Солнечные зайчики мертвы

      Солнечные зайчики умирают на закате.       Блёкнут. Угасают. Теряют свою форму и чёткие контуры, становятся похожи на неаккуратные беловатые кляксы. Медленно и мучительно — пока не растворятся на грязноватых стенах и пыльных оконных стёклах, за которыми наливается кровью вечернее небо.       Рей — точно такой же зайчик. Он так же теряет самого себя, превращается в призрака, который не ощущает собственного тела. И даже боль в его ранах и шрамах отступает под натиском безразличия. Он ждёт, пока погаснет вместе с этими бликами. Только это не будет для него смертью. Потому что на рассвете для него всё начнётся с начала.       Он медленно опускает склеенные гноем ресницы, на секунду уткнувшись носом в смятую подушку. Запахи чужих сигарет, горького кофе и шампуня, отдающего мятой, ткань пропиталась ими насквозь. Когда-то Рей млел от этой смеси. Кайфовал, как наркоман, даже заводился, возбуждался. Теперь же она не вызывает в нём ничего, кроме слабых рвотных позывов. И то только потому, что привкус этой самой рвоты всё ещё горчит на его онемевшем, высохшем языке.       И спина, кажется, затекла… Слишком уж гулко отзывается болью в каждом шве, отлетает эхом от позвоночника. И невыносимо хочется курить. Тихо и мучительно вздохнув, Рей морщится, опирается на дрожащий локоть и с трудом садится на колени. Кое-как он распрямляется, запрокидывает назад голову, чтобы тут же снова вжать её в плечи. Пыльное стекло едва пропускает в комнату багровый свет, который выхватывает из полутьмы в беспорядке расшвырянную по полу одежду. Скоро стемнеет. Который это уже по счёту закат за этим окном? Рей не помнит. Он потерял счёт времени. Но чувствует — ему пора домой. Надо уйти до того, как эта дыра снова затянет его в себя с концами.       Он с тоской кидает взгляд на валяющиеся у порога джинсы. Пачка там, в кармане. Но он ни за что не дотянется до неё сейчас. А встать пока нет сил. Совсем.       — О. Очухался что ли, задохлик? Что, опять блевать тянет?       Грубый насмешливый голос, крепкая рука касается голого костлявого бедра. Рей смотрит на неё, пытаясь сфокусировать взгляд своего единственного глаза. Широкая мужская ладонь, пальцы с выступающими суставами, татуировка, скрывающая кожу от самого их основания. Эти пальцы столько раз оставляли по всему его телу чёрные синяки. И продолжают это делать. Рей чувствует их, пульсирующие по всему телу пятна. Но это такая мелочь.       — Не мечтай, Джон. Я уже весь желудок выблевал. Больше не могу.       — Да не пизди. Ты каждый раз так говоришь. А потом тебя опять выворачивает от пальца во рту.       В этом весь Джон. Ему нравится, когда Рею плохо. Когда ему больно, когда его тошнит. Нравится наблюдать, как Рей, трясясь, слизывает с его пальцев собственную рвоту и позволяет размазывать её себе по лицу. А Рей уже даже не находит это отвратительным. Ему всё равно. Рвота, кровь, собственные слюни, сперма… Чем только его уже не пачкали.       Простыни сзади тихо шуршат от движения, и татуированная рука уже сжимается на его талии. Рей затылком чувствует ухмылку своего любовника, прикрывает глаз.       — Съебаться собрался? — тихо и вкрадчиво спрашивает Джон. Наверное, именно так бы шипела змея, заползшая в ухо, прежде чем укусить.       — Мне надо домой… — равнодушно бросает Рей, не делая никаких попыток вырваться. У Джона в одной руке сил больше, чем во всём его высохшем теле. — И не надо меня держать. Не трать время.       — Правильно говоришь. Я предпочту тратить время, трахая тебя. Иди сюда.       Джон дёргает его за руку и неаккуратно швыряет обратно на смятые простыни, нависает сверху. Зарывается ладонью в спутанные тёмные волосы, с силой дёргает, заставляя держать голову поднятой. И когда его пальцы забираются в безвольно приоткрытый рот, Рей распахивает глаз и едва не захлёбывается собственной слюной.       Он слабо мотает головой — бессмысленный знак протеста. Холодные тёмные глаза с размазавшейся подводкой напротив тут же зло сощуриваются под длинной чёлкой. И Джон молча придавливает второй рукой его шею под челюстью.       У Рея темнеет в глазах. Пальцы во рту с силой давят прямо на корень его языка, медленно лезут дальше, в глотку, почти дотягиваются до её задней стенки. Горький тугой комок мигом ракетой взлетает из желудка вверх, больное воспалённое горло дёргается в судороге. Но это не рвота, просто остаточные ощущения, конвульсии пустого желудка и его реакция на раздражители. Нечем блевать. Там если что и осталось, то только желчь. Хотя и её бы вполне хватило, чтобы с чувством плюнуть Джону прямо в глаза.       Рей тихо хрипит, морщится, пытаясь задавить это противное ощущение. Слёзы пропитывают повязку на глазу, сочатся из второго. Челюсть сводит болезненной судорогой. От нехватки воздуха кружится голова. И Рею кажется, что он чувствует, как от удушения лопаются сосуды в глазах.       Пальцы Джона выскальзывают изо рта так же внезапно, как проникли в него, ладонь ослабляет хватку. Рей громко и хрипло вдыхает, закашливается, отворачивает в сторону голову. Перед глазами трясётся сборище кровавых бабочек, выстроившихся в кривоватое кольцо. И отвратительная горечь опять расползается во рту и в горле. В такие моменты думается, что лучше бы и вправду просто вырвало. Стало бы немного легче.       — И вправду нечем, пф… А я думал, врёшь, как обычно.       Джон с явным разочарованием слезает с него и плюхается обратно на подушку. Весь его боевой настрой как ветром сдувает, на лице остаётся только скука. Закинув руки назад и пошарив ими у изголовья, он вытаскивает сигаретную пачку.       — Хочешь?       Рей с сомнением кидает взгляд на чёрно-белую коробку.       — Нет, спасибо.       — Брезгуешь? — Джон угрожающе надвигается на него и приподнимает руку, как будто собираясь ударить. Он явно хочет увидеть, как Рей дёрнется, отшатнётся, закроет лицо ладонями. Но Рей не двигается с места и смотрит на него без всяких эмоций.       — Я уже ничем не брезгую. Просто они для меня слишком лёгкие. Уж извини.       Джон вскидывает брови, а Рей отворачивается и предпринимает вторую попытку сесть, теперь уже на край постели. Кончики пальцев словно заледенели и ничего не чувствуют. Кое-как встав, шатаясь, он бредёт по комнате, собирая раскиданные вещи и грязные бинты. Благо спальня совсем маленькая, много времени и сил это не отнимает.       Под взглядом Джона Рей одевается, стараясь лишний раз не задеть застёжками свои раны. Мягкая короткая водолазка, открывающая исполосованный живот, потёртые низкие джинсы, тонкие перчатки на хрупкие, бескровные запястья, куртка, которая в плечах велика ему. Из кармана вываливается чёрная коробочка и пакетик с презервативом. И Джон, заметив это, ухмыляется ему в спину.       — Тебе блядствовать ещё не надоело?       Рей пожимает плечами.       — Мне надо на что-то жить. А других вариантов заработать на эту жизнь я не нахожу.       Он отвечает сухо, надтреснутым хриплым голосом. Рей никогда не говорит о том, что чувствует. Потому что не чувствует ничего, кроме боли. Да и та по большей части заимствованная, чужая, перетёкшая в его тело сквозь пальцы. И ведь Джон об этом прекрасно знает. Он знал уже тогда, когда они только начали встречаться и это было похоже на отношения, а не на сеансы садомазохизма. И всё равно он с тупым упорством задаёт такие вопросы, явно стараясь выбить Рея из равновесия.       Поняв, что трюк в очередной раз не прошёл, Джон недовольно морщится и раздражённо закидывает руки за голову.       — Да ты их и не ищешь. Потому что ты бревно, — выплёвывает он злобно. — Во всех отношениях.       — Я думал, ты давно это понял, — Рей отворачивается и прячет ладони в карманах. — Слушай, мне правда пора домой…       — Да пиздуй. Мне всё равно расхотелось тебя трахать, — Джон презрительно фыркает. — Когда в следующий раз прибежишь?       — Не знаю.       Джон криво улыбается на один бок, встаёт с постели и подходит к Рею. Хватает за волосы, грубо разворачивает к себе и заставляет поднять голову.       — Ты никогда ничего не знаешь. Говорю же, бревно, — шипит он. Заметив пустой взгляд Рея, Джон стискивает зубы. — Удивительно, что кому-то вообще нравится ебать таких мертвяков.       — Тебе, например, — бездумно констатирует Рей. — Думаешь, ты один такой любитель? Сбей самооценку немного.       В тёмных глазах Джона мелькает огонёк гнева. Он сильнее стискивает волосы, едва не выдирая пряди, и Рей едва заметно морщится.       — Я не любитель. Ты мне противен, — зло проговаривает Джон. — Нужен только чтоб сперму в твою дырку сливать. Но ты же тоже приходишь ко мне, когда накипит. И не из желания трахаться.       — Только не говори мне, что тебя всё это раздражает, Джон. У нас всё равно ничего другого бы и не вышло, даже если бы мы хотели, — Рей качает головой. — Ты только что сам сказал, что не относишься ко мне серьёзно. И я к тебе тоже. Просто… Не могу.       Он довольно резко дёргает головой, высвобождая её из плена цепких пальцев, отворачивается и дёргает ворот водолазки. Пальцы легонько сжимают обтрёпанные бинты, наспех завязанные на шее. И Рей громко, истерично смеётся.       Он не скажет, что он возвращается сюда лишь потому, что только Джон может по-настоящему причинить ему боль. Его собственные раны ужасны и никогда не заживут, как душевные, так и физические. Куда тяжелее носить на себе чужие страдания. Рей носит их всю жизнь. И иногда ему нужно давать себе послабления, чтобы не сойти от них с ума.       

***

      Всё ещё истерично посмеиваясь, Рей довольно долго бродит по незнакомым пустым улицам. Они расплываются перед взглядом его единственного бледно-голубого глаза; опустившийся невесть откуда тёмный сырой туман и мелкий дождь сильно ухудшают видимость, и от жёлтых высоких фонарей с разбитыми стёклами не приходится ждать никакой помощи. Рей совсем не знает этот район, хоть и бывает в нём довольно часто. Но ему и в голову никогда бы не пришло попросить Джона проводить его до станции. Во-первых, тот всё равно бы только обругал и послал матом на свой член, а во-вторых — Рей уже привык рассчитывать только на себя.       Спустя некоторое время он всё же добирается до станции, сверяется с расписанием в терминале. Последний поезд следует мимо неё в половину первого ночи. Состав почти пуст, все знают, как опасно сейчас раскатывать в электричках по ночам. Рей ложится на жёсткую деревянную скамейку в одном из вагонов, подтягивает колени к груди и зевает. Больше всего ему сейчас хочется немного поспать. Те несколько чашек чёрного кофе, которые в него раз в пару часов вливал Джон, чтобы Рей не умер прямо у него в постели во время секса, на самом деле только ухудшают положение, потому что мозг держится, а тело уже отказывает. Ехать ему далеко, в Десятый сектор, можно и отключиться ненадолго.       В вагоне совсем нет света, лишь пролетают по полу длинные жёлтые полосы от встречных фонарей. Он жалобно скрипит и трещит на каждом повороте, вздрагивает, раскачивается и будто готов развалиться прямо на ходу. И почему-то эти тревожные звуки очень хорошо убаюкивают.       — Эй. Эй, проснись сейчас же!       Рей чувствует запах дешёвого табака и ледяную руку, стиснувшую его плечо. Его с силой встряхивают, голова дёргается, зубы ударяются друг об друга, веко пронзает тупая боль, а под черепной коробкой разлетается фейерверк. Рей распахивает глаз и натыкается взглядом на лицо нависшего над ним мужчины. Толстое, помятое и злое, с глазами-щёлочками и красными пятнами на щеках.       — А-а? — медленно тянет Рей и хлопает ресницами, прогоняя висящий перед взглядом туман.       — Доброе утро, красотка, — презрительно хмыкает мужчина, обдав его запахом мятной жвачки, которая явно должна была замаскировать перегар и не справилась с задачей. — Что, дрыхнешь? Бухать и ширяться меньше надо.       Рей трясёт головой, пытаясь окончательно проснуться и позволяя чёлке осыпаться на лицо. В окно смотрит тьма, за ним проносятся силуэты домов и промышленных труб. Он всё-таки задремал на некоторое время, поезд уже выехал из центрального округа. А мужчина, судя по фонарю в руке и потёртой синей форме — кондуктор. В ночной электричке — большая редкость.       — Я мальчик, — бормочет Рей наконец, — никакая не красотка.       Кондуктор зло сплёвывает и, убрав от него руки, отстраняется.       — Тьфу. Ну молодёжь, морду размалюют, занавесят её волосьями, штаны в облипку и мешок сверху наденут — и хрен поймёшь, кто парень, кто девка.       Рей сжимает губы, но молчит, хоть и чувствует, как где-то в глубине в души взметнулось нечто похожее на злость. Да что бы этот мужик понимал, не удосужился ведь даже ему в лицо посмотреть, иначе бы увидел, что Рей не похож на девушку и что макияжа на нём нет.       — Что вы хотели? — хмуро перебивает он продолжающего возмущаться кондуктора.       — Билет покажь, — приказывает тот и шмыгает носом.       Рей молча вытаскивает из кармана джинсов карточку и протягивает ему. Кондуктор прикладывает её к экрану вытащенного из кармана прибора и зачем-то на мгновение всё-таки светит фонариком прямо в лицо. И тут же, вскрикнув, едва не роняет его.       — Господи Иисусе! Парень, ты что, с боёв без правил сбежал? Это кто тебя так?       Рей быстро-быстро моргает несколько раз и морщится. Ну и вот зачем это было напоследок? У него только один глаз и тот больной, плохо реагирует на яркий свет прямо в зрачок. А вот запоздалая реакция мужчины его не удивляет. Рей хорошо знает, что выглядит так, будто ценой неимоверных усилий вырвался живым из пасти крокодила. Повязка на глазу, несколько испачканных кровью нашлёпок на щеках, пластырь на переносице, противный розовый шрам, тянущийся почти через всё лицо наискосок, искусанные губы, забинтованная шея. И пустой кукольный взгляд в никуда. Джон не зря дразнит его мертвяком и говорит, что такие, как он, должны в могилах гнить, а не шляться среди людей. Наверное, в старые времена Рей, встреть он подобного индивида ночью в пустом поезде, сам унёсся бы прочь в другой конец состава.       — А я что, похож на бойца? — Рей криво улыбается краем рта.       Кондуктор оглядывает его.       — Не очень, — признаёт он. — Тебя по виду плевком убить можно.       — Никаких боёв без правил, — Рей тяжело вздыхает. — Это я… Сам. Я ужасно неуклюжий. Часто падаю. И, естественно, не смотрю, куда падаю…       Он незаметно стягивает перчатку и касается пальцами руки мужчины. Вздыхает и прикрывает глаз. Рея словно окутывает облако сигаретного дыма, злость с привкусом горькой безысходности. Хочется громко раскашляться и разодрать себе горло пальцами. Не проходит и минуты, как кондуктор, растеряв всю свою злобу, чуть дрожащей рукой возвращает ему билет.       — Конечная через две станции, — совсем другим тоном предупреждает он. — Лучше не засыпай, если не хочешь уехать в депо случайно. И вообще… Опасно в поезде спать. Тем более на таком маршруте и ночью. Ладно ведь обчистят, так ведь ещё и ножом смеха ради пырнуть могут.       — Вряд ли я привлеку внимание бандитов, — Рей дёргает плечом. — Брать у меня нечего, ножом тыкать тоже неинтересно. Не беспокойтесь.       — Как это брать нечего? А юношеская честь? — кондуктор вдруг усмехается.       — Вспомнили. Её уж лет десять назад на куски изодрали, — Рей невесело хмыкает и прислоняется лбом к окну. — Впрочем, я и сам уже не хочу спать. Спасибо.       Мужчина, неодобрительно покачивая головой и тяжело ступая, идёт в другой конец вагона. В темноте громко хлопает дверь в тамбур, и воцаряется сонная тишина.       Рей прикрывает глаз, чувствуя лбом холод грязного стекла. Интересно, у кого ещё он собрался проверять билеты? Поезд в такое время и в этом месте уже пуст. За исключением, наверное, двоих сумасшедших.              Замедлив ход, состав со скрипом подкатывает к платформе. С громким шипением раздвигаются в стороны автоматические двери, и Рей выползает на пустую тёмную станцию. Тут же ёжится и поправляет упавшую с плеча куртку — в поезде тоже не жарко, однако он всё-таки пригрелся, пока спал, и теперь его мгновенно пробивает мелкая дрожь. Да ещё начинает накрапывать дождь, мелкий, но противный и холодный, капли заливаются за воротник и оседают на плечах. Рей быстро накидывает капюшон и нащупывает в кармане сигаретную пачку. Закурив и глотая горький дым, он медленно идёт к лестнице.       Здесь нет даже терминала, только платформа посреди пустыря и подходящее к ней мёртвое шоссе, по которому даже днём никто не ездит. Оно не должно было быть таким. Но умерло, не успев начать работу. Мокрые фонари, натыканные вдоль него, рассеивают мертвенный свет и едва освещают путь. Темнота, пустота, тишина. И никому нет дела до Рея, бредущего по залитому водой тротуару. В такие моменты Рей чувствует себя осколком цивилизации, последним человеком на земле, выжившим после апокалипсиса. Он знает, что в этой тишине могут водиться монстры. И всё равно она не пугает его.       Вдалеке, в стороне от дороги, медленно прорисовываются в тумане очертания полуразрушенных высотных домов, торчащих, как сломанные зубы. Всё, что осталось от «Хоуп», одного из жилых комплексов, окружающих эту богом забытую станцию. Ещё несколько дней назад Рей видел эти дома абсолютно целыми… Значит, всё-таки их и вправду начали сносить. Разговоры об этом ходят уже давно, эти башни пару лет как стоят заброшенными, в них суются только местные наркодилеры и их клиенты.       «Может, наш будет следующим… — вяло думает про себя Рей. — Хотелось бы, он ведь более старый и гораздо хуже…»       Он минует ещё один виднеющийся вдали квартал и ускоряет шаг — его родная обитель следующая по счёту. Всего этих жилых комплексов здесь четыре: «Хоуп», «Твинкл», «Блоссом» и «Саншайн». Когда-то они вполне соответствовали своим красивым названиям и замыслам архитекторов, но что-то пошло не так. И теперь эти самые названия звучат одновременно смешно и печально для местных жителей; ведь они знают, какой ужас на самом деле скрывается за этими обозначениями.       Дорога здесь делает довольно резкий поворот и вливается в чуть более оживлённое шоссе, а тротуар превращается в узкую вытоптанную тропинку, ведущую с холма вниз. И Рей на мгновение останавливается, пустым взглядом оглядывая местность. Ещё одно скопление из одинаковых высоких домов, серых, мрачных и безжизненных, очередной по-настоящему смертельный лабиринт, в котором так легко заблудиться и пропасть навсегда. Дом, милый дом, «Блоссом».       Рей живёт в одной из немногих «хороших» башен комплекса, спрятанной в его глубине, на самой последней линии. С одной стороны, это хорошо, а с другой — каждый раз его путь домой лежит через весь опасный квартал. Он старается идти как можно тише и смотреть, куда ставит ногу — один раз Рей уже упал здесь в темноте, споткнувшись о какой-то мусор, разбил лицо и вывихнул руку. Передвигаться по темноте опасно, но в этом есть и свои плюсы, так гораздо легче притвориться собственной тенью и остаться незамеченным. Это только кажется, что «Блоссом» уже почти нежилой, как и три его «собрата»; если остановиться и прислушаться, можно различить вдалеке чьи-то крики, смех, громкую музыку, а в воздухе постоянно витает едкий дым от сжигаемого в бочках у подъездов мусора. Правда, порой Рею кажется, что это и не жители, а призраки, которые населяют это место. Насильственная и безнадёжная смерть уже давно получила в «Блоссом» постоянную прописку.       Сегодня ему везёт, он не встречает никого на пути и тенью проскальзывает в свой подъезд. Останавливается, прислушиваясь. Вроде бы тихо, никого. Рей подходит к лифту и давит на оплавленную по краям кнопку вызова. Кабина где-то сверху издаёт громкий скрежет, явно собираясь сдвинуться с места в шахте и поехать по ней вниз на зов, но тут же затихает.       «Понятно, опять сломался…»       Рей невольно смотрит на исцарапанное табло над дверьми. На нём с бешеной скоростью меняются цифры «7» и «8», лифт явно работает, но почему-то застрял между этажами. И тут сверху раздаётся совершенно отчаянный женский крик и громкий хохот, слившийся из нескольких голосов. Наверное, услышь нечто подобное жилец нормального дома, ринулся бы в ужасе вызывать полицию. А Рей равнодушно смотрит на мельтешащие цифры и вздыхает. Кому-то сегодня не повезло. Плохо, но ничего не поделать, он ничем не может помочь этой женщине. Потому что полиция попросту не поедет сюда, а если и поедет, то прибудет тогда, когда всё уже будет кончено.       Рей медленно бредёт по лестнице, цепляясь за перила. Этот путь займёт много времени, ему на четырнадцатый этаж. И расслабляться нельзя, надо постоянно прислушиваться. Лифты опасны, но лестничные пролёты ещё страшнее, кто-нибудь из местных наркоманов легко может спрятаться на одном из этажей, напрыгнуть из-за угла на зазевавшегося соседа и вырубить ударом чего-нибудь тяжёлого по голове. Рей не боится, ему всё равно, однако и лишние неприятности совершенно ни к чему.       Коридор-галерея на нужном этаже встречает гуляющим по ней ветром. Стёкла панорамного окна в основном целы, но прорехи в них есть, поэтому сквозняк здесь постоянно, а зимой частенько наметает целые сугробы. Как можно быстрее пройдя по галерее в другой конец, Рей чуть дрожащими руками отпирает дверь квартиры и почти вскакивает в тёмную прихожую. Лишь захлопнув створку и повернув несколько засовов на ней, он может вздохнуть с облегчением. Всё, теперь можно чувствовать себя в безопасности.       — Кто там? Рей, это ты?       Тихие, прямо-таки кошачьи шаги, и в прихожую выходит зевающий юноша в длинной чёрной рубашке. Высокий и гибкий, как кошка, с нежными чертами лица, больше подошедшими бы девушке, а не взрослому парню, большими сонными глазами и выкрашенными в сиреневый цвет длинными волнистыми волосами. Его рот закрывает маленькая круглая маска; Рей невольно задерживает на ней взгляд. Странно выглядит, будто рта нет.       — Конечно, я, Кай. А ты что, ждёшь кого-то другого? Прости, если помешал твоему свиданию… — Рей наклоняется, чтобы снять обувь.       — Глупости, никого я не жду. Хватит уже намекать на это, не до свиданий мне, — Кай хмыкает и скрещивает на груди руки. — Где ты был? Пропал почти на четыре дня, я тут чуть с ума не сошёл, хотел уже заявление в полицию писать о твоей пропаже…       Рей только хлопает ресницами. Четыре дня? Хорошенькое же свидание с Джоном у него получилось.       — Не волнуйся, я в порядке. Мне… Было это нужно. Очень.       Кай кидает взгляд на его дрожащие руки, освобождённые от перчаток, на покусанные губы, и бессильно морщится. Он в курсе, каким местом старший брат зарабатывает на их относительно нормальную жизнь и куда он иногда вот так пропадает на несколько дней. И обычно не высказывает Рею претензий за это. А сейчас, видимо, и вправду перенервничал.       — Понятно. Ты опять захотел, чтобы тебя сломали. Когда ты уже перестанешь доводить себя до такого состояния? Тебе незачем брать на себя чужие проблемы.       Он подходит поближе, помогает Рею снять куртку, касается пальцами его плеч.       — Никогда. Это моё проклятье. Я могу только смириться с тем, что оно есть, — равнодушно бросает Рей.       Он видит, как младший брат стискивает кулаки, почти представляет, как под маской Кай с силой сжимает зубы. Кай знает о его состоянии лучше кого бы то ни было. Обо всей его боли, едких сомнениях. И иногда, в редкие минуты просветлений, Рею не по себе от того, что он заставляет так переживать за себя.       — Ты сам ходячее проклятье, Рей, — шипит Кай наконец. — Сплошная травма. И не понимаешь ведь этого…       И Кай обнимает его обеими руками, утыкается носом в плечо и громко всхлипывает. А Рею хватает сил только погладить его по волосам и легонько поцеловать в макушку.       

***

      Рей знает, что сломан. Знает это с самого детства и даже не пытается ухватиться хоть за что-нибудь, что могло бы его спасти. Рей решил не спасаться.       Он уверен, что в нём не осталось ничего, за что к нему вообще можно было бы хорошо относиться. Рей вечно апатичен и заторможен. Он не чувствует ничего, кроме боли. Наносит сам себе раны, принимая на себя чужой гнев и разочарование. Спит с любым, кто заплатит. Раз за разом возвращается к человеку, который причиняет ему страдания. Не хочет больше знать, что это такое, когда о тебе думают и заботятся. Всё это — цикл пустых действий, не меняющийся годами. Его нельзя разорвать, нельзя заставить себя сойти с этих рельс. Рей будто застрял в странном мире, между прошлым и будущим, от которых его отделяют чёрные пропасти. Ему не двинуться ни вперёд, ни назад. И во всей этой темноте Рей видит только один слабенький огонёк — желание защитить от такой же участи Кая, единственное оставшееся у него родное существо.       Он старается не думать о том, что всего несколько лет назад его жизнь не была такой безнадёжной. Она была трудной, со своими проблемами и очень туманными перспективами на будущее, но в ней было место и для радужных надежд. У Рея была любящая семья — мама, папа и Кай. Сам Рей был другим — молчаливым, но вполне бодрым и жизнерадостным подростком, он хорошо учился в школе и строил планы на своё дальнейшее существование, на то, как выберется из этого страшного сектора. А потом всё это рухнуло в одночасье. Сначала ушёл отец — просто не вернулся однажды вечером домой, и его судьба осталась неизвестной. Потом мать, не выдержав такого удара, сошла с ума и в итоге повесилась. Так Рей и Кай остались одни в этом огромном ужасном мире. Рею пришлось забросить все мысли об учёбе, всю его голову занял только один вопрос: как прокормить себя и маленького брата. Он нашёл единственный вариант — продавать себя. И до сих пор только это позволяет им не умереть от голода.       Но даже в этой ситуации Рей находит кое-что хорошее. На себя ему давно уже плевать, поэтому работа не доставляет ему никаких неприятных ощущений, какой бы секс ни предпочитали его клиенты. Они больше не голодают, живут вместе в квартире, а не на улице, многие жители Десятого сектора не могут позволить себе даже жильё в «Блоссом». И у Рея остаётся слабая надежда, что, пока он справляется, Кая не коснётся весь этот ужас. Что у него, в отличие от самого Рея, ещё есть шанс всплыть и выбраться на широкий простор. Это — единственное, что по-настоящему волнует его.              Утро давно уже не в моде. Видимо, поэтому оно старательно притворяется вечерними сумерками и мешает проснуться.       Сквозь сон Рей чувствует на себе тёплые руки и прижавшееся к спине тело. Кай частенько заползает к нему в кровать, если просыпается среди ночи или слишком рано; он взрослеет, но некоторые его привычки остаются как в детстве. Рей приоткрывает глаз, нащупывает на секунду его руку у себя на бедре и сжимает тонкие пальцы. А потом всё же поворачивается к нему лицом и сам обнимает, зарывшись носом в волосы.       В такие моменты он чувствует себя живым. Даже слышит, как размеренно бьётся сердце. Словно жизнь Кая перетекает в него сквозь кончики пальцев, медленно, по капле, и слабо греет. Подняв на секунду голову, он сощуренным взглядом смотрит на электронные часы.       — Эй, — Рей хрипло шепчет в ухо брата, — ты решил в школу не идти сегодня?       — Тебе тоже доброе утро, Рей, — глухо отзывается Кай ему в шею и зевает. — Сегодня воскресенье.       Рей прикусывает губы и вздыхает. Надо ж было так выпасть из жизни.       — Прости, — бормочет он и целует брата в лоб.       Он кидает взгляд на лицо Кая и замечает, что на нём всё ещё надета маска. И Рея царапает острыми коготками беспокойство. Даже спать лёг в ней, это ведь неудобно… Он осторожно касается ткани пальцами.       — Что с лицом?       Кай морщит нос.       — Упал вчера на лестнице и разбил губу.       — Как же ты так. Сильно?       — Достаточно. Но не беспокойся, это не смертельно. Маской просто закрыл, чтобы не пугать никого и заразу не занести. Пройдёт. Первый раз что ли.       Рей только вздыхает. Ничего удивительного, и вправду. Кай, несмотря на весь свой нежный и отчасти женственный вид, по характеру и поведению вполне обычный подросток, он не умеет медленно ходить, вечно куда-то спешит и торопится и частенько выясняет отношения в честном кулачном бою. Сломанный нос, выбитый глаз, вывихнутые руки-ноги, сломанные рёбра… Разбитая губа кажется ерундой на фоне того, что уже было и могло быть.       — Как раз хотел спросить, — вдруг тянет Кай и поднимает на него сонный взгляд. — У тебя ещё остался тот крем? Ну, от трещин… Которым ты уголки рта мажешь.       — Конечно. Он в шкафчике в ванной… Напомни мне, когда встанем.       Кай успокоенно вздыхает и прижимается к брату. Не проходит и минуты, как Рей слышит его тихое сопение.       Рей прикусывает губу. Зачем Каю понадобился этот крем? От него ведь при разбитой губе никакого толку. Или же… Вздрогнув, Рей осторожно касается пальцами лица брата и отгибает край маски. Вся кровь бросается ему в голову: так и есть, никакой раны там нет, только до боли знакомые Рею повреждения — глубокие трещины в уголках губ.       Рей стискивает зубы и возвращает маску на место. Надо сделать вид, что не заметил. Если Кай захочет, сам расскажет, что с ним на самом деле произошло. У них взаимное доверие, а это, как известно, вещь очень хрупкая.       …Задремав снова, в следующий раз Рей просыпается около одиннадцати. Шевелится, раскрывает глаз и чувствует: выспался. По крайней мере, на ближайшие несколько часов точно. Стараясь не прислушиваться к боли в ранах, он идёт умываться. Встав перед зеркалом, Рей медленно стягивает повязку и тяжело вздыхает. Длинный багровый шрам тянется от лба до нижнего века. Рану кое-как, неаккуратно зашили грубой ниткой, и она уже даже почти не болит и не гноится, но глаз не вернуть. Хотя даже будь он на месте, впечатления бы не спас, оно жуткое и без него.       — Рей, ты проснулся? — в ванную заглядывает Кай. — О, подожди, не надевай повязку пока, я помогу тебе промыть глаз. И вообще тебе надо бинты сменить… Разве ж можно их по несколько дней так носить.       — Как хочешь, — безучастно бросает Рей и поворачивается к нему. Отлепляет от кожи на лице окровавленные пластыри, стягивает бинт с шеи и протягивает к нему руки: — Прямо сейчас?       Кай горестно вздыхает.       — Пошли в комнату, проклятье ты моё. Надо ещё посмотреть, остался ли у нас антисептик.       Сев на постель, Рей послушно снимает футболку, позволяет ему убрать все испачканные кровью нашлёпки и бинты. Тело у Рея выглядит намного хуже, чем лицо, за этими ранами и швами не видно кожи. Но его хотя бы в случае чего легко прикрыть одеждой.       Кай промывает их антисептиком, молчит, но Рей замечает тоску в его взгляде. Рей может сколько угодно говорить ему, чтобы не беспокоился; на деле от этих слов становится только хуже, тем более что Кай видит ситуацию собственными глазами.       — Ран стало больше… — бормочет Кай, промакивая ватой свежий шов между лопаток. — Чьи эмоции ты в этот раз на себя принял?       — Я не хотел. Это Джон… — Рей стискивает зубы. — Я не всегда могу себя контролировать, когда занимаюсь с ним сексом.       Кай резко сощуривает глаза, его рука ощутимо вздрагивает.       — Слушай, я знаю, твоя личная жизнь — не моё дело, — дрогнувшим голосом бросает он, — но зачем ты мотаешься к нему? Знаешь ведь, что он делает больно.       — Ты не поймёшь, Кай. Иногда чужие эмоции становятся невыносимыми… И я могу заглушить их, только если что-то причинит мне сильную боль, — Рей качает головой и опускает её. — И только он может это сделать. Или я сам в приступе. Я всегда тяну до последнего, не думай, что мне это удовольствие приносит…       — А иногда кажется, что так и есть, — угрюмо констатирует Кай.       Его руки дрожат, пока пальцы скользят по изуродованному телу, глаза как-то странно блестят. Рей следит за его взглядом и кусает губы. Что-то здесь не так, раньше он не реагировал настолько остро… Закончив с повязками, Кай отстраняется и качает головой.       — Походи пока так.       — Спасибо. Вот, кстати, твой крем, — Рей осторожно протягивает ему тюбик, прихваченный из ванной. — Только зачем он тебе? От раны на губе он не поможет.       — А вдруг. Я хочу, чтобы эта гадость зажила побыстрее.       Забрав у него крем, Кай встаёт с постели и выходит из комнаты. Рей медленно натягивает на себя футболку и, пошатываясь, бредёт на кухню ставить чайник. Пропитанный кофе организм требует новую дозу. И сигарету заодно.       Через некоторое время Кай появляется в поле зрения. На нём по-прежнему маска. Он осторожно садится напротив курящего Рея и пододвигает к себе свою дымящуюся чашку.       — Эй. Точно всё в порядке? — Рей окидывает его слегка встревоженным взглядом. — Ты какой-то перевёрнутый. Если в школе проблемы какие, лучше скажи сразу…       — Да нет у меня никаких проблем. Вернее, они есть, но я вполне могу разобраться с ними сам, — Кай встряхивает головой, — слишком они мелкие, чтобы ещё тебя ими грузить. Я просто… Перенервничал немного. Боялся, что с тобой что-то случилось.       — По-моему, со мной уже абсолютно всё случалось, — Рей вздыхает и мотает головой, — как минимум дважды. Незачем волноваться.       — Это-то и пугает, Рей! — Кай вскидывает на него слезящиеся глаза. — Твоё отношение к этому… И прекрати уже курить, чёрт побери!       Рей тушит сигарету в пепельнице и раздражённо отхлёбывает кофе.       — Ты спрашиваешь, есть ли у меня проблемы? Есть! Проблемы в тебе, — рявкает Кай, которому явно шлея под хвост попала в кои-то веки. — Думаешь, мне легко видеть, как ты страдаешь, как тебе тяжело? Ты можешь сколько угодно выделываться и говорить, что ничего не чувствуешь, но только не передо мной!       Рей устало качает головой. А Кай бессильно всхлипывает и сжимает голову ладонями.       — Я знаю, что ты стараешься ради нас обоих. Но не понимаю, почему ты позволяешь обижать себя, вытирать об себя ноги? Это отвратительно! Куда подевалась твоя гордость? Мне иногда кажется, что ты уже не мой брат, что ты чужой, просто украл его образ! Так и хочется схватить тебя за плечи, пощёчину отвесить и заорать «а ну отдай моего Рея». Я помню тебя совсем другим. Ты улыбался, никому не давал сказать о себе плохо и был таким красивым… Ни у кого не было такого красивого старшего брата! И оттого мне слишком тяжело видеть, во что ты превращаешься.       Резко тряхнув головой, Кай опять сжимает пальцами чашку и замолкает, явно кусая губы под маской. Его скулы медленно наливаются краской.       — Меня никто не обижает, Кай. По крайней мере, я не воспринимаю это так, — Рей качает головой. — Пойми, у меня просто нет сил показывать зубы. А если бы они и были, я бы этого не делал. Клиентам злобных дома хватает, а я должен быть тихой послушной игрушкой, чтобы заработать хоть что-то. Думай лучше о том, что так мы с тобой можем вести относительно хорошую жизнь. Посмотри вокруг, у большинства наших соседей ситуация намного хуже.       Кай поднимает на него взгляд.       — Тебе бы стоило позволить мне работать, — тихо говорит он. — Тогда бы стало ещё лучше…       — Даже не думай об этом, — отрезает Рей. — Пока учишься — никакой работы. Мне в своё время пришлось бросить школу, потому-то я теперь и гожусь только в проститутки. И я не хочу, чтобы ты повторил мои ошибки.       В хриплом голосе отчётливо звучит сталь. Кай уже не первый раз заводит этот разговор, но Рей не намерен сдаваться. Кай фыркает и, вдруг встав, исчезает в комнате. А через пару минут возвращается и протягивает пару сложенных купюр.       — Тогда что ты скажешь насчёт этого? Здесь немного, но…       При виде смятых бумажек по спине Рея пробегает холодок. Он нервно сглатывает:       — Где ты их взял?       — Какая разница? — Кай пожимает плечами. — Уж не украл, не беспокойся.       Перед взглядом Рея мигом встают увиденные утром трещины в уголках его рта. Тогда это было лишь лёгкое подозрение, недоумение… А теперь ещё и деньги. И всё сходится.       — Кай, — его голос снижается, — скажи мне правду. Где ты взял деньги?       Юноша ерошит ладонями спутанные светло-фиолетовые волосы. Его руки опять начинают дрожать.       — Заработал, — сдавленно шепчет Кай.       По его скулам стекают слёзы, впитываясь в белую ткань. Рей вздрагивает и, быстро протянув руку и погладив по щеке, стягивает маску. Касается кончиками пальцев ранок, морщится.       — Рассказывай. Во что вляпался?       Кай шмыгает носом.       — Ни во что, правда. Это… Это случайно вышло, — выдавливает из себя он. — Просто на большой перемене один старшеклассник затащил меня на крышу… Я думал, побить хочет или ещё что… Он меня по лицу ударил, я упал, а пока встать пытался, он уже брюки расстегнул…       Рею кажется, что он чувствует, как волосы встают дыбом, а горячая волна непривычно сильного гнева пробегает по позвоночнику.       — Я сопротивлялся, но он сильнее, — продолжает бормотать Кай, — за волосы схватил и член в рот пихнул… Я… Я теперь знаю, как это, — он кривится, — противно, он мягкий такой, скользкий и липкий, да ещё лезет прямо в горло… Как ты это терпишь, Рей? Я думал, меня стошнит прямо на него. Не знаю, сколько это продолжалось, я только и мог думать «да когда ты уже кончишь, урод». Он и кончил… Мне на лицо. А пока я это стереть пытался, он заржал, кинул мне деньги и ушёл.       Он легонько переминает пальцами купюры и морщится.       — Какой ужас… — Рей кусает губы. — Я же говорил тебе, держись от старшеклассников подальше, знаешь ведь, какие отбросы у нас тут учатся. Даже в моё время некоторые из них открыто дрочили, сидя за первой партой, страшно представить, что сейчас в школе творится.       — Они и сейчас так, — тихо отзывается Кай. — Учителя им даже замечаний не делают. Все привыкли.       — О том и разговор! — Рей едва не задыхается от захлестнувшего его возмущения. — Сегодня ты позволил себе член в горло пихнуть, а завтра тот же старшеклассник тебя затащит в угол и пихнёт его в другое место. Поверь, это будет куда более неприятно!       Кай опускает взгляд и кусает губы.       — …Может, если за деньги, то не так уж это противно? — вдруг сдавленно спрашивает он. — Ты ведь привык как-то. По крайней мере, так я смогу немножко помогать тебе и не сидеть на шее…       — Даже не думай об этом, — выплёвывает Рей и сжимается в комок. — Родители в гробу перевернутся.       — Но ведь ты занимаешься этим же самым, — Кай поднимает на него глаза. — И начал это делать раньше, чем я. Не отнекивайся, я знаю, что ты сначала… Общался с педофилами. Так почему мне нельзя? Мне семнадцать, самый возраст.       Рей с силой сжимает ладонями голову.       — Не равняйся на меня, я очень хреновый пример для подражания, — бессильно выдыхает он и откидывается на спинку стула. — Послушай… Я же не из желания, уж прости, потрахаться стал этим заниматься. Я просто ничего больше не мог сделать. Когда мы остались одни, надо было как-то выживать, а у меня было только моё тело. И сейчас осталось только оно. Всё только ради того, чтобы тебя не коснулась эта грязь. Чтобы ты мог спокойно учиться и жить, не повторяя моих ошибок.       Кай опускает взгляд и с силой стискивает пальцами края своей рубашки.       — Не делай этого. Я справлюсь, — тихо говорит Рей. — Нам ведь вполне хватает на жизнь.       — Хватает, но какой ценой… — Кай кривит губы, слёзы опять блестят у него на глазах. — У меня сердце кровью обливается, когда я вижу, во что ты превращаешься, Рей. Когда думаю, что они с тобой делают…       Он бессильно всхлипывает и закрывает глаза рукой. Рей качает головой, нащупывает его второе запястье и мягко сжимает его.       — На что это похоже? — спрашивает он тихо и вкрадчиво, поглаживая запястье пальцами.       Кай дёргается и пытается вырвать у него руку, но Рей держит его крепко.       — Не надо… Я в порядке, тебе незачем…       Рей посильнее сжимает пальцы, надавливая ими на выступающую косточку, и закрывает глаз. И чувствует, как по тонким светящимся нитям в их пальцах в него переползает что-то чёрное, удушливое. Целый спутанный ком самых тёмных человеческих эмоций. Страх. Гнев. Боль. Ненависть. Унижение. Изнасилование, как физическое, так и моральное. Рей чувствует этот ком в горле, к нему опять подкатывает тошнота.       — Не делай этого! — вдруг вскрикивает Кай и весь съёживается. — Нет… Нет, Рей, я не хочу, чтобы ты опять делал себе больно из-за меня, отпусти!       Колючий чёрный ком ударяется в стенки черепа, и Рей невольно разжимает пальцы; Кай отшатывается от него в сторону и обнимает себя за плечи, будто пытаясь спрятаться от него, закрыться. А Рей морщится и со всей силы сдавливает пальцами виски, чувствуя, как к голове угрожающей волной подступает истерика. В глазу темнеет, руки начинают дрожать.       «Больно. Мерзость… Мерзость!»       Солёный привкус во рту. Скользкая, липкая теплота на кончике языка и щеках. Хочется передёрнуться, со всей силы плеснуть себе в лицо кипятком, а лучше — выкорчевать эти капли ножом вместе с кожей, которую они задели. Пусть будут ожоги и раны, только бы избавиться от этой гадости.       Рей дрожит и медленно считает до ста в уме, пытаясь справиться с этой чернотой. Кай может сколько угодно говорить, что его это не слишком задело, эмоции все равно выдадут правду.       Его ногти сами собой с силой, до крови, проскребают по лицу вниз, будто пытаясь содрать кожу.       — Рей! — отчаянный вопль Кая эхом отдается в голове, тонкие пальцы хватаются за его запястья. — Прекрати! Не надо!       — Отвали! — взвывает Рей не своим голосом и сбрасывает с себя его руки. Мечущийся взгляд мигом зацепляется за лежащий чуть поодаль кухонный нож; в секунду Рей хватает его и подносит к лицу. Резкими движениями он наносит несколько разрезов на щёки, мелкие капли крови стекают по ним, впитываясь в марлевые нашлёпки, каплями падают на столешницу перед ним.       — Перестань! — визг переходит в диапазон ультразвука с примесью рыданий, Кай мёртвой хваткой вцепляется в его руку, пытаясь выдрать из неё нож. — Чёрт! Рей, приди в себя! Ты что, опять в больницу захотел?! Дай сюда нож!       Отчаянный и сильный удар по окровавленной щеке оглушает Рея, и он невольно разжимает пальцы. Кай мигом выхватывает у него нож и со злостью отшвыривает куда подальше, на пол. Дрожащие ладони обхватывают лицо; Рей чувствует их прохладу и замирает, тяжело дыша. Душащая его тьма почти рассеивается, перед глазом перестает трястись красная сетка.       — Боже… Ну зачем, я же просил, не надо! — Кай со слезами оглядывает новые глубокие разрезы на его скулах. — Не делай так, прошу, на тебе и так места живого нет…       Его пальцы в секунду становятся багровыми от крови, она заливается за рукава рубашки, но Кай совершенно не обращает на это внимания. Обнимает Рея обеими руками, стискивает со всей силы и с рыданиями утыкается лицом в шею.       Рей только хлопает ресницами. Его брат не такой, как другие люди. Когда Рей забирает у него плохие воспоминания и эмоции, принимая удар на себя, он не помогает, а только пробуждает новые ощущения, ещё более тяжёлые и душащие. Каю могло бы стать легче, как и другим. Но он сам этого совсем не хочет. Кай переживает за Рея намного больше, чем за себя. И это порой даже злит.       

***

      Ещё несколько пластырей на лицо мёртвого солнечного зайчика — это ерунда. Рей осторожно приглаживает их пальцами, морщась от обострившейся боли, и наблюдает за своим отражением пустым взглядом.       И что с того, что на нём скоро не будет живого места. Те, с кем Рей общается по работе, обожают таких сломанных, как он. Чем больше шрамов — тем больше Рей их возбуждает. Да, это удивительно, но люди обожают изуродованные игрушки. Ведь, когда такая в руках, особенно остро чувствуешь собственную цельность, тебе кажется, что ты в порядке, кому-то намного хуже, чем тебе. Неплохой способ, удовольствие с повышением самооценки.       И Кай прав, Рей не был таким. Он родился на редкость красивым созданием, девочки окружали его кольцом уже в начальных классах школы. Тогда он был в порядке, и ему было гораздо легче переживать неприятные эмоции, когда те сваливались на него. Что-то в нём сломалось после смерти родителей. Будто отказал механизм самозащиты. Начались эти приступы с непреодолимым желанием нанести себе вред. И по итогу к двадцати шести годам от его красоты мало что осталось.       Рей довольно зло смотрит в зеркало, отбрасывает со лба чёлку и возвращается в комнату. Сидящий на своей постели с книгой Кай поднимает голову.       — Пришёл в себя? — с тревогой спрашивает он, откладывая томик в сторону.       — Да. Я в порядке.       Рей садится на свою постель, и Кай, поджав губы, мигом перебирается поближе к нему. Кладёт голову на плечо, обнимает.       — Не произноси при мне эту фразу, Рей. Ты не в порядке. А я терпеть не могу, когда мне врут.       — Вот ведь борец за правду, — Рей обречённо качает головой, — Оскар из «Блоссом». Успокойся уже. Давай больше не будем обо мне. — Кай поджимает губы. — Слушай, ты точно не хочешь, чтобы я сходил в школу и по душам поговорил с этим хулиганом?       — Не хочу. Ты этим только хуже сделаешь, — Кай вздыхает. — Прости, я не имею в виду твои хреновые ораторские способности. Просто на таких, как этот урод, слова не подействуют, угроза пожаловаться директору тоже. Я… Я сам разберусь.       Рей осторожно гладит его по волосам. В чём-то они с Каем похожи, он так же, как и сам Рей, предпочитает полагаться в первую очередь на себя.       — Только я вот думаю о том, что ты мне сказал… — вдруг бормочет Кай.       — Насчёт чего? — не понимает Рей.       — Насчёт того, что в следующий раз он мне член не в рот пихнуть захочет. — Рей вздрагивает и сжимает зубы, а Кай наклоняет голову. — Думаешь, такое правда может случиться?       — Не случится, если будешь держаться подальше, — Рей морщится. — Просто будь осторожнее, не подходи к нему и старайся не оставаться в одиночестве.       Он знает, как глупо звучат эти слова. Рей и сам учился в той же самой школе, и он уверен, что со временем этот гадюшник стал только хуже. Его одноклассницы то и дело плакали и жаловались на домогательства как одноклассников и старшеклассников, так и преподавателей. Поэтому он понимает: если Кай уже привлёк чьё-то внимание, его достанут.       — Если он меня захочет, его ничто не остановит, — вдруг озвучивает его мысли Кай и шмыгает носом, — и осторожность меня не спасёт, и одноклассники рядом не смутят, утащит в туалет за шкирку, и всё.       На его щеках проступает едва заметная розовая краска, Кай прикусывает губы.       — Рей… — выдыхает он в самое ухо. — Скажи, а ты… Мог бы сделать это со мной?       Рею на секунду кажется, что он ослышался.       — Ты о чём?       — Если это всё равно случится, — Кай морщится. — …Не хочу, чтобы мой первый раз был с этим уродом. Поэтому…       Его ладонь проскальзывает за ткань футболки на плечо, легонько поглаживает между ним и шеей. А Рей чувствует, как уже знакомая обжигающая волна катится вниз по позвоночнику.       — Ты что, с ума сошёл? — он передёргивается и кидает на младшего злой взгляд.       — А что? Ты сам говорил, что тебе без разницы, с кем спать, — Кай вдруг улыбается, — если хорошо платят. Разве моя девственность не хорошая плата?       Рей с силой толкает его плечом; Кай, не удержав равновесия, плюхается на постель рядом и тут же приподнимается на локтях.       — Мне, может, и без разницы, но не до такой степени, чтобы младшего брата в постель укладывать, — шипит Рей и торопливо одёргивает футболку, — ещё и под таким предлогом отвратительным. Выбрось это из головы. Если тебя так волнует твой первый раз, выбери в школе кого посимпатичнее, и всё.       — Я так не могу, — всхлипывает Кай, — да и в школе вокруг одни уроды, а больше и искать негде, я же не выхожу за пределы нашего квартала. И потом… А вдруг это случится завтра?       Он с силой стискивает пальцы на запястье, и Рей морщится.       — Помоги мне, Рей, — Кай уже шепчет, ресницы опять блестят от слёз, — прошу. Всего один раз. Того, что я к тебе чувствую, вполне хватит!       — Прекрати, — Рей пытается выдернуть руку из его хватки.       — Нет! Когда я тебе говорю «прекрати», ты меня не слушаешь, вот и я не буду тебя слушать!       Кай с силой дёргает его за руку, и Рей, взвыв от боли, обрушивается на него сверху. Несколько секунд они валяются по постели, пытаясь уложить друг друга на лопатки, но в конце концов Каю удается занять лидирующее положение — он попросту усаживается на бёдра заваленного на постель Рея и ухватывает его за покрытые шрамами запястья. И Рей вздрагивает, внезапно увидев в его глазах незнакомое выражение — злость, смешанную с тоской и разочарованием.       — Ты всё время говоришь, чтобы я понял тебя, — зло говорит Кай, — и я стараюсь, не лезу к тебе лишний раз с вопросами, не гружу тебя своими проблемами, говорю себе, что так надо. Но при этом ты сам даже не пытаешься меня понять, когда я прошу тебя об этом единственный раз. И я уже не знаю, из-за депрессии ли тебе резко стало плевать на это или вообще.       Рей устало прикрывает глаз.       — Я понимаю тебя, Кай. Очень даже хорошо понимаю, поверь. Мы живём практически в изоляции, ты никого не видишь, кроме меня. Но пойми, это не выход. Есть табу, которые просто нельзя нарушать.       Кай улыбается краем рта и наклоняется к нему.       — Мы живём в хаосе, Рей. Здесь не осталось ничего такого, что нельзя нарушать.       И, невольно прикрыв глаз, Рей чувствует его губы на своих.       В голове крутятся лихорадочные мысли, как вообще могло дойти до такого. Но эта карусель быстро останавливается, с размаху врезавшись в этот поцелуй. Рей запускает руку в разлохмаченные фиолетовые волосы, зарывается в них пальцами. Его настигает привычная апатия. Действительно, какая разница. Рей уже с кем только не оказывался в постели в своей жизни. Один раз не повредит.       Он чувствует, как Кай дрожит, как подрагивают его губы, заставляя отзываться болью мелкие ранки. Целовать его неожиданно приятно. Мягкие тёплые губы, эта неуверенность и нежность. Так напоминает мальчика, который когда-то млел от ран Рея и шептал, что такой же, как и он. Рей закрывает глаз и, приложив некоторое усилие, опрокидывает его на бок, а потом и на спину. Чувствует, как острая коленка упирается ему в бедро, а руки устраиваются на спине, собирая пальцами в складки тонкую ткань, оголяя поясницу. Рей в отместку расстёгивает пуговицы его рубашки, касается ладонью груди. Такой худой, все косточки проступают, и у Кая тоже хватает синяков и порезов… Ничего удивительного, было бы странно, если бы их не оказалось, с его-то школьной жизнью и драчливостью.       Кай, вздохнув напоследок ему в губы, стекает с них вниз, на подбородок и шею. Тянет на себя край футболки, стаскивая её, придерживает спину и обцеловывает перебинтованное горло. Уткнувшись губами в шею под ухом, осторожно тянет за повязку. Марля соскальзывает, обнажая почерневший, похожий на ошейник шрам — след от удавки. Рей замечает, как темнеют глаза Кая при взгляде на эту отметину, и криво улыбается самым краем рта. Но Кай слегка морщится и прикладывается губами к тёмной полосе.       — Смотри, — Рей, не удержавшись, хмыкает, — станешь как мои ненормальные клиенты, которые кончают от одного вида этих шрамов.       — Я их понимаю отчасти… — Кай кусает губы.       — Серьёзно?       Кай слегка смущённо отводит глаза.       — Ну как сказать, Рей… Как твой брат, я от них в ужасе. Но если смотреть на это с точки зрения любовника…       — Прекрати, — Рей морщится, — не воспринимай это так. Мы не любовники и не будем ими, это всего лишь один раз.       — Ты так в этом уверен, Рей?       Его ладони забираются под мягкие домашние брюки, и Рей невольно дёргается.       — Уверен, — отрезает он и отстраняется. — И сделай одолжение, не гладь меня так. Мне… Непривычно, что меня ласкают.       Кай кусает губы, смотрит упрямо и слегка сердито и явно даже не собирается убирать ладони с его бёдер. И не хочет, и назло. Проведя руками по бокам вниз, цепляется пальцами за мягкие брюки, приспускает их, обнажая острые выпирающие кости, туго обтянутые бледной кожей. Рей перехватывает его руки.       — Не надо, сказал же. Раздеться я и сам могу, если ты хочешь.              Рею не нравятся ласки, он чувствует настоящее отвращение, когда ощущает такие прикосновения на собственном теле. Но он уверен, что сразу переносить свои привычки на Кая будет в корне неправильно. И мысли о том, что он совсем не хочет, чтобы Кай пережил то же самое, что в своё время пришлось пережить самому Рею, всё ещё берут над ним верх. Поэтому, со всей осторожностью уложив его под себя, Рей старается свести к минимуму все неприятные ощущения.       Проникая в его тело едва уловимыми толчками, частыми и короткими, он поглаживает ладонями грудь, перехватывает удары сердца, пропуская их сквозь пальцы. Гладит бока и худые бёдра, задевает ногтями выступающие рёбра, натыкается ими на ранки. Целует острые плечи и горячие, раскрасневшиеся скулы, утыкается носом в жёсткие от частых перекрасок волосы. Кай весь дрожит под ним; вцепившись одной рукой в смятую подушку, а второй в запястье Рея, он вздрагивает от каждого движения и прикосновения. Хнычет, всхлипывает, но не просит остановиться. Лишь при попытках проникнуть глубже вскрикивает и выгибается.       — Рей… — он тихо хрипит и вскидывает голову, и Рей невольно утыкается губами между шеей и плечом. Вздрагивает от ощущения горячей влажной кожи, кончиком языка ловит мелкие капельки пота. — Рей, Рей, Рей…       Шёпот лихорадочный и сбивчивый, он повторяет имя так, будто хочет, чтобы оно впечаталось в него намертво. Очередной случайный поцелуй на пересохших губах, и Рея словно захлёстывает тёплой сладкой волной. Что-то незнакомое. Слегка пугающее. Но почему-то так приятно отдающееся во всём его изуродованном теле.       Он наклоняется, снова прикасается к его рту, трогает языком глубокие трещинки в уголках, заставляя дёрнуться и заскулить. Всё же подаётся бёдрами вперёд, проталкиваясь чуть глубже. Сложно. Ни смазка, ни подготовка, ни презерватив особо не облегчают дела, да ещё Рей слишком боится сделать больно, навредить. И он отчётливо чувствует страх и боль Кая, они просачиваются в него через соприкасающиеся тела вместе с биением сердца. Рей невольно представляет себе, что он обмотан проводами, один из которых включён в розетку; одно неправильное движение — и это будет означать мучительную смерть.       Но в этом потоке Рей чувствует и другое. Непривычную нежность и любовь. Бескрайнее доверие, готовность сделать всё, что Рей только захочет. И это окончательно выбивает его из равновесия. Неужели Кай и вправду чувствует к нему что-то куда более глубокое, чем просто родственную связь и братскую любовь? Это ведь неправильно, такого не должно было случиться даже в их ситуации…       Но сейчас, прикасаясь к нему, целуя, проникая в его тело, Рей уже не думает, что эта связь настолько плохой вариант. Он внезапно осознаёт, что на самом деле ему и самому не слишком хотелось бы отдавать Кая кому-то, тем более что здесь он и вправду вряд ли найдёт хорошего партнёра. За эти годы, что они провели вдвоём, Кай стал его частичкой. Может, и маленькой, но очень важной. И будет тяжело отрывать её от себя.       Рей почти злится на себя за эти мысли. Старательно топит их в своём привычном безразличии, невольно думая о том, что раньше секс никогда не вызывал в нём таких эмоций. Рей всегда, с самого своего первого раза, относился к этому только как к чему-то неприятному, как к работе, которую просто надо сделать, или возможности сделать себе больно. Кай, как и он сам когда-то, солнечный зайчик, внезапно заискрившийся и скользнувший по тёмным поверхностям, что мрачной клеткой окружают Рея.       Довольно резкое движение, проникновение в тело до самого конца, бёдра, ударившиеся в его. Кай распахивает глаза, вскрикивает и утыкается носом ему в щеку, посильнее цепляясь за подушку. Шумно дышит, обжигая губы, и Рей опять прижимается к ним, зализывая кончиком языка.       Он не позволит этому зайчику поблёкнуть. Ни за что. Будет оберегать его, пока жив сам. И пусть это остаётся единственным, что волнует его, ярким пятном в этой серой монотонной жизни.       

***

      Помутнение, вызванное непривычными сильными эмоциями, проходит очень быстро. И Рей почти ненавидит себя за содеянное. За неправильность, за свою слабость, за невозможность сказать «нет». И, пока Кай спит у него на плече, эта ненависть и раздражение возрастают всё больше.       Машинально поглаживая влажные волосы, Рей мрачно смотрит в потолок. Единственное по-настоящему дорогое существо, которое он так старался защитить от всей грязи, через которую прошёл сам после смерти родителей. А теперь получается, что Рей сам сломал его. Запачкал, окунул в эту самую грязь с головой, пусть даже и сделал это аккуратно. И что теперь делать со всем этим?       Скривившись, Рей осторожно поворачивается и утыкается носом в худое плечо. Кай дёргается, и спустя секунду Рей видит перед собой слегка потускневшие голубые глаза.       — Я всегда буду на твоей стороне, Рей, — он слышит тихий хрипловатый голос брата, вздрагивает и прикусывает губу. И Кай нежно улыбается ему: — Даже если весь мир будет против нас.       Рей секунду молча смотрит на него, а потом криво улыбается и притягивает к себе.       — Мир не будет против нас. Ему всегда будет на нас плевать.