Моменты, за которые стоит бороться

Эрвин поднялся на крышу, и налетевший порыв ветра сразу же встрепал его волосы, разметав чёлку по лбу. Ветер был тёплый и ласковый, пах осенним разнотравом. Эрвин чуть сощурился от света закатного солнца и осмотрел крышу. Леви обнаружился на парапете, сидящим на краю, свесив ноги, и смотрящим в небо. Тихий, задумчивый, словно бы зачарованный красотой вечера. Может, так оно и было. Леви провёл в Разведотряде всего четыре месяца, и Эрвин видел, что он, хоть и строгий, пусть и суровый и категоричный — всё ещё не налюбовался на мир вокруг, всё ещё восхищается высотой небосвода, зеленью листвы и яркостью солнца. Словно под бесстрастной маской грубоватого и бесстрашного воина скрывался ребёнок, никогда не видевший света. В глазах этого ребёнка по-прежнему отражалось изумление при виде огромного, пышного облака над лесом или лиловых морей цветущего иван-чая, или маленькой, серой бабочки, ненароком опустившейся к нему на плечо. Это детское, невинное, искреннее изумление Леви при виде привычных Эрвину вещей заставляло его чувствовать и боль сочувствия, и необъяснимую нежность. И сильную вину. Они ни разу не говорили об этом с того дня, но Эрвин действительно считал себя виноватым в смерти Фарлана и Изабель. Он понимал, что сам провоцировал Леви на нападение в такую непогоду. Но Леви за минувшие месяцы привык к нему, притёрся, и словно бы не держал зла. Даже сам подходил порой поговорить о какой-то ерунде, совершенно игнорируя любую субординацию. Эрвина это, впрочем, более чем устраивало. Сверхчеловеческая сила Леви нужна была Разведотряду, и в обмен на неё он готов был терпеть некоторую дерзость со стороны подчинённого. Правда, в последнее время их отношения начали напоминать дружбу, и в Эрвине зародилось что-то сродни чувству стыда за то, что использовал этого человека. Приблизившись, он встал неподалёку от Леви, оперся локтями о парапет, подставляя лицо вечернему солнцу. Леви покосился на него, но не прокомментировал, лишь откинулся чуть назад, смотря, как далеко в вышине кружит большая чёрная птица. Вольная, свободная. Прекрасная в своей лёгкости и стремительности. — Я яблоки принёс, — сказал Эрвин, доставая из нагрудных карманов два небольших плода с крапчатыми красными боками. За штабом росли старые кряжистые яблони с серебристыми, шершавыми от возраста стволами. Они давали мелкие, кислые яблочки, но Леви нравились и такие, и внимательный Эрвин это, разумеется, заметил. — Будешь? Леви обернулся, оценил протянутое угощение и выставил ладонь. — Дай. — Держи, — Эрвин вложил в его пальцы одно из яблок. От лёгкого прикосновения по коже словно бы искра пробежала. Будто Леви был каким-то потусторонним посланцем из иного мира, присланным, чтобы раскрыть Эрвину глаза, показать то, чего он, считавший себя внимательным и умным, всё же не видел в упор. Такого, как садящаяся на край плаща бабочка — незначительного, неуловимого, может быть, неважного совсем, но неизменно прекрасного. Леви принял яблоко, крутанул перед носом, проверяя, не червивое ли. После чего достал из кармана платок и принялся старательно протирать крепкие румяные бока. Брезгливость и тяга к чистоте у выходца из подземных трущоб были удивительны для многих, но Эрвину казались не менее прекрасными, чем та условная бабочка. Даже в грязных трущобах, даже являясь бандитом-самоучкой, выросшим среди грязи и нищеты — Леви не утратил стремления к аккуратности и порядку. Бережность, с которой он складывал свои вещи, усердие и тщательность, с которой чистил УПМ или мыл свою чашку, мнились Эрвину не чудаковатостью, а чертами идеального характера, недоступными ему самому. Не всё в Леви было идеально, и подчинённый из него был хорош лишь на поле боя и на тренировках, но что-то в нём притягивало Эрвина, как магнитом. Таилось в этих тёмных, немигающих глазах нечто таинственное, влекущее не меньше, чем истина о происхождении титанов. И Эрвин хотел раскрыть эту загадку. Он говорил себе, что просто пытается сдружиться с опасным человеком, чтобы прочнее привязать его к разведке. Говорил, что отчасти виновен за смерть его друзей, и потому должен хоть как-то заменить их, чтобы у Леви был хоть один человек, которому он мог доверять. Эрвин много чего себе говорил, хотя и понимал, что это ещё не всё, а всего и сам не понимал, как ни старался. Но его тянуло к этому человеку. И он свободно шёл к нему. Вот как сейчас, с этими мелкими, кислыми дикими яблоками. Протерев своё до скрипа и убедившись в его чистоте, Леви откусил кусочек, прожевал и даже зажмурился от удовольствия. Выражение лица, которого он не показывал никому, кроме Эрвина. Он вообще показывал мало эмоций, и Эрвин, сам того не замечая, каждый день пытался угадывать их на равнодушной физиономии. А угадав — испытывал удовлетворение при виде слегка расширившихся в удивлении глаз. — Ты каждый вечер сюда приходишь, — сказал он, смотря на Леви. Тот дожевал, проглотил. Снова задрал голову, смотря на птицу в вышине, и порыв ветра встрепал его тёмную чёлку, отбросил её с лица. Эрвин засмотрелся. Леви был красив — не той идеальной красотой, о которой пишут в книгах, но чем-то иным, не менее важным. Были в нём аристократическое изящество, и тонкость, и элегантное умение держать себя, и в то же время грубая, неистовая сила дикого зверя, урагана, природной стихии, которая, даже оставаясь опасной, всё же неизменно красива и манит к своим тайнам. То были странные мысли для командира отряда в отношении своего подчинённого, но Эрвин списывал их на то, что Леви был особенным. Особенным не только в своей силе — во всём. А значит, и отношения требовал иного. — А что, мне нельзя сюда приходить? — Леви приподнял тонкую бровь, но не обернулся. — После ужина у всех свободное время. — Приходи, конечно, — согласился Эрвин. — Но уже осень. Неделя-другая, и начнёт холодать. Не застудись. — Да, папуля, — едко съязвил Леви. Эрвин усмехнулся, сложил руки перед собой на парапете, смотря вдаль, туда, где солнце уходило за леса, а на горизонте, едва приметная, виднелась тонкая ниточка стены. — Почему ты остался? — неожиданно даже для себя спросил он. Он хотел поговорить о какой-то ерунде, но этот вопрос, вертящийся в голове уже несколько месяцев, сам собой сорвался с языка. — Где? — спросил Леви, покосившись на него. — Тут, на крыше? Не льсти себе, блондинчик. Ты не настолько отвратен, чтобы согнать меня с удобного места. Эрвин покачал головой. — Нет. Почему ты остался в разведке? — перефразировал он. — Почему не сбежал после того, как… После того дня? «После того, как умерли твои друзья, — хотел сказать он, но не стал. — После того, как ты узнал, что я уже подставил Лобова, и документы при мне были фальшивкой. После того, как мне нечем стало тебя шантажировать, а шантажа Лобова ты мог больше не бояться. Почему ты всё же остался, несмотря на то, что мог сбежать любой ночью, оставив после себя лишь пустую и идеально заправленную койку?» Леви задумчиво откусил яблоко, словно решая, стоит ли рассказать Эрвину, достоин ли он такого доверия. Пожевал, проглотил. «Может, потому, что тебе некуда идти? — подумалось Эрвину. — Да, ты был главой преступной шайки, пользовался уважением своих друзей, у тебя был свой дом. Но отсюда до столицы слишком далеко, а входов в Подземный город не так много. Ты можешь просто не найти их, или попасться охране, и тогда пойдёшь под суд, как дезертир…» — Потому что ты видишь путь, — произнёс Леви, вырывая его из мыслей. Ответ был странным, неожиданным, и Эрвин в недоумении уставился на него, ожидая комментариев. — Поясни, — попросил он. — Чего пояснять? — Леви слегка выгнул бровь. — Ты знаешь, куда идти, что делать. Не только тебе — всему человечеству. А я с рождения нихуя не знаю. Куда скажут, туда и иду. Но никто, за кем я шёл, сам не знал, куда надо. А ты знаешь. У тебя на лбу написано. В глазах горит. Поэтому иду. Эрвин растерялся. Он готов был представить любой вариант ответа, но не такой. Он думал, Леви скажет, что тут живёт на халяву, получает приличную трёхразовую кормёжку за счёт государства и имеет заработок. Думал, Леви скажет, что здесь есть бесплатный лекарь. Что — самое важное — здесь он не является преступником, имеет законный статус, своё место в мире, где он не только не презираем, но даже вызывает у людей восторг и чувство благодарности и восхищения. Место, где он не ворует и не избивает людей, но спасает их жизни. Но Леви сказал совсем другое, снова сбив с толку. И Эрвин задумался, верит ли он сам в себя хоть в половину того, как в него верит Леви. — А ещё, — сказал Леви куда ехиднее, заметив его замешательство, — здесь у меня есть раб, который подносит яблочки и беспокоится, как бы я яйца не застудил. Чего мне уходить? Эрвин улыбнулся. — Рядовой Леви, не забывайте о субординации, — с притворной строгостью прокомментировал он. Леви хмыкнул. Снова откусил яблоко с сочным хрустом. — Я хотел спросить немного иное, — сказал Эрвин, возвращаясь к беседе, — за что ты борешься? Даже идя за мной, даже веря в меня — у тебя должен быть мотив, твоя личная цель. Солдаты борются за свободу человечества, за своих близких, за будущее своих детей. А за что борешься ты, Леви? Леви часто заморгал и сосредоточенно нахмурил лоб, словно впервые задаваясь этим вопросом. Но ответил легко и свободно, и почти сразу же. Просто развёл рукой, указав наполовину съеденным яблоком на заходящее солнце. — Ради этого, — ответил он. — Мм? — недопонял Эрвин. — Ради того, чтобы я, ты и другие дураки могли посидеть на крыше на закате и посмотреть на небо, — сказал Леви, и Эрвин подумал, что ничего романтичнее в жизни не слышал. — Я не первый год живу. Но это пока лучшее. Солнце, яблоко, дружеская болтовня. За такое стоит сражаться. И для себя, и для всего человечества. Эрвин ощутил, как сердце пропустило удар, и вдохнул воздух глубоко, потому что в груди внезапно стало пусто, и в то же время тесно. Его восхищала простота, с какой Леви смотрел на мир, обошедшийся с ним так жестоко. Отобравший у него всех близких и друзей, с рождения швырнувший на самое дно. А он, сохранив идеальную душевную чистоту, прошёл по всей этой грязи, сквозь всю эту боль, сел на крышу, чтобы любоваться на летящих над лесом птиц, и решил, что за это стоит бороться до последнего. Эрвину захотелось прикоснуться к его плечу, выразить свою поддержку, но он понял вдруг, что едва ли достоин такого. Сам он был куда мелочнее, куда эгоистичнее и лживее, всю жизнь пытаясь найти истину, за которую умер отец. И шёл вперёд не за яблоко, съеденное на закате, и не за дружеский разговор, а за то, что давно уже минуло, хоть и оставило на сердце незаживающий рубец. Шрам, который он не хотел показывать даже Леви. Даже если тот сейчас был искренен с ним. — Так ты считаешь меня другом? — пряча боль за шутливым тоном, спросил Эрвин. — Приятное открытие. — Губу закатай. — Ты ведь сам сказал. — Я сказал, что готов бороться за дружескую болтовню для других. У кого есть друзья, — съязвил Леви. — Чего пристал? Иди, работай. Эрвин лишь улыбнулся. Это отрицание казалось таким очевидным враньём, что сразу стало ясно: Леви жалеет, что проговорился, но действительно считает его другом. Пусть не в полной мере пока, пусть ещё не до конца, но уже считает. И это для Эрвина значило очень многое. Леви прикрывал его в бою, прилетая сверкающей молнией в нужный момент. Леви приносил ему забавные новости. Леви заходил поговорить время от времени, совершенно по-простому садясь на подоконник в кабинете Эрвина, что для рядового было неслыханной наглостью, но в исполнении конкретно этого рядового казалось Эрвину шагом к примирению. Он чувствовал, что их связь крепнет с каждым разговором, и особенно сильно — с каждой такой встречей на крыше. Словно по вечерам, наедине, под высоким куполом небес, не ограниченный стенами, Леви становился чуточку искреннее и подпускал к себе чуточку ближе. И Эрвин очень дорожил этим. Правда дорожил. — Дай второе яблоко, раз не ешь, — потребовал Леви. Огрызок первого уже давно сох рядом с ним на парапете. — Я делюсь только с друзьями, — слегка высокомерно поддел его Эрвин. Леви презрительно поморщил нос, словно говоря: «Ну ты и засранец, Эрвин Смит. Сам не жрёшь, и другим не даёшь. Ну да я перед тобой не собираюсь прогибаться. И признаваться в том, что считаю тебя другом, не буду. Хули я скажу о своей зависимости первым». Эти мысли так отчётливо читались на его лице, что Эрвин улыбнулся шире и, подойдя, положил яблоко рядом с ним. Будто говоря в ответ: «Держи. Я ведь сказал, что делюсь с друзьями». Глаза Леви вопросительно расширились, а потом, когда до него дошла простота этого жеста, он осознал и то, что снова проиграл в этой крошечной комедии притворщиков. Но зато получил и яблоко, и признание в дружбе, даже если немного свинское. — Ублюдок, — сказал он, но сказал беззлобно, и, опустив глаза на яблоко, тут же успокоился. Понял, что с него ничего не требуют взамен. Что Эрвин просто констатировал факт. И что даже если Леви не считал его другом — он Леви другом, похоже, считал. Иначе не искал бы его общества в этом уединённом уголке. Иначе не принёс бы ему яблоки. — На языке подземных жителей это значит «спасибо»? — уточнил Эрвин. — Нет, это значит, что ты вредная жопа, — отозвался Леви, спокойно обтирая второе яблоко. Эрвин хмыкнул и снова опёрся о парапет, щурясь на солнечные лучи, наслаждаясь остатками их тепла и лёгким ветерком, и запахами трав. И близостью друга, сидящего рядом. «Леви прав, — запоздало подумал он. — Я уткнулся в одну идею, всё прочее считая бессмысленным. Но ведь даже истина о титанах, за которой я так гонюсь — не конечная цель, а всего лишь важный шаг. Она нужна для победы. А победа нужна для того, чтобы люди могли, как мы сейчас, наслаждаться простыми, спокойными мгновениями жизни. И такие моменты более прочих стоят того, чтобы за них бороться. Закаты на крыше, дружеские беседы и золотистые осенние яблоки… Возможно, они стоят куда больше, чем я когда-либо смогу заплатить…» — Фпафибо, — всё же выдал Леви, снисходительно хрустя сочной мякотью. Эрвин взглянул на него и почувствовал, что готов заплатить всем. Потому что их дружба — нетвёрдая, юная, неоперившаяся пока — была не только связью между ними, но и связью между его прошлым и будущим, между надеждой и реальностью. Связью, которая однажды — он твёрдо знал — распахнёт истинные крылья свободы над его пустым миром, и впустит туда и золото закатов, и сияние звёзд, и трепет крыльев маленькой серой бабочки, и нечто гораздо, гораздо большее.