Каменное сердце

Авантюрин коллекционировал шрамы. Их было много, самых разных, таких, каких не нашлось бы ни в одной другой коллекции. Настоящая сокровищница давно минувшей боли. Авантюрин ненавидел свою коллекцию, но еще больше ненавидел ее прятать. На его шелковой коже были старые ранки от острых камней, на которые он падал ребенком, и тонкие полосы от ножей катиканцев. Поцелуи Сигонии. Он хранил эти отметины особенно трепетно, как последнюю связь с родным домом. На руках и ногах бледными кольцами вились шрамы от цепей, что были слишком тяжелы для совсем еще юного Какавачи. Они даже могли казаться красивыми, не будь бледные полосы таким очевидным напоминанием о несвободе. Прятать свою коллекцию стало обычным делом. Плотный слой тонального средства на белые полосы у запястий, дополнительный слой на гадкие круглые шрамы от огня. Его прошлые владельцы считали, что тушить о его нежные руки сигареты — веселая идея. В ночи после таких людей он прятался в уголке своей камеры и дул на ранки, надеясь ослабить боль. Никто даже не удосуживался обмотать его ожоги бинтами. Дорогая одежда слой за слоем скрывала уродства, оставленные на нем злыми руками. Перчатки — на мозоли и мелкие полосы, оставшиеся от тяжелой работы в заключении. Золото и драгоценности — на глубокие метки от былых стальных браслетов. Тяжелый плащ поверх слоев шелка — на исполосованную спину, на которой уже давно не было видно живого места. Скрывать уродства быстро привыкаешь. Это становится рутиной, обязательным ритуалом перед выходом в люди. Авантюрин был рад, что леди Джейд была последней, кто видел его нагим. Никакого золота и шелка — только грязь и кровь. Его истинное нутро. Приходилось скрываться даже от предложенных КММ врачей, гордо пряча боль от полученных на заданиях ран, а после одиноко закрываться в квартире в попытках обмотать несчастное тело бинтами. Постоянно прятаться — безумно выматывающее дело. Люди облизывали его своими взглядами, смотрели вслед, вслух восхищаясь отточенной походкой, словно Авантюрин был создан ради хождения по подиуму. Они никогда не узнают, что шагая, он каждый раз считал до семи — ровно столько шагов, сколько позволяла когда-то сделать его клетка. Каждый вдох под контролем — ровно столько, сколько позволено, чтобы не начать задыхаться. Каждый поворот головы — идеальный ракурс, выставляющий клеймо напоказ. Единственная прихоть, что он смог себе позволить в качестве насмешки над жестоким прошлым. Люди, видящие этот знак, всегда вели себя по-разному. Кто-то восхищался внешностью, не замечая черной метки, кто-то — оскорблял и издевался, видя за ложной роскошью только ее. Кто-то спрашивал, почему он ее не прячет. Авантюрин улыбался, называя клеймо красивым и подходящим образу, думая лишь о том, что скорее умрет, чем позволит чему-то снова сжимать свою шею. Об удалении черной краски с шеи речи даже не шло. Шрамов на коже было предостаточно, а врачей, что могли только причинять боль, в его жизни было не меньше. В какой-то момент из зеркала начал смотреть совершенно другой человек, больше напоминающий куклу. Идеально отлитый фарфор, украшенный дорогими одежками и стразами. Как же противно. Со временем пришлось избегать зеркал, избавившись от каждого в своей огромной квартире, что все больше начинала походить на новую клетку. По крайней мере, прятаться от мира в ней было проще. Однажды Авантюрин услышал, что существуют люди, ненавидящие зеркала, ведь только в них можно найти уродства, невидимые для других. Должно быть, это очень счастливые люди. Авантюрин не думал, что заслужил быть одним из них. Так бы он и провел остаток своей жизни, прячась в пустой квартире без зеркал, людей и тепла, но, какая жалость, у судьбы на него были другие планы, и имя им — Веритас Рацио. Идеальный, умный, красивый, словно спустившееся к людям божество. Авантюрин долго разглядывал его бледную кожу в прорехах легкой одежды и не находил ни единого изъяна. Само совершенство, которое было страшно испачкать своим присутствием рядом. Рацио вел себя высокомерно, но никогда не отказывал протянуть руку помощи. Даже Авантюрину. Работать с ним было настолько приятно, что в какой-то момент пришлось заложить Джейд круглую сумму за возможность получить взамен дополнительные задания в компании ученого. Стыдно вот так принуждать доктора к не самой приятной компании, но соблазн был чересчур велик. Авантюрин всегда был падок на удовольствия в моменте. Спустя пару недель коллеги начали шутить, что у доктора появился хвостик. Пушистый такой, павлиний. Авантюрин правда таскался за Веритасом, как приклеенный, чувствуя невероятное тепло рядом с этим совершенно холодным человеком. Веритас не смотрел на него грязным взглядом, не требовал невозможного, никогда не повышал на него голос и не хватал за руки. Всего лишь хамил да называл идиотом, но даже это казалось скорее своеобразной заботой, чем искренней неприязнью. Шутливо ругаться и спорить было весело, но из головы все не выходила мерзкая мысль о чудовищном разрыве их положений. Титул каменного сердца — ничто, пустышка для глупцов, коим Веритас никогда не был. Никакие богатства и влияние не дадут золотое сердце, невероятно острый ум и внешность божества. Такого можно добиться только собственными трудом, а потому Веритасом нельзя было не восхищаться. С каждым днем находиться рядом становилось все сложнее, а потому — желаннее. Утром принести в кабинет Веритаса вторую чашечку кофе, по дороге выкинув свою, даже не отпитую; днем навязаться посидеть на диванчике рядом во время лекции и помахать студентам рукой через камеру; вечером проводить на выход и обязательно предложить шутливое свидание. Такие, как Веритас, не ходят на свидания с такими, как Авантюрин. Это факт, простая истина — короли не сходятся с чернью. И потому тихое "да" казалось жестокой шуткой. Получать отказы совсем не страшно, и от того тихо сказанное согласие прозвучало громом в голове. Договорились на субботу, и утром запланированного дня Авантюрин разбил три зеркала в своей квартире. Любимая рубашка запачкалась в крови, рукав второй, не менее любимой, порвался об осколки. Лучше бы эти проклятые зеркала оставались завешенными плотной тканью, а глупый вопрос о свидании — не озвученным. Но отступать поздно, и Авантюрин отправился на встречу, прикрыв разбитый об осколки кулак плотной перчаткой. — Выглядишь чудесно, — сказал Веритас, галантно подставляя локоть. Авантюрин улыбнулся, сжав разбитый кулак сильнее. Как же хотелось, чтобы это не было злым розыгрышем. — Выглядишь обычно, — попытался пошутить Авантюрин. Обычно для Веритаса значит идеально, все это знали. Но почему-то шутке никто не посмеялся. Запах десятка блюд на столе проникал в легкие и к ночи начинал душить. Веритас не скромничал, заказав половину меню за чужой счет, так что пришлось подыгрывать, добавляя на стол все новые и новые деликатесы. Авантюрин весь вечер тонул в звуках живой музыки, смеси запахов и собственной усталости. Он снова почти не спал, а вторая кожа из тонального средства снова не могла скрыть тени под глазами. Как хорошо, что все привыкли к розовым стеклам его очков. — Еда не соответствует завышенным стандартам каменного сердца? — спросил Веритас уже после полуночи. Авантюрина дернуло от неожиданности, и вилка с мерзким звоном выпала из рук. Обычно никто не замечал, что еды на тарелках не становилось меньше. — Привык к еде получше, — улыбнулся Авантюрин, подперев рукой щеку. Разбитые костяшки отозвались болью. — Мы в самом дорогом ресторане самого дорогого города планеты, — спокойно продолжил Рацио, отпивая шампанское из тонкого бокала. Такой же в руках Авантюрина вертелся с самого начала вечера, но так и не начал пустеть. — Не дотягивают, — в воспоминаниях промелькнул черствый хлеб с плесенью по краям и безвкусная вода в жестяной миске. В животе заурчало. Веритас предпочел не отвечать, усиленно делая вид, что ничего не заметил за тихой музыкой. Лжец. Но богам и ложь простительна. Шампанское, что так долго стояло без дела, наконец-то было выпито. Сразу залпом, иначе потеплевший алкоголь на голодный желудок мог бы оказаться на дорогущих алых коврах. Веритас бы так любезно держал его волосы, правда? Какая чушь. Второй бокал пошел сразу за первым, сладостью разливаясь на языке. Его заказывал Веритас — нужно запомнить, что он любит сладкое. — Потанцуем? — Рацио протянул свою правую ладонь. Авантюрин мешкал, не желая тревожить поврежденную руку, но все же согласился. Касание было настолько мягким, что боль от перчатки почти не ощущалась. Даже такой массивный Веритас мог быть невесомым, словно перышко. Их танец отложился в голове смазанными картинками красных занавесок ресторана и синего костюма Веритаса перед глазами. Этот цвет бесконечно ему шел. Авантюрин чувствовал себя разодетым клоуном на балу у принца. Тошнило. От себя или выпитого на голодный желудок шампанского. Возможно — все вместе. Их движения были пьяными и неловкими. На пятом разе Авантюрин сбился и перестал считать, сколько раз они уже успели наступить друг другу на ноги. Руки Рацио бережно лежали на талии, не давая заваливаться на бок при особо резких поворотах. По спине без остановки бегали мурашки от мысли, что он даже не знал, чего касался. Сними с плеч тяжелый плащ и разноцветный шелк — увидишь изодранную кожу. Авантюрин почувствовал себя лжецом, нагло использующим кристально чистого Веритаса для собственного удовольствия. На следующем повороте он выпутался из теплых объятий, списал все на усталость и позорно сбежал. До самого дома в голове крутился пьяный танец, и Авантюрин убеждал себя, что Веритас вовсе не смотрел на него влюбленными глазами. Его нельзя было любить. Любить хочется только красивых, Авантюрина хочется только хотеть. Они не говорили об этом. Авантюрин продолжил виться рядом, бегать за объектом обожания хвостиком, таскать с утра кофе, который даже не пьет, и проводить обед на диванчике рядом, слушая уверенный голос, что читал лекции. Но не говорить о большем. Не надеяться на это мнимое большее. Пока они на расстоянии — все в порядке, Веритас оставался в безопасности, а Авантюрин наслаждался его солнечным теплом. Все так, как и должно было быть. Но почему-то стало хуже. Зависимости — давно привычные друзья, идущие по пятам за болью. Авантюрин думал, что бесконечные обезболивающие были худшими из всех привычек, но зависимость от Рацио оказалась куда страшнее. Он знал, черт возьми, он отлично знал, что нельзя поддаваться слабостям, особенно сейчас, когда от его желаний мог пострадать невинный. И все же сердцу, даже самому гнилому, не прикажешь. Страшнее всего было быть недостаточным, и Авантюрин из шкуры собственной вылазил, чтобы доказать, что чего-то стоил. Больше заданий, больше рисков, больше показных достижений. Обязательные глупые стикеры и отчеты о победе, отправленные Веритасу на личный, а не рабочий номер. Его телефон заваливали фотографиями закатов на различных планетах, дорогих ресторанов, бродячих животных, даже других каменных сердец в неприличном виде. На фотографиях было все, о чем только можно подумать, кроме самого Авантюрина. Портить собой кадр было ни к чему — он все же хотел произвести хорошее впечатление. В какой-то момент Авантюрин поймал себя на мысли, что похож на глупую птицу, танцующую брачные танцы вокруг Рацио. От настолько яркой ассоциации затошнило и пришлось сбежать прямо с трапа частного самолета, чтобы извергнуть из организма желчь в ближайшей уборной. К счастью, еды в нем не было и так уже двое суток. Возвращаясь обратно, он почти лицом к лицу столкнулся с Веритасом и жутко испугался. От неожиданности, только и всего. И непонимания, почему тот ждал его прилета. Рацио стоял таким красивым, словно сейчас сядет на свой личный самолет и отправится покорять чьи-то сердца. Авантюрин рядом с ним напоминал себе упавшую в блестки крысу. Только бы он не слышал отвратительных звуков из уборной. — На тебе лица нет. Устал при перелете? Только не это. Картинка перед глазами пошла кругом от быстро нарастающей паники и, наверно, от долгого голода. Привычное с детства чувство. Только в детстве не было такого красивого Веритаса, его взволнованного взгляда, свежих духов, что чувствовались даже на расстоянии. Там был только маленький Какавача и окружающая его мир грязь. Какавачи больше нет, и осталась только грязь. Веритас не должен был ее увидеть. — Порядок, док. Ходил носик припудрить, думаешь, не хватило? Я мигом. От резкого поворота мир вокруг завертелся, и Авантюрин точно бы позорно упал прямо на холодный пол, если бы его не подхватили крепкие руки. Пришлось извиваться ужом, чтобы его отпустили. Слишком близко. Слишком гадко. Авантюрин ненавидел, когда его трогали те, кого он смел любить. — Я вижу, — Веритас скрестил на груди руки, сверля Авантюрина взглядом, — ты сейчас в обморок упадешь. — А что, понесешь меня тогда до дома на руках? — Если придется. — Иди куда шел, док, у меня все под контролем, — попытка отвесить поклон не увенчалась успехом. Вместо этого перед глазами закружились звездочки и Авантюрин позорно упал в обморок. Следующим, что смог осознать уставший мозг, было мерное покачивание, легкий холодок и что-то очень вкусно пахнущее рядом. Понадобилась всего пара мгновений, чтобы Авантюрин понял, что с него сняли плащ. И перчатки. И, кажется, расстегнули рубашку почти до пупка. Резко подниматься сразу после потери сознания явно не стоило, но кого Авантюрин когда слушал? Даже собственный разум был всегда успешно проигнорирован, когда дело касалось мнимой безопасности своего тела. — Не дергайся, мы почти приехали, — твердый голос рядом прозвучал немного раздраженно. Веритас вел машину, недовольно поглядывая на Авантюрина через зеркало заднего вида. В нем же Авантюрин заметил свое жалкое состояние: тональник с половины лица стерся, волосы растрепались, а голый торс больше не прикрывался даже одним слоем ткани. Авантюрин поспешил застегнуть маленькие пуговки дрожащими пальцами и завалился спиной на мягкие сидения машины. Под его головой оказалась часть верхней одежды Веритаса, ужасно запачкавшаяся теперь следами косметики. Стыдно. Он ведь клялся себе, что не позволит запятнать Веритаса собой. — Пришлешь потом счет за свою одежду. — Лежи тихо, — прервал Веритас, — может, ты не знал, каменное сердце, но обычные люди стирают вещи, а не меняют их сразу на новые. Он злился. Конечно, он злился. Интересно, как много Веритас успел разглядеть, пока раздевал его? И зачем вообще он это сделал? Очередная ложь: интересно не было. — Должно быть ужасно. Куда мы едем? — Ко мне домой. Уже приехали. Веритас действовал плавно и четко: припарковал машину, галантно открыл Авантюрину дверь, накинул на плечи его же зачем-то снятый плащ и повел за собой одним хмурым взглядом, брошенным через плечо. Авантюрин не знал, почему на все соглашался. Возможно, слишком устал после перелета и обморока. Возможно, прошлый хозяин был прав, и Авантюрин создан, чтобы никогда никому не перечить. — Зачем ты меня раздел? — вопрос все же вырвался сам собой, опережая мысль. Веритас открыл дверь своей теплой квартиры, подождал, когда Авантюрин зайдет, и только после ответил. — Ты задыхался. Серьезно, игрок, зачем тебе корсет? Давно в зеркало смотрелся? Ну, конечно. Видимо, Рацио со своей фигурой божества находил забавными попытки Авантюрина исправить ситуацию. Ну и черт с ним. Усталость сейчас казалась более важной проблемой, чем мнение доктора о его фигуре. — Ты привез меня к себе, чтобы оценивать тело? — Авантюрин, — Веритас тяжело вздохнул, включая свет на маленькой кухне, — почему ты не можешь принять, что о тебе просто могут переживать? Переживать могут только о людях. — Я же само каменное сердце, что со мной может произойти? На его улыбку никто не купился. Должно быть, страшное зрелище, учитывая, что половина макияжа смазалась. Оценить масштаб катастрофы было банально страшно — увидь Авантюрин сейчас зеркало, наверняка его стошнило бы прямо на чужой чистый пол. К счастью, Веритас всегда был достаточно культурным, чтобы ничего не комментировать. — Ага, я видел, — Веритас махнул рукой, приглашая пройти за ним на кухню. Авантюрин долго мялся, не решаясь выйти из темного коридора в светлую кухню. — Туалет у тебя тут есть? Или принцессам такие глупости не нужны? — Очень смешно. Дверь слева от тебя. Авантюрин скользнул в спасительную комнату, заперев за собой дверь. Выключатель даже не искал — верхний свет сейчас пугал не меньше кухни. Проклятый Рацио с его проклятыми манерами. Авантюрин предпочел бы сейчас валяться на полу аэропорта, чем сидеть на холодной плитке чужой уборной, пытаясь поправить макияж при свете фонарика из телефона. Бесполезно. Никакой краской не перекрыть суть. Светлым кремом под глазами не стереть ночи, проведенные в кошмарах, темной подводкой не замазать слезы и кровь, что смешивались воедино на бледных щеках. Его тело носило столько воспоминаний, словно давно уже не принадлежало своему владельцу. Как же хотелось сменить его на новое. Чистое. Настоящее. Человеческое, а не... — Авантюрин, все в порядке? Ты не нашел выключатель или снова грохнулся в обморок? — голос Веритаса вырвал из мыслей, возвращая в реальность. Вместе с этим стал заметен запах, доносящийся с кухни. Кажется, какая-то выпечка. В животе заурчало. — Порядок, док, — голова закружилась, когда Авантюрин медленно поднялся с пола. — Я отсюда слышу, как урчит твой живот. Живо на кухню, — с таким тоном не смог бы поспорить даже эон. Придя на кухню, Веритас выключил свет, оставив легкую подсветку над плитой. Авантюрин снова был благодарен его манерам. Забота казалась инородно-противной, но что еще было взять с доброго доктора? Рацио мог часами расписывать, как ненавидел тех, кто хуже, но на деле, именно о них он заботился в первую очередь. На столе лежал яблочный пирог, две кружки с чаем, кривоватое печенье и тарелка с фруктами. Очаровательно. Живот снова предательски заурчал. — Сам готовил? — Только печенье. Остальное родители прислали. Ешь. — Не голодный, спасибо. Но поспать бы не отказался. Лицо Веритаса скорчилось от злобы. На секунду Авантюрин подумал, что его ударят, но рука Веритаса только толкнула в его сторону тарелку с уродливым печеньем. Рассмотрев его поближе, стало понятно, что печенье должно было повторять форму уточек. Авантюрину стало жалко этих мучных уродцев. Возможно, он и сам чувствовал себя подобным неудавшимся печеньем. Они ели молча. Веритас успел съесть половину пирога, четыре кусочка печенья и наливал себе уже вторую чашку чая, пока Авантюрин медленно клевал первую уточку. На вкус оказалось лучше, чем на вид. Все же, до печенья ему еще было далеко. — Разве сладкое на ужин не вредно, док? — А ты бы согласился сейчас съесть целый стейк? У меня есть. Хочешь? Вопрос был явно риторическим. Авантюрин ни разу не ел такой еды после освобождения. До — и того подавно. Хорошую пищу всегда нужно было заслужить. Наверно, и за печенье придется хорошо заплатить. — Странное чувство. Словно я не должен быть здесь. — Вернуть тебя на пол аэропорта? Это тоже можно устроить. — Ты злишься. — Я люблю тебя. Вот так просто. Его тон даже не изменился. Кусок печенья, который должен был быть головой утки, выпал из пальцев на тарелку, так и не добравшись до рта. — Что, прости? — Я люблю тебя. Все это знают, кстати, кроме тебя. Родители прислали пирог, сказав, чтобы я оставил кусочек тебе, а Джейд подарила чай, что ты сейчас пьешь, и сказала, что он отлично помогает от бессонницы. У меня никогда не было бессонницы. — Везет тебе, — глупее реплики он даже специально бы не смог придумать. Возможно, он все же ударился головой о плитку, когда падал в обморок, и теперь видел свой предсмертный сон. — Не особо, раз даже стажеры КММ в курсе, что я влюблен, а ты — нет. — Ты хочешь меня? — Авантюрин не знал, какой ответ напугал бы его больше. — Конечно. Тебя нельзя не хотеть. — Взаимно. Его правда все хотели. Авантюрин не знал почему, но такова была реальность. Об этом говорили в очереди за бесплатным завтраком, на курилках, у парковок, порой даже на официальных встречах, думая, что их никто не слышал. Иногда, когда встречи становились совсем скучными, шепотки касались и других. Из обсуждений Авантюрин запомнил главное. Веритаса хотели, потому что он красивый и добрый. Авантюрина хотели, потому что он был шлюхой. — Доедай печенье, пожалуйста. — И это все? Даже не разложишь меня теперь на столе, например? — С чего бы мне это делать? — тон Веритаса настолько спокойный, что Авантюрин совсем перестал понимать, что произошло. Рацио признался, что хотел его. Обычно, после таких высказываний, Авантюрину заламывали руки и кидали лицом в ближайшую поверхность, долго не церемонясь с чужими желаниями. — Ну, — слова не шли и Авантюрин предпочел забить свой рот печеньем. Печенье все же было вкуснее, чем член. — Авантюрин, ты себя убиваешь. Если мне придется до конца жизни себя позорить невзаимной симпатией к тебе, то я это сделаю, — теперь Веритас звучал грустно. Глупый доктор. Чего ему спокойно не сиделось? Больше они не разговаривали. Авантюрин предпочел держать сумбурные мысли при себе — все же, порой было легче говорить телом, чем словами. Он смог впихнуть в себя две уточки, треть чашки чая и попробовать кусок яблочного пирога, пока Веритас суетился по всей квартире, прибираясь и готовя постель. Краем глаза Авантюрин следил за его действиями, прикидывая, что с ним все же будут делать. Кровать большая, простыни чистые. Столбиков у каркаса не было, так что, если его и хотели привязать, то явно не к постели. Больших зеркал в квартире Веритаса до сих пор не обнаружилось, что невероятно радовало: однажды Авантюрина трахали, прислонив к зеркалу, и не давали отвести взгляд несколько мучительных часов. Возможно, ненависть к зеркалам появилась именно тогда. Подумав, что все же готов, Авантюрин медленно поднялся из-за стола и прошел в спальню. Иногда он совсем не понимал, как его можно хотеть. Не просто не понимал — банально не верил. Весь шарм казался обычным обманом, но лгать Веритасу казалось настоящим преступлением. Он ведь не знал, что Авантюрин с лодыжек до шеи покрыт уродливыми шрамами всевозможного происхождения, что кожа его народа не должна быть такой бледной, что ребра уродливо выпирают, несмотря на то, что живот недостаточно плоский. Все было скрыто за тканью и пудрой, а Веритас, такой глупый гений, повелся, и теперь отступать было некуда. За доброту всегда приходилось платить. Спальня Веритаса маленькая и казалась уютной. Было странно представлять себя прижатым к постели, когда вокруг стояли старые плюшевые игрушки, красивые горшки с незнакомыми цветами и бесконечные книги. Сам Веритас взбивал подушки и выглядел более, чем уместно во всей это уютной атмосфере. Стало неловко. Авантюрин не вписывался никуда, где был уют. Его среда обитания — прокуренные клубы, подпольные казино и дорогущие отели с красными простынями. Как же сильно он ненавидел красный. — Мне встать на колени? Веритас положил подушку на место, расправив уголки, и медленно выпрямился. Кинул на Авантюрина свой классический недовольный взгляд. Он сказал что-то не так? — Лечь? Ты уж прости, но твоя комната плохо располагает к эротическим фантазиям. — О, у меня есть одна. Очень тяжелая, но ты должен справиться. — Я в твоем полном распоряжении. Печенье правда было вкусным, — Авантюрин развел руки в стороны, ожидая, что с ним сами сделают, что захотят. Тело требовало поскорее отрубиться, а не играть приевшуюся роль увлеченного любовника. Что бы ни было в голове Рацио, он выдерживал и худшее. — Сейчас ты пройдешь к постели, снимешь с себя одежду, ляжешь спиной на простыни и, — с каждым словом Веритас подходил ближе, снижая громкость голоса, пока Авантюрин напрягался все сильнее, — проспишь заслуженные восемь часов, пока я звоню Джейд и сообщаю, что завтра у тебя выходной. Ну как, сможешь справиться с такой фантазией? Он вышел, прикрыв за собой дверь, и даже не пытался дождаться ответа. Авантюрин подошел к постели, будто она сейчас его укусит, и аккуратно сел на самый краешек. Веритас впустил его в свой дом. Накормил, позволил спать на постели, обещал выбить выходной. И все бесплатно. Такое бывало только в сказках. Такое должно было происходить только с полноценными людьми. Авантюрин не послушался приказа и заполз под одеяло прямо в одежде, свернулся клубочком на самом краю, спрятав руки под подушку, и затих. Из соседней комнаты слышался приглушенный голос, но слов было не разобрать. Чувства были очень странными. Веритас сказал, что любит его, что хочет его. А в итоге оставил одного в постели, приказав спать. Странный доктор. Совсем не такой, какими были другие. Но Авантюрин солгал бы, сказав, что ему это совсем не нравилось. Уже на грани между реальностью и сном Авантюрин почувствовал, как дверь тихо приоткрылась. Веритас, кажется, сел на коленки рядом со своей постелью и поправил одеяло, чтобы сквозняк не мешал спокойному сну. Авантюрин зажмурился, опасаясь касания, и даже не заметил, как по переносице скатилась слезинка, размазывая по лицу темную подводку. — Ты заслуживаешь лучшего отношения, чем сам себе даешь, глупый игрок, — еле слышно прошептал Веритас, поднялся, так и не коснувшись напуганного Авантюрина, и снова поправил краешек одеяла, что и так лежало идеально. Когда дверь за ним захлопнулась, Авантюрин позволил себе зарыдать в полную силу, сжимая в объятиях мягкую подушку. Завтра он обязательно попросит прощения за разведенную грязь и попытается отмыть светлое белье от собственной косметики, но сегодня ему оставалось только беззвучно плакать, не понимая, что с ним происходило. Перед тем, как провалиться в спасительную темноту, Авантюрин с ужасом понял, что так и не озвучил собственные чувства.