Just saying

Вообще-то, он привык что-то делать руками. И по-дурацки, банально, ну, непривычно. Непривычно ничего не вертеть, не стучать, ни крутить, ни за что не держатся. Пальцы чувствуются так по-особому остро, и хочется — банально, ну, правда, так хочется — перед собой хотя бы и схватиться за что-нибудь. Оттянуть воротник, что-нибудь сжать, потянуть, занять, блять, хоть чем-нибудь. Но никакого воротника, черт возьми, нет, все что осталось — дурацкий металл на шее, но за него уже тянут, и трогать — нельзя. Руки безвольно, бездвижно — где-то над головой, и ощущаются до непривычного пусто. Свободно, не тронуто, и абсолютно по-идиотски пусто. Потому что — нельзя. Нельзя схватить и так измятое покрывало, нельзя в волосы, в шею, или даже, блять, пальцами вместе… И все внутри — ноет, потому что пальцы сводобны, ладони горят, а на запястьях — по непривычному пусто. Руки сковывает одним коротким «нельзя», и приходится, приходится ощущать эти дурацкие руки. Он знает, что мог бы — легко, блять, абсолютно — схватить, уложить, повернуть, в одну, блять, секунду, потому что руки свободны, и даже несвязаны, а его перевернуть — это такая, блять, ерунда… Но Феликс смотрит на него сверху — серьезно, и повторяет простое «нельзя» — и приходится, блять, просто приходится. Лежать, смотреть и ощущать эти блядские руки. Горло уже саднит, хочется воды, облизнуть губы, немного двинуть затекшей рукой… Но лишнее движение, дрожь, вздох — и чужие руки окончательно пропадут, перестав приносить и так такое редкое облегчение, чувство, жар… Феликс, блять, даже не делает — почти ничего. Едва касается члена, царапает бедра, никуда, блять, не торопится, совсем никуда. И хочется уже сдаться, попросить, умолять, потому что пожалуйста, блять… Но у Феликса, блять, звонит телефон, и хочется — застонать. Потому что Феликс — не из тех, кто разговаривает во время секса, он вообще — не из вот этих вот извращенцев, и уже хочется дёрнуть руками и попросить хоть о чем-нибудь… Но Феликс — хватает дернувшиеся руки, не давая сцепить вместе ладони, и… Отвечает на этот гребанный телефон. И Чан даже суть разговора — уловить не может, потому что его по ладоням, проводят по венам, и что-то низко говорят — в телефон, надавливая на запястья… Губы приходится — кусать, сильно, чтобы не застонать — вслух, потому что кончить хочется — невероятно, но тормозить не хочется — тоже, хочется чтобы и дальше, водили с оттяжкой по рукам… Феликс вдруг руку убирает, говоря в телефон короткое «подождите секунду» и смотрит — прямо в глаза, закрывая динамик и бросая короткое: — Дрочь. Чтобы снова телефон к уху, но взгляда не оторвать, падая в соседнее кресло… И прошибает — как будто током, и первые секунды — ступор, и дёргаться — не хочется, но Феликс — прямо в глаза смотрит, продолжая что-то в телефон отвечать… Руки слушаются плохо, получается — не с первого раза, и хочется — второй рукой рот закрыть, потому что _ блятьблятьблять… Но Феликс — смотреть продолжает, взгляда ни на секунду не отрывая, и как же сложно не стонать вслух, когда так хочется, и темп не ускорять, и слезы сдерживать… Потому что все копившееся эмоциональное напряжение — слетает нахуй, оставляя только слишком холодные, едва чувствующиеся прикосновения… Поэтому не воспринимается — вообще — как звонок завершают, говорят что-то, пока руки сильно не царапают бедра, и в самое ухо: — умница, прежде чем наконец — отпускает. Руки убирают, позволяют схватиться — дрожащими пальцами за цепочку на шее, и продолжают говорить что-то — шепотом, слезы с лица стирая аккуратно, и свободной рукой — в волосы… И трахают — наконец — сразу быстро, без остановок, без ограничений, позволяя — наконец-то — срывать голос, тянуть с силой за цепочку на шее, чувствовать пальцы в волосах, прикосновения на ноющих от царапин бёдер… Успокаивают потом — долго, поглаживая невесомо по груди, руками, щекам, приглаживая окончательно убитые волосы, и говорят, говорят, потому что хорошо, все хорошо, можно дышать, успокоиться… Чану наконец-то — спокойно. И руки свободно водят по чужим тонким плечам.