефона. И вправду, уже рассвет, время давно перевалило за утренние сумерки, ржавое солнце постепенно начинало вставать и освещать город. Я не знаю, что сделает этот человек с собой. Шагнёт, но куда? Прикрыв глаза, выдохнула. Говорить, что надо жить? Это глупо и бессмысленно, пока человек сам не захочет выжить и сделать шаг к другой жизни. Страшно, стыдно, но в такие моменты рядом может быть тот, кто поможет шагнуть дальше, выжить на пути к новой жизни. Не обязательство жить, а решение жить и быть живым. Не обязательство не расстраивать, а искреннее желание души быть собой. Но всё равно, я понимаю, почему четыре утра. В это время тишина заполняет уши, от неё хочется сбежать куда-то далеко и ощутить долгожданный покой. И чтобы свидетелем смерти не стали ночные тени или блики солнца. Примечания:В рассказе использован текст песни группы Артерия - Убийца