Он тоже умеет делать больно

***

— Отойди от меня! — орет Сынмин, швыряя в Минхо мокрую майку. — Чего ты заладил? И хватит орать. Минхо следует за ним с меланхоличным выражением лица, Чанбин же осторожно крадется следом в самом конце и старается не отсвечивать. — Ты схватил меня как собачонку за горло и откинул в сторону, это, по-твоему, нормально? Минхо фыркает, а Сынмин просто сатанеет от этого. — Ты делаешь мне больно, Минхо. Ты бьешь меня, толкаешь, хватаешь и отпихиваешь с дороги, как будто я мусор под ногами. Ты груб со мной, груб абсолютно всегда и в любой ситуации, но сегодня ты превзошел сам себя. — Хватит драматизировать, да и разве тебе не нравится, когда тебя берут покрепче? Чанбин знает, что Минхо имеет в виду, и застывает на месте, потому Сынмин, вращая глазами, наконец замечает и его тоже. — Вы охуели, вы оба! Ты тоже, Бин, можешь там к стеночке не прилипать, ты выкрутил мне руку так, что у меня до сих пор сустав болит, а из-за тебя, Минхо, у меня синяки на шее и мне сложно дышать. Вы перешли все границы, серьезно, вы относитесь ко мне как к игрушке. — Прости, Сынмин-а, я не хотел сделать тебе больно, но мы играли, и я просто вошел в азарт. Я применил силу не специально, просто слишком крепко схватил, мне правда жаль. Чанбин оправдывается, потому что это именно то, что он чувствует — он не хотел калечить Сынмина, он и правда просто заигрался в соревнования. Но Минхо продолжает стоять на своем. — Это была всего лишь игра, Сынмин, мне нужно было убрать тебя с дороги, в такой ситуации любой метод оправдан. Сынмин застывает, его лицо превращается в камень, а стриженная челка больше не скрывает взлетевшие вверх брови и вытаращенные глаза. — Мин-и, пожалуйста, давай успокоимся, — начинает Чанбин, как будто чувствуя наступление бури, но Сынмин кривится и мотает головой. — Нет. Этого достаточно. С меня хватит. Я больше не хочу в этом участвовать, мы расстаемся, — Сынмин смотрит исключительно на Минхо, но дверь своей комнаты захлопывает перед носом их обоих. Брови Минхо взлетают вверх, он выдыхает и идет в свою комнату. Чанбин ошалело стоит посреди коридора и не знает, в какую сторону ему кинуться, потому что ему надо успокоить Сынмина, но и Минхо привести в чувство тоже надо. Он мечется несколько минут и все-таки следует за Минхо. — Зачем, хен? Просто зачем? — А разве он справедлив? — вдруг взрывается злобой Минхо, — он не дает мне спокойно жить, он разъедает меня своей ревностью и непрекращающимися упреками — где я был, почему так долго гулял, что за фотки, почему опять тусовался с Джисоном. У него три тысячи претензий ко мне, и знаешь, единственное время, когда он затыкается? Когда я его трахаю так, что он головой о стену бьется. Вот тогда он молчит, вот тогда его не мучают вопросы, а что, а где и почему. Я не груб с ним, просто он по-другому меня не воспринимает. И сегодня мы же просто, блять, играли в бассейне, ну толкнул я его и что? Он же не ребенок, чтобы ныть после каждого тычка, боже! — Минхо, это было слишком, — тихо говорит Чанбин, следуя за парнем в душ, в который тот, совершенно не стесняясь, залезает и манит за собой Чанбина. — Нормально все было, — Минхо берет губку, пенит ее и начинает ласкового проходиться по спине и плечам Чанбина. И Чанбин чувствует, что через пару минут ему в бедро упирается чужой стояк, но качает головой и отодвигается — они не будут трахаться, пока не разберутся с проблемой Сынмина. — Это ведь не первый раз, — упрямо тянет Чанбин, — ты реально стараешься его задевать, и в последнее время это больше не выглядит как ваша классическая динамика разведенной парочки. Ты оскорбляешь его, толкаешь и бьешь. Не шлепаешь по заднице, а вот реально бьешь. Я видел, как ты зарядил ему по спине во время танцевальной практики. — Он плохо старался, — бурчит Минхо, опуская взгляд. — Но это не выход! Серьезно? Бить его? За то, что он переживает, ревнует и боится тебя потерять? Это насилие, хен, так нельзя, так просто нельзя. Они вылезают из душа и валятся на кровать Минхо, и на его очередные попытки обняться и притереться Чанбин отвечает строгим взглядом и показательно отстраняется. — Я устал, Чанбин, — тянет вдруг Минхо, — устал, что он вспоминает обо мне, только когда происходит что-то, что, по его мнению, негативно сказывается на наших отношениях. Если я молчу, не пишу и не звоню, а просто существую, его все устраивает. Стоит мне с Хан-и в кафе выбраться, так он поднимает крик на всю компанию — как же я посмел. Так и посмел, я делаю то, что мне приносит удовольствие, не моя вина, что он перестает входить в этот круг. — Так поговори с ним. — О чем? О том, что даже если он меня потеряет, у него останешься ты? Чанбин замолкает. Минхо никогда его не упрекал и, по сути, сам к ним и привел, но фактически изначально в отношениях состояли именно Минхо с Сынмином. — Если ты сейчас так пытаешься сказать, что дело во мне… — Я не пытаюсь. По двум причинам — это бессмысленно и это правда. — Хен! Чанбин вскакивает на постели и смотрит возмущенно, но Минхо только цыкает на него. — Думаешь, я не знал, как он на тебя смотрит? Думаешь, не видел, что он заинтересован? Я решил сыграть на опережение и сам предложил вам поиграть в любовь на троих. И да, ты мне нравишься, без шуток, я очень рад, что мы вместе, но я сделал это исключительно ради Сынмина. Просто чтобы ты знал. А вместо того, чтобы испытывать ко мне благодарность, он уже не знает, какой повод для нового скандала выдумать. Они никогда не говорили об этом. На самом деле ни разу не затронули эту тему, потому что все их обсуждение сводилось к вопросу — «как дальше», а не «почему». И Чанбин вдруг понял, что он реально не знает — почему? Почему Минхо однажды принялся его соблазнять, почему потом толкнул в объятия Сынмина и прошептал, что они могли бы попробовать все вместе. Он был так ошеломлен происходящим, что только и успевал решать возникающие по ходу проблемы, толком вообще ни о чем не думая и не анализируя. Он хотел быть с ними, и они отвечали взаимностью. Раньше этого было достаточно. И сейчас Чанбин впервые осознает, что, возможно, Минхо притащил его в их с Сынмином отношения не потому, что они оба этого хотели, а потому, что этого мог хотеть кто-то один, а второй просто дал ему желаемое. И эта молчанка, это игнорирование важных обсуждений предсказуемо играет с ними злую шутку, хоть и спустя уже довольно приличное количество времени. — Если это была исключительно твоя инициатива, ты не можешь обвинять Сынмина. Ты хоть на секундочку задумался о том, что он, возможно, не хотел, чтобы я присоединился к вам? Что он уступил тебе? Что он думал, что уступает твоим желаниям? Это, знаешь ли, объясняет его нынешнее поведение — вдруг он боится, что ты четвертого к нам притащишь? Минхо кривится и отворачивается, злобно желая ему спокойной ночи. — Хен, давай, пока не решим все между нами тремя, вдвоем тоже спать не будем? — Ты тоже меня бросаешь? — шипит Минхо. — Я не буду с тобой спать, пока мы не помиримся с Сынмином. И я не буду изображать счастливую парочку, пока ты перед ним не извинишься так, чтобы он твои извинения принял. Чанбин лежит и пялится в потолок, пытаясь хоть немного собрать мысли в кучу и решить, что им делать дальше. Им всем. Потому что Сынмин, хоть и орал в основном на Минхо, но наверняка Чанбина к нему присовокупил, и его заявление о расставании вообще не было похоже на шутку. А Минхо ведет себя так, будто бы все нормально, это совершенно обычный вторник — завтра они все проснутся и все будет хорошо, они обнимутся, запрутся в чьей-то комнате и устроят секс-марафон. А еще Чанбин жалеет и о собственной грубости, потому что, положа руку на сердце, он не стал бы хватать так других, но просто с Сынмином их общий уровень стеба был всегда так высок, что он даже и не подумал, что перегнет палку. Станет ли его слушать Сынмин? Или в своей ярости пошлет к черту их обоих раз и навсегда? А что Минхо? Он придет в себя и осознает, что произошедшее не было ничем хорошим и со стороны тоже таковым не казалось? Когда он схватил Сынмина за шею, Чонин выглядел таким напуганным и даже Чан спросил в чем дело. Минхо ответил, что все просто прекрасно. Интересно, у Минхо в голове все правда просто прекрасно? Чанбин вдруг слышит тихие всхлипы. Он ошарашенно поворачивает голову и понимает, что Минхо тихо и, явно сдерживая себя, рыдает в подушку. Черт возьми. Все-таки ни для кого из них прекрасным это не выглядит. Чанбин лежит и молчит достаточно долго, пока истерика Минхо не затихает и он не проваливается в сон. Тогда Чанбин встает и тихонько выходит из его комнаты, чтобы пойти к Сынмину. Он готов умолять Сынмина впустить его, но тот делает это вполне спокойно и с первого раза. — Мин-и, прости меня. Я правда не хотел жестить. Я никогда бы не сделал тебе больно специально. Сынмин молча кивает и хмурится. Он молчит, будто игнорируя Чанбина, и это начинает так беспокоить, что у Чанбина начинают трястись руки. — Можно я останусь у тебя? Когда ты сказал, что мы расстаемся, ты имел нас всех втроем? Сынмин кивает, и непонятно, это ответ на первый, второй или оба вопроса. Он надувает щеки, расхаживает по комнате еще немного и наконец садится на кровать, выдерживая приличное расстояние от Чанбина. — Мы трое. Нас втроем больше нет. Но вы, если хотите… — Я сказал Минхо, что пока мы не помиримся, между нами ничего не будет, и он, очевидно, воспринял это как расставание. — А ты это и имел в виду? — Не знаю. Он… злится. Считает, что ты его совершенно зря подозреваешь и ревнуешь к каждому столбу, что ты несправедлив с ним, и это, очевидно, принижает его достоинство. — Не зря, — резко выдохнул Сынмин. — Только не начинай. — Ты же тоже это видишь. Ты же видишь, Бин. Минхо кружится вокруг Хана, Хан кружится вокруг Минхо, и иногда они это делают одновременно, иногда по очереди, но там явный интерес, причем со стороны Минхо больший. — Зачем ему это? Ты правда считаешь, что ему не хватает нас? Чанбин с сомнением изгибает бровь. Эмоционально Минхо действительно мог бы привязаться к другим, но сексуально… Секс втроем, по мнению Чанбина, это какой-то совершенно иной уровень, и после того, что было между ними, Чанбин сомневается, что ему когда-либо будет так хотеться одного человека. Что ему будет хорошо с одним человеком. Секс втроем перевернул его представление об удовольствии и разделил жизнь на до и после. И он весьма сомневается, что Минхо готов это потерять или променять на что-то другое. — Минхо всегда был таким. В нем всегда присутствовала жестокость, но он ее успешно подавлял и умел раскрывать свою заботящуюся милую сторону. Но со временем становится все хуже и хуже. Мы все уже двигаемся к тридцати, а он меня притесняет так, как школьникам и не снилось. А теперь это перешло и в физические проявления. Я почти привык, что в постели он меня как в ежовых рукавицах держит и, извини за прямоту, дерет как суку. Это можно понять, ну предпочтения у человека такие. Я никогда не имел собственных фантазий, так что, как ты мог заметить, с удовольствием помогал воплощать ваши, и эти все его дергания за волосы, шлепки, пощечины — все это воспринимал как часть сексуальной игры. Но когда то же самое происходит вне постели и сопровождается фразами типа «убирайся, уйди с дороги, вон, кыш» и так далее, по-твоему, это нормально? — Нет, — Чанбин качает головой, он и в постели не особо-то любил, когда Минхо уж совсем начинал на них давить. — Я не понимаю, зачем он это делает, не знаю, за что мстит. Но я не могу это терпеть дальше и не буду. — Я не знаю, что мне с вами делать, — шепчет в темноту Чанбин и вздрагивает от того, что Сынмин прикасается к нему, обнимая. — Еще раз руку мне вывернешь, я тебя изничтожу, — говорит он, касаясь губами мочки уха. — Прости меня. — Прощаю, но я предупредил. — Я могу остаться с тобой? — Можешь, когда я вопил о расставании, я все-таки не имел тебя в виду. — Он одумается, Сынмин, обещаю, он одумается. — Спи, — Сынмин целует его в загривок, обнимает и затихает.

***

Утром все, помятые и сонные, слоняются по домику и пытаются спешно собрать свои вещи. Чанбин выходит из комнаты вместе с Сынмином как раз в тот момент, когда к ним направляется Минхо. Тот застывает на месте, очевидно осознав, что Чанбин ушел ночью не к себе, а к Сынмину, и тот его никуда не выгнал. Минхо делает шаг в их сторону и уже открывает рот, чтобы что-то сказать, но Сынмин внезапно быстро срывается с места и проносится мимо Минхо, так сильно задев его плечом, что того слегка отбрасывает в сторону. Минхо моргает и смотрит на Чанбина так, будто просит помощи. — Ты с ним спал? — выдает он в итоге с нотками обвинения. — Да, просто спал. — Но с тобой он не расстался. Чанбин отрицательно качает головой. — То есть вы собрались дружить против меня? — Хен, пойди извинись. Поговори с ним. Сынмин не дает с собой разговаривать ни за завтраком, ни после него. Когда через несколько часов их запускают в одну большую машину, Минхо хлопает по сидению рядом с собой и зовет Сынмина. Тот игнорирует и явно пытается пройти мимо, но Минхо хватает его за запястье и тянет к себе. — Мне больно, Минхо! — говорит Сынмин так громко, что застрявший в дверях Чан тут же запрыгивает внутрь, а с улицы на них недовольно косится менеджер. — Что у вас опять такое? — тон Чана строгий, совсем не похожий на его обычное обаятельное заигрывание, так что Чанбин ежится и, так же как и сидящий рядом Хенджин, пытается уменьшиться в размерах. — Минхо делает мне больно, — еще громче отвечает Сынмин, — и это не в первый раз. Периодически он меня бьет, и я просто хочу заявить, что я не хочу сидеть с ним рядом. Именно по этой причине. Лицо Чана в этот момент такое, что Чанбин просто закрывает глаза рукой. Он слышит безэмоциональное «на выход», обращенное явно к Минхо, а когда они покидают салон и Чанбин наконец открывает глаза, то обнаруживает Сынмина сидящего позади вместе с Чонином. Сынмин выглядит спокойным и о чем-то тихо переговаривается с озабоченным макнэ. Что ж, если Сынмин хотел начать давать отпор Минхо, то он явно начал с удара под дых. Когда Чан с Минхо возвращаются, на последнем просто лица нет. Чанбин с болью разглядывает его застывшее лицо, его приоткрытые губы, которыми он хватает воздух, его печальные глаза, смотрящие в одну точку и наполняющиеся влагой. Сложно сказать, что подействовало на него сильнее — слова Сынмина или выговор от Чана, но теперь Минхо выглядит таким разбитым и несчастным, каким вчера даже Сынмин не выглядел. Чанбин хочет к нему подойти, хочет обнять, прижать к себе и поцеловать в висок. Хочет. Но он этого не сделает. Сынмин все еще здесь, и то, что он занят разговорами с Чонином, не значит, что он не следит за ситуацией, да и сам Чанбин, как бы ему ни хотелось прямо сейчас зарыться в Минхо, прекрасно понимает, кто виноват на самом деле. Сынмин может быть сколько угодно приставучим и надоедливым, но он никогда не переходил черту, ни в словах, ни в действиях. А его ревность… Что ж, он считает, что для этого есть повод, и ответ на его мысли насилием явно не оправдан. Поэтому Чанбин остается на месте. Он одним глазом следит за тем, как Чан подходит к Сынмину, что-то кратко говорит, получает быстрый кивок в ответ и отходит на сидение к Феликсу. Чанбин вздыхает. Последним в машину залезает Хан и радостно плюхается рядом с Минхо, тут же начиная что-то громко рассказывать. Чанбин готов поклясться, что слышит тихий мелодичный смешок. Еще утро, но он уже так устал за сегодняшний день, поэтому просит у Хенджина запасные наушники и закутывается в музыку как в одеяло, надеясь как-то выдержать дорогу домой.

***

— Не так! Сынмин, что ты там изображаешь? Заново. Они танцуют один и тот же кусок уже, наверное, раз пятый, а в целом танцевальная практика идет, кажется, уже третий час. Все устали настолько, что уже просто не спорят. Но не Сынмин. — Сынмин! — Минхо поворачивается к нему с тихой мольбой в глазах, видно, что даже он устал и уже не хочет обращать внимание, но просто не может смириться с тем, что кто-то неидеально танцует свою партию. — Ну что опять? — равнодушие в тоне Сынмина можно нарезать порционно. — Ты не дорабатываешь, — тихо отвечает Минхо. — А зачем? — Боже, — Феликс и Хенджин синхронно валятся на пол, предвкушая долгий спор. Через мгновение к ним присоединяется Чонин. — Зачем? Что значит «зачем»? — Минхо хочет держать дистанцию и пытается это делать уже неделю, но видно, что его начинает крыть злость. — То и значит — зачем мне стараться идеально делать движения, если меня не видно? Мы стоим клином, ты в центре, а я в третьей линии ровно за тобой. Меня не видно ни спереди, ни с боков. Что я там изображаю, не разглядит даже фанкам. Поэтому я повторяю вопрос — зачем мне танцевать так же потрясающе, как ты, если меня никто, вообще никто не увидит? Ты же нарисовал эту расстановку, ты определил меня назад и спрятал за собой, очевидно, имел в виду, что я самый некомпетентный в танце. Так дай мне расслабиться и слабо дергать в такт ножкой. — Сынмин… Минхо смотрит широко раскрытыми глазами и беспомощно оборачивается на Чана. Он сейчас такой маленький и потерянный, что Чанбин с силой закусывает губу и сжимает кулак — он дал себе обещание в открытое противостояние Сынмина и Минхо не влезать. Он, правда, считал, что помощь будет нужна Сынмину, но, как видно, тот прекрасно справляется и сам. Чан молчит, тяжело дышит, уперев руки в колени и всем видом показывает, что это проблема Минхо. Они еще в самом начале договорились, что в зале для танцев Минхо главный и его слово — закон, это же, по мнению Чана, означает, что и проблемы Минхо должен решать сам. А еще и Чанбин, и Минхо это прекрасно знают — Чан все равно бы вмешался, если бы думал, что Сынмин перегнул палку и откровенно не прав. Но Чан продолжает молчать, а значит… — Что? Я болтаюсь позади всех с тех самых пор, когда за хорягу стал отвечать ты, а не хореограф компании, когда ты стал распределять партии и самостоятельно делать расстановку. С тех самых пор моих танцев никто не видел и вперед я выхожу, только чтобы что-то пропеть, а потом бегом назад, чтобы не дай бог не увидели. Раньше я бывал в центре и у меня был повод для стараний, но сейчас, извини, — я не буду выпрыгивать из себя и выплевывать легкие в потугах только ради того, чтобы твоя перфекционисткая душа была счастлива. Мы же команда, так? Так вот с каждого по возможностям, а я, как ты верно определил пару лет назад, — танцевальный бездарь, вот и нехер с меня требовать невозможного. Минхо отворачивается и закрывает рот рукой, его ноздри раздуваются, и он смотрит так отчаянно, и не заметить слезы в его глазах может только слепой. Он молча выходит из студии, и пока Чанбин думает, что ему со всем этим пиздецом делать, Чан тихо говорит: — Ну, очевидно, у нас перерыв. Отдыхайте пока. Чан идет за Минхо сам, а Чанбин все-таки подходит к Сынмину. Тот смотрит резко, но его взгляд смягчается при виде Чанбина.

***

Вечером, почти в ночь, Сынмин приезжает к нему в общагу и на немой вопрос отвечает: — Хан-и приперся к нам и, извини, я не намерен слушать, как он его утешает. Чанбин вздыхает, но ничего не говорит, у них огромные проблемы, и их было бы явно меньше, если бы Минхо пошел разговаривать с Сынмином, а не запирался бы в своей комнате с Джисоном. Но кто он такой, чтобы раздавать советы. Сынмин идет в душ и по привычке через десять минут орет, чтобы ему принесли полотенце. Чанбин заходит к нему, отфыркивается от клубов пара и видит недовольного и явно расстроенного Сынмина в душевой. — Сделаешь мне массаж головы? Я хотел попросить Феликса, но не захотел, не смог остаться там. Чанбин кивает, быстро раздевается и залезает к Сынмину в кабинку. Он берет свой шампунь, мылит его, наносит Сынмину на голову и осторожно начинает массировать. Это их ритуал, к нему их приучил Минхо. Чанбин тяжело вздыхает, вспоминая, что раньше они любили купаться вместе, по двое или в частной кабинке в сауне — все вместе. Это было приятно и интимно, в такие моменты не хотелось говорить словами, только прикосновениями. Чанбин касается, надавливает и гладит, Сынмин высокий, так что ему приходится подойти ближе и непроизвольно тянуть его волосы и голову назад. Через какое-то время он понимает, что возбужден и упирается в Сынмина членом. — Черт, извини. Он отходит и берет в руки лейку и аккуратно смывает с Сынмина пену, а потом помогает вылезти и вытереться принесенным полотенцем. Уже в комнате, когда они валяются в кровати, Сынмин, лежа от него чуть поодаль, внезапно тихо говорит: — Я был бы не против на самом деле. Мне этого не хватает. Он говорит «этого», а не «вас», и это одновременно и отчего-то колет, и греет душу. У них давно не было секса, или, по крайней мере, у Чанбина не было секса ни с кем из них. Они летали в Америку, отработали адское расписание там, а потом вернулись и начали снимать Коды, и вышло то, что вышло. Чанбин не знает, был ли Сынмин с Минхо, пока их не засунули в клятый бассейн, но он сам не был ни с кем из них, и он скучал. Он и сейчас скучает, и одной этой фразы достаточно, чтобы, забыв обо всем, притянуть Сынмина к себе. Он старается не думать, как это выглядит со стороны, а Сынмин молчит. Он целует Сынмина, растягивает пальцами, а потом толкается внутрь — это всегда, всегда, адски горячее, волнующее ощущение, то, как его член растягивает всегда узкого, тесного Сынмина. Он не знает, как на самом деле хочет Сынмин, потому что он сказал правду — он всегда исполняет желания других, но сейчас он заглядывает ему в глаза и спрашивает: — Хочешь, мы сделаем что-нибудь особенное? Что-то для тебя? Они лежат на боку, и Сынмин оборачивается к нему, замирая, а потом неуверенно кивает. — Можно я буду сверху? Минхо не нравится, что я слишком медленный, но… Чанбин трясет головой и затыкает его поцелуем, он чувствует, что Минхо сейчас здесь лишний, хоть и испытывает перед ним вину. — Мне все нравится, — шепчет он, ложась на спину и опираясь на изголовье кровати, разглядывая, как Сынмин перебрасывает через него ногу, беря его член в руку, и направляет в себя. Сынмин и правда двигается неспешно, но он изгибается так красиво в попытках поймать собственное удовольствие и стонет так отчаянно, когда ему наконец удается найти членом Чанбина свою простату. — Ты невероятный, — шепчет ему Чанбин, и, когда у него не остается сил терпеть эту пытку, он подхватывает Сынмина под бедра и врывается в него в быстром темпе, заставляя громко стонать и всхлипывать. Они перебудят все общежитие. На их счастье дома только Хенджин, и он на всякий случай всегда ходит в наушниках. Сынмин забрызгивает ему живот спермой, стоит только коснуться его члена рукой. Он ругается и причитает, сжимаясь так сильно, что Чанбин с трудом делает несколько толчков, прежде чем чувствует собственный оргазм. Он быстро стаскивает Сынмина с себя и бормочет: — Пожалуйста. Он не надеется, что только что кончивший Сынмин его поймет, но захлебывается стоном, когда влажные губы обхватывает головку, а горячий язык проходится по щели. Чанбин кончает ему в рот так, как любит больше всего, так, как никогда не делал с Минхо, потому что он отчаянно не желал пробовать чужую сперму на вкус. Чанбин не обижался, но это чувство, которое мог ему подарить только Сынмин, было таким охуенным и таким личным, что он благодарно стонет и тащит Сынмина за шкирку к себе, чтобы просто вылизать его рот. Он тоже иногда бывает груб и не сдержан, и ему тоже иногда от возбуждения закладывает уши так, что он не слышит, что там говорит партнер, но после него Сынмин неизменно выглядит заебанным в самом лучшем смысле этого слова. Он и сейчас такой, тяжело дышащий, мокрый от пота, слюны и спермы, падает на кровать рядом и таращится в стену. — Кажется, мне снова нужен душ, — выдавливает он из себя спустя некоторое время, и Чанбин фыркает — называйте его грязнулей, но он никуда не пойдет, для таких случаев в столе всегда лежат влажные салфетки. — Мы ведь не изменяем ему, правда? — все же обеспокоенно спрашивает Чанбин, когда недовольный Сынмин все же выпинывает его в душ. — Мы с ним расстались, мы оба, так что, очевидно, нет. В голосе Сынмина твердость, переходящая в жестокость, и Чанбин не решается продолжить разговор дальше. Он не чувствует такой уверенности, но спорить не спешит, в конце концов за все время Минхо так и не нашел возможности поговорить.

***

Чанбину хочется прикрыть уши руками и не слушать. Сынмин с Джисоном склонились над листочком с текстом и распределенными партиями и очень громко спорят. Чересчур громко. Чанбин бы желал свалить и не слышать, но, вообще-то, у них запись в самом разгаре и стафф не оценит его отлучек. — Ты посмотри, сколько у него партий, — возмущается Сынмин, — хук, прехук, второй прехук, он еще и танцует центр естественно везде просто. — Да ладно, это же Чан распределял, попробуй ему скажи, что он не прав, и он сожрет просто всех. Я не стану рисковать, так и знай. — Я тебе говорю, посмотри сам, Джисон, я не преувеличиваю. Джисон наконец берет листочек и вчитывается. Какая ирония судьбы, думает Чанбин, заметив застрявшего именно в этот самый момент в дверях Минхо. — Реально дохуя. Не, а чего так много-то? Подожди, а у тебя сколько? Сынмин, увлеченный только спором и Ханом, ничего вокруг не видя, тыкает пальцем куда-то в записи. — И это все? Серьезно? Чан там перепил что ли? Или переработал? — И это не в первый раз, заметь. — Он, наверное, забыл, что Минхо танцор, вообще-то, может, он просто имена перепутал? Ну знаешь, быстро печатал, думал о тебе и вписал его? Просто я не знаю, как это иначе объяснить. Здесь реально слишком много Минхо там, где должен быть ты. — Я о том же! Это можно как-то исправить? — Ага, сам иди к Чану в ноги кланяйся. Все что я могу, это ну не знаю, песню лично для тебя написать, хочешь? Минхо запрокидывает голову, жмурится, разворачивается и убегает прочь. Чанбин не выдерживает и идет следом. Он видит, как Минхо быстрым шагом идет по коридору, петляет по лестницам, пока не забивается в какой-то уголок, где никого нет, и просто не спускается по стеночке вниз. Плачущий в компании айдол. Даже если кто-то увидит, никому нет до этого дела. Чанбин подходит и встает рядом. — Теперь ты знаешь, что он тоже умеет делать больно. Простая констатация факта, мысль, которая крутилась на языке Чанбина какое-то время. Сынмин и правда всегда пытался подстраиваться под них, сколько бы в нем ни было колючек, в итоге он всегда уступал, по крайней мере Минхо точно. А теперь Минхо попал в список людей, к которым Сынмин не проявляет пощады. И это столкновение с реальностью оказалось для Минхо губительным. — Он всегда делает мне больно, — едва шепчет Минхо. — Ты поговорил с ним? Извинился? Серьезно, Минхо, уже месяц прошел, а ты так и не смог достать язык из жопы и сказать — прости, мне жаль, что я тебя оттолкнул? Минхо качает головой, слезы капают на идеально вылизанный пол, а Чанбин правда не понимает. — Что с тобой не так? Я же вижу, как тебе больно каждый раз, когда он начинает наезжать или наоборот игнорирует тебя. Неужели ты и правда хочешь потерять нас? — Вас? — Минхо усмехается, — я потерял его уже давно, когда притащил тебя в нашу постель. Чанбин вспыхивает за секунду и уже готовится заорать, но слова застревают в горле. Теперь жестокость Минхо обрушивается на него. — Зачем, Минхо? — Я и сам не знаю, это было забавно в начале. Ты горячий как пиздец, и трахать тебя одно удовольствие, но то, как Сынмин одновременно изнывал и от ревности, и от желания подставить тебе жопу, было уморительно. Он так много и с такой отдачей никогда не трахался со мной раньше, но, когда я только тебя привел — его как прорвало. Он не говорил прямо, но, очевидно, его это задевало, хотя он же сам слюни на тебя ронял за моей спиной. Тогда я и правда думал, что все исправлю. Что я поступил охренеть как мудро — и либо Сынмин пошлет тебя нахуй и скажет выметаться из нашей постели, либо, на случай если он реально на тебя запал, ты останешься, но и меня он не бросит. Смешно, да? Он тебя не выгнал, а тот, кого он бросил — это я. — Ты играл нами, — Чанбин не может в это поверить. — Нет, на самом деле я играл только тобой. Если ты думаешь, что я не люблю его и мне плевать, то нет, я очень его люблю. Но он жестокий мальчишка, который ради меня палец о палец не ударит. А еще никак не может отвязаться от Сон-и. — Но он же, блять, и правда верит, что ты изменял нам! — орет Чанбин, — и ты ни разу не сказал твердое нет, только фыркал и закатывал глаза. Минхо смотрит на него прямо. Он все еще плачет и слезы красиво скатываются из его больших кошачьих глаз. — Боже мой, ты и правда это сделал. Чанбин отступает на шаг, и хочет заорать и пробить кулаком стену. — Это было случайно, по пьяни, и Джисон либо не помнит, либо не хочет помнить. Я не собирался об этом говорить Сынмину, я не могу это исправить, и мусолить эту тему еще больше у меня не было желания. Чанбин смотрит на него, на самого красивого человека, которого он знает, на мужчину, который в голове Чанбина все еще принадлежал им с Сынмином, а сам Чанбин принадлежал ему в ответ. И теперь он знает, что Минхо на него плевать. Это ранит, но Чанбин делает тяжелый вдох и все же спрашивает: — Ты поговоришь с Сынмином? Извинишься? — еще один обжигающий вдох и опустошающий выдох, — или нет? Минхо смотрит и молчит, и что-то внутри Чанбина ломается. Что ж, возможно, что-то также недавно сломалось и внутри Сынмина. — Ты идиот, Минхо. Сынмин бросил бы меня ради тебя, стоило бы тебе только попросить, но сейчас, зная все это, я ему не позволю. Ты его не получишь, слышишь? Он мой, и ты не сумеешь нас ни разрушить, ни разлучить. Его догоняет тихий высокий голос Минхо. — А будет ли он с тобой, точно зная, что я не вернусь?

***

Сынмин валяется в его постели, в его вещах, и играет в приставку, которую отнял у Джисона. В честной, как он сказал, борьбе. Борьба, очевидно, закончилась, как только курьер привез Джисону заказанный хитрым Сынмином набор пирожных и айс-американо. Чанбин хочет Сынмина схватить и утащить в свой темный уголок. Ему понадобилось почти три недели, чтобы разобраться в себе, разложить все по полочкам и понять — он все еще любит Минхо, но… не так, как Сынмина. Чувства, испытываемые к Сынмину, настолько оглушительны, что Чанбин и подумать не мог о том, что сможет быть с Минхо без него, но с Сынмином Чанбин сможет быть без кого угодно и на любых условиях. Но ему надо знать. Да, он все равно останется, да, он сделает все, что захочет Сынмин, но ему просто нужен ответ. Он подходит к кровати и аккуратно садится с краю, гладя Сынмина по лодыжке. — Привет, Бин, дай мне полчаса, — пыхтит Сынмин и ожесточенно жмет кнопки. Чанбин знает, что если он начал играть, то все внимание будет нацелено на игру и разговаривать в этот момент с ним бесполезно. Поэтому Чанбин молча ложится в его ногах, все еще мягко их поглаживая. Он готов ждать сколько угодно. Когда Сынмин с победным воплем наконец откидывает игрушку в сторону, Чанбин уже вовсю улыбается своим мыслям и даже не замечает этого. — Эй, темный рэпер с глупой мечтательной улыбкой, чего хотел? Чанбин переводит на него взгляд и улыбается еще шире. Он такой красивый и такой взрослый. Волосы на висках сбрили еще сильнее, и это стало похоже на настоящий андеркат, а сам Сынмин все больше напоминает рок-звезду. Все его костюмы в последнее время были черными, в блестках и заклепках, и выглядел он в них охуенно. — Я так тобой горжусь, — все же не удерживается Чанбин, потому что вопросы вопросами, но он не может не отметить, как хорош был Сынмин на ивенте Шанель. — Да ладно, я же просто пришёл, постоял, пофоткался и ушел, — Сынмин смущается, но улыбается так открыто, закусывая губы и довольно щурясь. — И ты был великолепен. — Хватит меня хвалить, я начинаю переживать. Чанбин чувствует, как улыбка сползает с его собственного лица, как бы он ни пытался, он не может смягчить свою серьезность. Сынмин, глядя на него, тоже напрягается и садится ровно. — Что случилось, Бин? — Я просто хотел узнать. Ты ничем не обязан, даже давать мне ответ не обязан, но… что ты почувствовал, когда Минхо привел меня и сказал, что мы должны попробовать втроем? — Я не сомневался ни секунды. — Потому что он так сказал? — Потому что это был ты. Чанбин рвется к нему так отчаянно, чувствуя себя так открыто и уязвимо, сжимая в объятиях, прекрасно слыша болезненный стон, но будучи не в силах себя остановить. — Ты останешься со мной? — шепчет он заполошно, гладя чужие плечи, сжимая своими ногами ноги Сынмина. — Я уже с тобой, Бин. — Да, но если ничего не изменится… — Ничего и не изменится. Посмотри на меня, — Сынмин вырывается и пытается заглянуть Чанбину в глаза, но тот не готов, не может, он боится найти там что-то, что выдерет его сердце из груди, — ну хватит, чаги-я, послушай. — Мне страшно, — честно говорит Чанбин, и Сынмин мягко усмехается в ответ. — Он не вернется. Но не потому, что не захочет, хотя может и правда не захочет, но он не вернется, потому что ему некуда больше возвращаться. Я больше не хочу быть с ним, а ты полагаю… больше не можешь, да? Чанбин кивает, он и правда скорее не может, чем не хочет видеть Минхо. Но о причинах Сынмину рассказывать не собирается даже под пытками. О своих ошибках Минхо должен был рассказать сам, и Чанбин не станет это делать за него. — Нас теперь двое. И эта та реальность, которая существует, и я хочу двигаться в ней дальше именно так. Я не просто останусь с тобой, я чертовски хочу быть с тобой. Чанбин кивает и наконец может отпустить Сынмина и посмотреть тому в глаза — там нет теней. Теней прошлых обещаний, прошлых влюбленностей. Сынмин сказал, что двигается дальше, и он это сделал, и сейчас он смотрит на Чанбина так открыто и так искренне, что Чанбин понимает: теперь они и правда только вдвоем. И это ощущается правильно. Но за их спинами равно стоит Минхо. Он не исчезнет, и Чанбин никогда не забудет, как им было хорошо — всем вместе. — Почему ты согласился? — все-таки спрашивает Чанбин, — Минхо сказал, что видел, как ты смотришь на меня, но… это правда? Сынмин замолкает и слегка отстраняется, молча глядя в пустоту и нервно облизывая губу. — Боюсь, если я скажу, то настанет твой черед думать, что я плохой человек. — Почему? — Мои претензии начет Джисона. Я стал это замечать не просто так. Однажды я заметил, что Минхо говорит о Джисоне, смотрит на Джисона, касается Джисона с тем же трепетом и чувственностью, с которой я смотрю, говорю и прикасаюсь к тебе. Я понял, что ему нравится Джисон исключительно потому, что к тому моменту мне нравился ты. Меня это разъедало изнутри. А потом вы вдвоем пришли ко мне, и он, обнимая тебя сзади и выцеловывая шею, сказал, что нам втроем будет хорошо. Я не думал ни секунды. Чанбин молча кивает, понимая, что Сынмин тоже хранил в себе офигеть какую темную тайну. А еще теперь он точно знает, что и Минхо не параноик. — Думаешь, я ужасен? — тихо спрашивает Сынмин и, получив отрицательное мотание головой, все же продолжает, — а почему ты согласился на его предложение? — Я никогда не замечал твоего интереса, клянусь, у меня даже подозрений таких не было. Но я замечал вас. И ловил себя на мысли, что не могу отвести взгляд. Если честно, сначала это было зовом плоти — я думал, что взорвусь от возбуждения, когда окажусь между вами в постели. Но потом… я привязался, к вам обоим. А потом понял, что невозможно любить двоих одинаково. Мне нравилось, когда Минхо был за моей спиной касался меня, целовал или трахал. Нравилось, правда. Но смотреть я хотел на тебя. Я понял это совсем недавно, когда анализировал собственные поступки. — Ты отказался подходить к нему сразу же, когда понял, что я не шучу насчет расставания, ты об этом? — Да. Он плакал, буквально рыдал в подушку в сантиметрах от меня, а я даже слова для него не нашел. Только и думал, как пойти к тебе, успокоить и извинится. Наверное, этот момент для меня стал точкой невозврата. Сынмин поджимает губы и отворачивается, а потом тихо говорит: — Я понял, что больше не люблю его до всей этой заварушки в бассейне. Мы были в Америке, он затащил меня к себе в номер, раздел, несмотря на то, что я говорил, что устал, и просил остановиться, и трахал так долго, что я начал то ли засыпать, то ли терять сознание. Ему было плевать. Он не мог кончить, а я не мог пошевелиться. Когда он все же ушел, я дополз до туалета и просто блевал, пока там же не уснул. А знаешь, что утром? Сынмин усмехнулся и посмотрел на Чанбина сухими прищуренными злыми глазами. — Утром, когда я выполз в холл, ты принес мне кофе и те ужасные разноцветные пончики, Феликс спросил, хорошо ли я себя чувствую, а Хенджин молча протянул таблетки. А Минхо в этот момент гулял с Джисоном по городу, кушал пудинг и делал фотки на память. И тогда я понял, что больше не люблю этого человека и, что самое главное, он тоже больше не любит меня. Что бы он там ни говорил и как бы громко ни ругался. Дело не только в сексе, или скорее вовсе не в нем, потому что, положа руку на сердце, я бы предпочел, чтобы он так безжалостно драл кого-то другого, а по Лос-Анджелесу утром пошел гулять со мной, понимаешь, о чем я? Мне доставалось все самое худшее — ярость, похоть, злость, ревность и недопонимания. И когда я это понял, тот тут же понял и кое-что про себя — во мне для него тоже ничего не осталось — только злость, ревность и упреки. Последние штук двадцать поцелуев, которые у меня были, были с тобой, улыбался я тебе, на свидания ходил с тобой, валялся в кровати, ничего не делая и просто болтая — тоже с тобой. В этих отношениях хорошее у меня было исключительно с тобой. — Почему ты не поговорил с нами сразу, как понял? — Потому что не знал, что думаешь ты? — В смысле? — Ты выглядел счастливым. В том числе и рядом с ним. Я знал, что мне не удастся уйти от Минхо и остаться при этом с тобой, поэтому я просто решил… — Сынмин вдохнул и посмотрел Чанбину в глаза. — Ты решил остаться с ним ради меня? — Чанбин не верил своим ушам. Он, конечно, за последнее время понял, что многое не знал и не замечал, но, чтобы настолько не понимать парней, с которыми он делил постель… — Я чуть не захлебнулся в попытках найти выход, сидел как каменное изваяние на интервью, два слова не мог связать. В конце концов я улетал из Америки с твердым намерением держать лицо и вести себя как обычно. Проглотить свои недовольство и обиды и быть хорошим, чтобы быть с тобой. А потом он чуть не задушил меня и я понял, что я так не могу. Каким бы он ни был раньше, он, по крайней мере, не пренебрегал безопасностью — я всегда был растянут и смазан достаточно, чтобы не нанести мне травму. Хотя бы физическую, о моей душе там явно никто не думал. Но после того цинизма, который я увидел в его глазах, пытаясь выбить извинения, я понял, что я боюсь его — что я понятия не имею, что сделает со мной этот человек, если я замну скандал и приду к нему ночью в комнату. Я не мог продолжать дальше. — Я люблю тебя, Сынмин, — мягко сказал Чанбин, притягивая его к себе и обнимая, — мы попали под этот каток из больных неравных нечестных отношений, но клянусь, я люблю тебя. Не потому, что не хочу оставаться один и сохранить для себя хоть кого-то из вас, нет. Я понял, что все, что имеет для меня значение — это ты. И я буду чертовски счастлив, если мы начнем все заново. — Сходим на первое свидание? Устроим первый секс? — усмехнулся ему в шею Сынмин. — Не смейся. Все эти глупые символические вещи — это именно то, что нам нужно. Быть до скрипа зубов романтичными и влюбленными. Почему нет? Думаю, для нас обоих это будет как исцеление. — Я тоже люблю тебя, пабо Со Чанбин, — фыркнул Сынмин, вызывая на коже табун марашек. И ему жаль оставленного за бортом человека, но Чанбин готов поклясться, что никогда раньше не чувствовал себя таким счастливым.

***