Долгая дорога из ада

Хенсу снится дом. В окне их крохотной кухоньки за пестрыми занавесками сереет предвечернее небо, все в тяжелых облаках. Близится зима. Сумерки становятся затяжными, день какой-то темный с самого утра. Хенсу сидит за столом у окна. Смотрит на птиц, кружащих у верхушек грязно-желтых деревьев. Через месяц ему исполняется десять. Его сверстники вовсю выбирают будущую профессию. Ему нравится биология, однако у матери другие планы. Полицейский, военный. Хенсу чешет нос и фыркает. Проверяет, достаточно ли густа тень шкафа, в которую он забился, чтобы скрыть очередные синяки после школьной драки. Если ему повезёт, мать их не заметит. — Голодный? Мама обернулась и смотрит хитро, не прекращая рубить в суп редис чёткими прямоугольными брусочками. У неё морщинки вокруг глаз, темные волосы выбиваются из-под платка. Не дожидаясь ответа, она отворачивается и начинает напевать мелодию из рекламы шампуня. Что-то вроде «Возьми и намыль меня скорее, намыль, намыль». Ужасно глупая песня, и ужасно приставучая. Как прицепится с утра – весь день поешь, словно дурачок. Славное время, все дома и пахнет едой. Обычно мать работает допоздна и приходит, когда Хенсу уже спит, посмотрев перед сном какой-нибудь крутой боевик. Одной непросто содержать семью, но она старается изо всех сил, Хенсу видит это. Сегодня у матери отгул и после школы она решила приготовить его любимую лапшу. Она встретила его из школы. Вместе сходили в магазин и даже купили ему новые кеды. Хенсу чувствует себя спокойно и немного радостно, словно бы Рождество уже наступило, хотя и зима-то толком не началась. По белому в царапинах покрытию стола ползёт что-то крошечное с крыльями. Мальчик приставил жучку палочку для еды: давай, лезь. Тот, правда, никак не мог взять в толк, что от него хотят, и уползал все дальше в сторону края. — Давай же, глупый жук, — поругался на него Хенсу. — Я всего лишь хочу выкинуть тебя за окно. Дурачок, зачем ты к нам залез, разве здесь есть еда для тебя? Мать обернулась. — Ай, Хенсу, ты испачкаешь палочки. Кто будет их мыть? — рассердилась она. – Дай-ка мне кимчи из холодильника. — Жуку лучше за окном, там его дом, — назидательно говорит Хенсу, но вылезает из угла, идёт к холодильнику. Открывает и достает кастрюлю с капустой. Передает матери. Та вытирает руки о передник, ласково целует Хенсу в лоб чуть повыше роста жёстких темных волос. Проводит большим пальцем по пушку почти прозрачной брови. — Ма-а-ам, — недовольно тянет мальчик и замирает. Мать видит синяки. Над скулой и рядом с челюстью. Две едва заметные полоски, но уже наливающиеся сливовым и припухшие. Хенсу молчит и смотрит в сторону. — Чжо Хенсу, несносный ты мальчишка, — произносит нараспев мать, упирает руки в бока и становится ужасно грозной. — Ты опять дрался с пацанами из параллельного класса? А-а? — Они первые полезли! Они дразнили меня сироткой! — не выдержал Хенсу, в уголках его глаз стало влажно. — Ха? Ты думаешь, драка это лучший выход? – чеканит слова мать и громко цокает языком. - Ты думаешь насилие – это то, что решит проблему? Разве ты не знаешь, что у этих мальчишек тоже есть матери? Разве ты не знаешь, как они волнуются? Хенсу стоит ссутулив плечи, придавлен к полу материнским гневом. Он знает, неумелая школьная драка – последнее дело. Ему не нравится такое бестолковое махание кулаками, без системы и знаний. Без умения. А потом - зудят ссадины и синяки, ругается директор, и к тому же, чем чаще дерёшься, тем чаще задирают. Это круг, в который лучше не попадать. Но убегать от оскорблений он не будет. Нет и нет. Жаль, что мать не хочет отдавать его в секцию. Он должен быть сильным. — Молчишь, поганец? – мать скрещивает руки на худой груди. – Откуда ты решил, что можешь быть плохим человеком и раздавать всем тумаки? Разве этому тебя учил твой отец? Хенсу неистово трёт край глаза. Отворачивается. — Он ничему меня не учил, ма. Он умер когда я был ещё совсем маленьким. Ты знаешь это. Несколько ужасных секунд подряд Хенсу думает, что мать ударит его по щеке. Но потом ее лицо стало просто очень несчастным. Уголки губ уехали вниз, словно бы на грустной маске Хахве. — Умер, - согласилась она. – А хорошо бы ему сейчас быть тут и нашлёпать по твоей наглой заднице. Она обняла Хенсу, по щеке которого уже бежала слеза. Горькая и одинокая. Мать прижала его к своему теплому фартуку с запахом свинины и кимчи. — Ты помнишь его? Своего отца? Хенсу сделал долгий выдох в мамины руки, отирающие его слёзы. Его голос тонкий и с хрипотцой. — Помню его плечи, большие. Спину. Не помню только совсем лица. Словно пятно. На фотографию смотрю и помню, а как отвернусь – сразу пятно в памяти. Они помолчали. На улице стало совсем темно и мама включила свет – люстра над столом брызнула ярко-желтым. — Мама-а, — позвал Хенсу. — Да, малыш? — Папе было не больно умирать? Мать присела на корточки, ближе к лицу Хенсу. — Он умер без боли, малыш. Странный вопрос ты задаешь. — Она утирает свои слёзы тоже и смотрит внимательно в глаза сыну. Немного думает и говорит: — Пожалуй, отведу тебя в зал единоборств господина Чо. Попробуй-ка бить людей, не нарушая закона. Хенсу замер, не веря. — Но ты говорила у нас нет денег. Выплаты банку, долги… — Мы что-нибудь придумаем. И снова обнимает. — Спасибо, спасибо! – заходится в радости Хенсу. — Я вырасту и заработаю, мама, отдам тебе все деньги, обещаю! Я стану защищать тебя! Мать смеётся и называет его дурачком. Изображение кухни словно бы двоится и течет, плавится по краю, смазывается – перед ним темная прихожая. Узкая, не повернёшься. Обои в полоску, крашенный деревянный пол с оплывами краски, вручную связанный половичок. Тоненькие полки с книгами и фотографиями – на той улыбается десятилетний Хенсу в белом добок с медалью по тхэквондо, и дальше – фото, где они втроём – на ней Хенсу всего четыре. И сам Хенсу стоит у двери, ему уже восемнадцать. В руках документы о поступлении. Мать встречает его, выходя из кухни. Бледная– ей пора на очередной гемодиализ в больницу. Она смотрит с надеждой и вопросом. В уголках ее глаз все больше морщин, а волосы уже не такие темные. Изможденная и почти седая женщина – возможно, из-за болезни. Возможно, из-за волнений за него. — Поступил? – едва спрашивает она, дыхание замирает, тонкие руки со вздутыми венами прижаты к груди. — Да, - говорит он. Кричит, танцует на месте: – Да! Да!! – и протягивает ей документы. Сверху крупно - Национальный университет Пусана, ниже - Факультет права. — Но… но… Хенсу, а как же Естественные науки? Ты так хотел, готовился. Хенсу делает дурашливое лицо и хватает мать за плечи (он выше ее уже на полфута) прижимает к груди, притворно ворчит: — Нет, посмотрите на нее. Эта женщина несносна! Сын принёс ей документы о поступлении, а она все равно не довольна! Видели такое, люди? – Он громко цокает языком. – Нехорошо, мама! Твой сын старался! Где мой праздничный торт? — Сынок, послушай, ещё есть время - может быть… — О чем ты? Зачем ты это говоришь, - спрашивает он. Мать хватается за голову, закрывает руками глаза. — Сынок, полиция - это так опасно! — Да очнись! - кричит он. - Мы живем в опасном мире! Вокруг нас ходят опасные люди! Ублюдки из школы стали ублюдками во власти: наркоторговцы, бандюганы, всякое воровское отребье. А ты не можешь пройти по квоте на операцию, потому что все квоты расхватали чьи-то сынки и родственнички. Мы живем в обществе сплошных ублюдков! Мать словно бы съёживается, отворачивается от него. Хенсу старается, кусает губы, но его уже не остановить. Он словно сошел с ума. — Да что с тобой?! Ты всегда хотела, чтобы я пошёл в полицию. Как отец! — Да, — тихо отвечает мать. — Но отец уже так долго не с нами, ты все, что осталось у меня. Ушёл бы твой отец из полиции вовремя, был бы сейчас живой, с нами! Что-то внутри Хенсу вдруг замерзает, оборачивается саднящим внутренности льдом. — Но он не с нами, мама. Папу убили в рейде по наркопритонам, четырнадцать лет назад. Да и кто бы говорил, — горько добавляет он. – Ты-то ведь тоже умерла. Оставила меня здесь одного, как отец. Оба хороши… Изображение снова двоится и он одновременно все ещё в коридоре, вторым же зрением Хенсу видит мать в белой погребальной одежде, в крематории. Ему двадцать шесть, форменные ботинки жмут. Они скрипят, когда он неловко переминается с ноги на ногу. На восковом, неподвижном лице матери глубокие желтоватые тени. Оно словно бы приплюснуто. Хенсу думает – она выглядит как другой человек, это не его мать. Гулкое тяжелое горе давит ему на плечи, в голове шумит. Где-то наверху, под высоким чёрным потолком, бьется одна и та же фраза голосом матери: “Ты изменился! Ты изменился! Ты! Изменился!” — Посмотри-ка на меня, — произносит Хенсу, он плачет. — Канун Рождества, мы должны заворачивать подарки и носить смешные носки. Вместо этого я якшаюсь с пусанскими бандитами. Наркоторговцы оплачивают мне гостиницу. Я пью с барыгами. Я сплю в доме убийцы. Я сам, кажется, убийца... Он вдруг замечает, что желтовато-белые веки матери в гробу открыты. Зрачки медленно вращаются, пока не находят его и не впиваются внимательным осмысленным взглядом. Из тощей груди матери вырывается судорожный вздох. — Ха-а, — сипит она натянувшимися губами. — Хен-су. Хен-су, — толкает ее трахея слова словно бы с усилием. Ее голова отрывается от траурного ложа, она садится среди белой накидки, хрупкая в своём кипенно-белом мертвяцком наряде. Протягивает руку и хватает его за полу пиджака сухой рукой. — Ты нашёл моего убийцу, сы-нок? А-а-а? Мать в прихожей, в другой вселенной, плачет, ее плечи вздрагивают. — Ты так изменился, так изменился. «Так изменился» — носится под потолком крематория. — «Из-ме-ни-лся!». — Нашёл моего убийцу? А-а? – мать рывком поднимается, все также хватаясь за полу пиджака, теперь уже выше. По-птичьи резко поворачивает голову. – Нашёл моего убийцу, дрянной мальчишка? А-а?! Хенсу кричит. Лицо матери становится лицом Джехо и тот скалится, смеется высоко и громко. — Что с тобой, малыш? С каких пор ты стал таким недотрогой? Держи, ты кое-что забыл… В его руке разбитые часы, из которых доносится громкое тиканье. Из них несётся чей-то крик – это бесконечно долго кричит сам Хенсу. — А-а-а!!!!!!