I'll be there by your side

      Сонхва с усердием перебирает клавиши фортепиано. Его лицо не выражает ничего, кроме полной сосредоточенности на игре. Весь мир будто слился в одном произведении, которое рождается музыкой, исходящей из самой души.       Его пальцы порхают, не попадают по нужным нотам и возвращаются в начало. Совершают круг (рондо) и попадают прямо в ноль. Сонхва кусает губы и от бессилия сжимает руки в кулаки, опуская голову всё ниже.       — У меня не получается, — голос звучит тихо, но эхом отдаётся куда-то в грудную клетку. — Я ничего не могу.       — А по-моему неплохо вышло. Лучше, чем в прошлые разы, — Ëсан мягко касается его плеча и повторяет одно и то же.       Лучше.       Намного лучше.       Ты прекрасен.       Но никогда не идеален.       — Этого мало, — бормотание переходит в лихорадку. В звуки друг на друга, в шуршание одежды и разрывом ритмов-артерий, обвивающихся вокруг запястьев. — Ты знаешь, что мне нужен идеал.       — А когда ты его достигнешь, — Ëсан чуть присаживается, налаживая зрительный контакт и пуская искры сквозь взгляд, — что ты тогда будешь делать? И возможно ли это — стать идеальной версией себя, или это всего лишь мнимая погоня за... непонятно за чем?       Его словами пулями застревают в мозгу. Сонхва поднимает глаза к потолку, пытаясь унять бурю мыслей в ворошащихся внутренностях и скормить все сомнения вечно голодным гиенам, прогрызающим выход наружу. Кости будто разрывают кожу, а потолок начинает кружится с неистовой силой, разрезая воздух.       — Мне так больно, Ëсан-а, — Сонхва шмыгает носом, утирая слëзы. — Я будто одна большая проблема. Снежный ком, который с годами только льдом обрастает, но никак не...       Пальцы Ëсана зарываются в волосы и Сонхва слышит — его прижимают к себе, нежно баюкают и биение чужого сердца. Неистовое и сильное, будто уничтожение оставшихся запчастей от омертвевшего тела.       — Всё в порядке, не нужно так надрываться,— сердце стучит как-то неровно и как будто бы пытается передать знак 'сос'. Запах разложения души стоит в загустевшем пространстве, но учуять его не способен ни один нос. Чувства глушат любые рецепторы. — Ты же знаешь, что мы будем всегда на твоей стороне. Я всегда буду рядом с тобой, чтобы защитить и уберечь.       В мëртвой атмосфере распускается новая надежда. Сонхва слышит песню Ëсана, чувствует его каждой фиброй, каждой клеточкой и каждым атомом, плетя из всего этого собственную вселенную.       — Жизнь — это же зебра, хëн. Либо в чëрную и белую полоску, либо в белую и чëрную, — Ëсан продолжает говорить свою извечную мантру, разжижая мозги и одновременно заставляя их работать. — Нет смысла стремиться к идеалу, потому что ты никогда, никогда его не достигнешь. Есть смысл совершенствоваться, но нет смысла бежать за чем-то до смешного абстрактным, учитывая, что для каждого конечный результат разный.       У Ëсана всегда так — немного жестоко, но просто. Истина, которую, как не перекладывай и какими картами не закрывай — не смоется.       — Я люблю тебя как саму жизнь, Ëсан-и.       — А вот Бог меня, походу, не любит.

•

Из собственного греха святыня не родится.

      Ëсан умирает в начале осени. Не от глиобластомы огромных размеров — от сбившего его грузовика и раздавленного черепа.       Когда об этом узнаёт Сонхва, то жить становится многократно тяжелее. Смысл теряет само понятие 'жить', а когда ему даже не позволяют взглянуть на него в последний раз из-за того, что от головы у него осталось лишь одно абстрактное понятие, а тело уже изъедают черви в земле — начинает творится настоящий ужас.       Дни комкаются в одну серую массу, состоящую из учëбы, Ëсана больше нет, ломанных нот, сломанных пальцев, запаха смерти, ноющих ран и непроходяших мозолей. Сонхва понятия не имел, что чем дольше он играл — тем сильнее укорачивал жизнь им обоим. У Ëсана он отнимал время, у себя — смысл.       Отвратительная привычка бесцельно скитаться по бессмысленной жизни преследовала его день за днём. Наступала на пятки и стаскивала обувь, насыпая в неё битое стекло и — шаг за шагом, цикл за циклом, жизнью за жизнью, — история повторяется.       Ëсан умер осенью. В один из дождливых и промозглых дней. Умер тогда, когда этого никто не ожидал; тогда, когда его тело уже работало на износ и предполагалось, что ему осталось не слишком-то много, и до зимы он не доживёт; тогда, когда Сонхва пообещал себе, что будет жить.       А теперь причины продолжать жить дальше нет и никогда не будет.       Разбитые кружки, порванные ноты и одно несуществующее завтра. Кольца безумства смыкаются на горле, образовывая удавку, тело шатается в воздухе, а лëгкие готовы лопнуть от нехватки личного кислорода. Сухожилия рвутся на нити; нити, в свою очередь, сплетают сущность бытия и закрывают дверь в будущее на ключ; ключ находится тогда, когда вместе со слюной и жалкими попытками оправдаться изо рта вылетают слова прощения-прощания: с прежней жизнью, с музыкой, с ним.       Мать истошно кричит, отец разговаривает с кем-то по телефону на повышенных тонах. Сонхва предполагает, что со скорой. Жизне-спасатели никак не желают ехать, маскируя собственную сердечную недостаточность под чужую неудавшуюся попытку суицида. А в следующую секунду возможность захлебнуться в собственной крови светит ярче самого солнца.       Его тормошат, по ощущениям, вечность спустя. Всё тело болит и будто бы уже спустя огромное количество времени испытывает предсмертную агонию, потому что дышать становится труднее, горло нестерпимо болит, да и кожанные ремни натирают запястья непозволительно сильно. Сонхва фокусируется взглядом на чужих глазах — Ëсана — маминых. Она выуживает из его рта обещание о том, что такого никогда, никогда больше не повторится и тот клянётся ей на мизинцах, роняя пару слезинок.       А отец вытравливает из души и сердца последнее присутствие Ëсана. Заставляет признаться, что того больше нет и не будет: отводит на могилу, повторяет время смерти, зачитывает прощальную речь и выводит давно уже мëртвого внутри, но всё ещё живого человека.       Возможно, мëртвым не стоило давать обещаний.

•

      — Я бы помнил тебя целую вечность, если бы ты позволил, — у Сонхва в голове ветер, а в аудитории — покой. Чонхо сидит позади и что-то безумно нашëптывает, пытаясь вслушаться в бессвязную речь Сонхва. — Сыграл бы для тебя множество песен, которые ты любил и которые полюбил бы в будущем. Но, увы.       Бледнеющий вечер стучится в открытое окно. На мысли находит покой, когда Чонхо подходит сзади и крепко обнимает.       — С тебя хватит, хëн, — спина становится мокрой от чужого нескончаемого потока слëз. — Ты прекрасен. Твоя музыка прекрасна. Но твоя голова — она губит тебя. Ты этого не понимаешь, но...       Сонхва понимал. Более того — принимал, ведь клятву на мизинцах не так-то просто нарушить. Ведь с каждым днём рисовать музыкальный образ Ëсана, слышать его неисполненные обещания и видеть его в каждом своём сне — не вполне здорово и чуть-чуть заходит за грань. Чуть-чуть мучает. Чуть-чуть хочется за ним. Чуть-чуть тоскливо.       — Он звучит как радужные переливы. Звучит как море и фа-диез одновременно. Звучит как жизнь и смерть, но постепенно граница между ними истончается, а потом и вовсе стирается, — Сонхва в темноте разума нащупывает клавиши синтезатора — Ëсан внутри успокаивается.       Они живут так уже третий год: делят одно тело на двоих, по очереди пользуясь мыслями. Сонхва постепенно теряет собственный разум, уступая его Ëсану, который давно хотел научиться играть. Он готов уступить всего себя ему, ведь тот заслуживает жить так, как никто другой.       Сумасшествие теперь не кажется клеткой для собственной жизни, ведь она даст смысл другой.       — Хëн! — звучит надрывнее и жалостливее.       Пора принимать таблетки, иначе Ëсан исчезнет.

•

      — Мистер Пак, вы — величайший композитор из всех, кого я знал!       Сонхва понятия не имеет, с кем он сейчас говорит. Перед ним лишь ворох нот, клавиш и мыслей. Старик, видимо, какая-то большая шишка, иначе почему сегодня на нём надет парадный костюм, на них направлены сотни камер, от вспышек которых слепит глаза и Чонхо — ах, Чонхо — гордо сияет улыбкой и любовно держит его за локоть?       Что происходит?       — Тише, о тебе не должны узнать.       Хëн, мне страшно.       — Мне тоже, Ëсан-и. Жить без тебя вот уже целых десять лет — мука.       Почему я здесь?       — Потому что ты обещал быть рядом.       Кто эти люди?       — Я не знаю.       И это правда. Сонхва понятия не имеет, кто он такой и что здесь забыл. И почему он без него: существует в мире, где не существует его.       Сонхва смотрит на Чонхо — незнакомое лицо знакомца, с которым он живёт бок о бок вот уже десять лет.       — Чонхо... — звучит слишком жалобно посреди всего этого шума. Чужие глаза встревоженно находят запуганные напротив и слова становятся не нужны. — Забери меня отсюда.       Ураганы несутся с огромной скоростью по голове. Раскаты грома поражают лëгкие, стихия бунтует против инородного тела, которое он видит в зеркале. И имя ему — Сонхва. Ëсан плачет и пытается понять, когда черви успели пожрать его душу и перешли на мозг. Ëсан не может поверить, что довёл любимого человека до такого. Ëсан тревожится — и засыпает.       — Хëн бредит уже который день подряд, — Чонхо прислоняется лбом к тонированному стеклу, наблюдая, как ночное небо извергает на землю дождь. — Ему не становится лучше. Его тело работает быстрее мозга и от этого утомляемость повышена. Он написал уже несколько произведений и, кажется, это единственное, что вводит его в ремиссию.       Как бы сон, где нет тебя, не оказался реальностью.

•

      Тело сжирает само себя изнутри. Сонхва внутри рвёт и мечет, а Ëсан плачет над очередным пустым листком бумаги.       — Я ничего без тебя не могу, хëн.       Так выпусти меня.       — Не могу. Если будешь жить ты — исчезну я.       А если исчезну я — умрëм мы.       — Но как же тогда достичь идеала?       Отпустить тебя.       Ëсан засыпает навеки.

•

      Сонхва больше не помнит его: ни имени, ни возраста, ни голоса, ни лица. Сколько ему было когда он умер и что сподвигло его умереть? Что он значил для Сонхва и когда стал смыслом жизни? Что происходило последние десять лет в его мозгу?       И существовал ли когда-нибудь этот он?       Он был похож скорее на идеальный музыкальный образ, созданный больным и сочащемся гноем воспалëнным сознанием. Скорее был мечтой, чем человеком. Чем-то отдалённо напоминал живого мертвеца, душа которого висела под потолком и...       Щëлк.       — Разбудил? — добрые глаза Чонхо заставляют невольно съëжиться. Сонхва не доверяет и когда ему в руки протягивают большую кружку тëплого сладкого чая — выглядит ещё более настороженным. — Ты плохо спал всё это время. В чае, конечно, содержится больше кофеина, чем снотворного, но ты его любил пить по ночам. Всегда.       — Кто я? — дрожащий голос ломает оставшиеся кости. Груз всех дней скапливается в районе солнечного сплетения, рождаясь там мокротой. — Скажи мне, что я такое?       — Ты — Пак Сонхва, — Чонхо непоколебим: лишь только склоняет голову на бок и нежно-нежно улыбается, — мой супруг и величайший на свете композитор. Ты являешься смыслом моей жизни, а смыслом твоей является музыка. Ты много чего знаешь обо мне, но единственное, что я знаю о тебе, это то, что ты любишь сладкий чëрный чай с бергамотом и классическую литературу. Я уверен, что твоё сердце навеки отдано кому-то другому, поэтому даже не претендую на него, но...       Его взгляд на миг тускнеет, но он тут же берёт себя в руки.       — Но я бы хотел... быть для тебя чем-то большим, нежели просто человеком, который живёт рядом.       Душа больше не бунтует. Сонхва чувствует, как на постельное бельё падает несколько капель, но не понимает, от чего они: от слëз или от чая. Если от чая, то это плохо — он потом не отстирается. Если от слëз — это, наверное, тоже плохо, ведь ему грустно.       — Я твой самый верный и преданный фанат, но твоя мама уже скоро меня переплюнет, — Сонхва, наконец, решается принять из рук Чонхо кружку и делает из неё глоток. — Это, — обводит рукой чистую комнату, — твой рабочий кабинет. Хоть сейчас здесь и стоит кровать, тумбы и шкафы, раньше здесь не было ничего, кроме того синтезатора, — он указывает в угол комнаты. Там стоит серебрянный синтезатор, который выглядит немного потрëпанным, но всё же рабочим, — обычно я не захожу к тебе когда ты работаешь, но в последнее время ты буквально валишься с ног.       — Чонхо я... спасибо тебе за заботу и я правда...       — И ещё кое-что! — его улыбка на мгновение становится ещё ярче, когда он встаёт с кровати и выдвигает один из множества ящичков, доставая какие-то бумажки и протягивая их Сонхва. — Это — последнее, над чем ты не закончил работу. И моё любимое.       Он ставит недопитый чай на прикроватную тумбу и дрожащими руками берёт листки — как будто бы пожëванные временем, расстоянием и невозможностью выйти из клетки бессмертия.       Вверху красуется аккуратно выведенное название:       Для Ëсана.       И внизу — ряд стройных нот, складывающихся в музыку. У Сонхва перехватывает дыхание от того, что он узнаëт, а слëзы вот-вот брызнут из глаз, как внизу чьим-то чужим подчерком подписано:       От Ëсана для Сонхва. Прости, прощай и я люблю тебя.       Сонхва, наконец, свободен.