Приморье и дым

По внутреннему признанию самому себе, Лю Цинге может сказать, что ему нравятся сильные люди. Мужчины или женщины, он не может сказать, что это что-то значит для него, однако сильный противник — то, что заставляет его кровь кипеть, а тело ощущается сильнее. Он чувствует себя живым через боль, сражения, кровь и стук сердца в висках и в горле, когда он тяжело дышит от усилий, а меч выскальзывает из его рук. — Сдаешься? — спрашивает его женщина с черными глазами и холодным лицом, уголок ее губ чуть приподнимается в улыбке, а голос мягок и невозмутим одновременно; длинные волосы едва ли выбились из ее прически, но край одного рукава жёлтых одежд порезан его клинком. Он не может отвести от этого взгляда, даже если ее острие ее меча касается его шеи. Лю Цинге едва исполнилось двадцать лет, и он проигрывал второй раз в своей жизни; его тело горячее, и есть эмоции, которые он понимает и не понимает в одном вдохе соли. — Составишь мне компанию, ваньбэй? — спрашивает его женщина в выдохе, все еще не убирая клинка от его кадыка. Это звучит почти, как угроза (и часть его замирает в предвкушении), но голова Лю Цинге сама по себе кивает, и чужой меч режет его кожу. — Как неосторожно, — говорит женщина, убирая меч и одним плавным движение убирает тот в ножны; в один ровный шаг она рядом с ним, её пальцы стирают его кровь, а затем она подносит свою руку к себе и слизывает. — Бесстыдница, — рефлекторно и без жара выдает Лю Цинге, забыв, что говорит со своей цяньбэй. Женщина в желтом улыбается, поворачиваясь и кивая головой в сторону приморской деревни, где они встретились. — Идём, — произносит она, и он следует по ее шагам.

***

— У тебя красивое лицо. — Мне говорили. — Я хочу на него сесть. — А?..

***

Их пути сходились и расходились, едва завидев его — она могла бы прижать его к дереву или стене главного здания в городе; бесстыдница, какая она есть, с ещё более безэмоциональным лицом, чем у Шэнь Цинцю, и таким же распутством. Лю Цинге не знает, почему он не прекратил это. Каждый проигрыш ей напоминает ему об этом.

***

Ему почти двадцать два года и через год ему предстоит стать лордом пика, когда женщина в желтом возвращается в его жизнь, также внезапно, как и исчезла почти год назад. На ее руках младенец, хрупкий и нежный, более драгоценный, чем любое сокровище в этом мире, более важный, чем любая охота, на которой он был, как Бог Войны. — Она твоя, — говорит ему женщина, чьего имени он никогда так и не знал. — Я вернусь, если смогу, — его целуют в щеку, а их дочь в лоб, прежде чем она исчезает вновь, а он боится пошевелиться, не зная, как держать ребенка. Таким его находит его шизунь полдня спустя, и берет у него его дочь, зная, как обращаться с детьми, укачивая её и читая ему лекцию на одном дыхании. Лю Цинге почти уверен, что его шизунь бы отвел бы его за ухо на Цюн Дин, но по итогу они шли в Цянь Цао, а руки его учителя были заняты спящей девочкой. Для всего мира, включая секту, его шизунь и шишу сказали, что эта девочка — его сестра. — Ваше поколение скоро станет лордами, так будет безопаснее, не говоря уже о возможных пересудах, и внебрачный ребенок в начале своего поста это не то, что требуется секте или твоей репутации лично, — объяснил шизунь, положив руку ему на плечо, уже не так недовольно, но сморщившись, как от резкой головной боли. — Где ты вообще… когда… я думал, что правильно тебя воспитывал… — его шишу рядом не скрыто хмыкнул. — Ты не согласен со мной, шиди? — Этот шиди считает, что шисюн склонен к потери памяти о собственной молодости в наши дни, — отстраненно заметил шишу, а шизунь вновь попытался отбиться от него. Их словесные нападки известны каждому, кто был на Цан Цюн дольше одного дня. — Черт с тобой, шисюн. Лучше скажи, Лю-шичжи, — легко в ответ отмахнулся от прошлого Бога Войны шишу, и повернулся к нему, — у тебя есть для неё имя? Лю Цинге думает о приморской деревне, думает о женщине, что ускользает, как дым. — Минъянь, — отвечает Лю Цинге, протягивая руку к крохотной жизни, и та, к его удивлению, хватает его за палец; в груди необъяснимо теплеет, — Лю Минъянь.