Любовь - целая наука

      — Что… Куда-куда мы летим?!!! В Грецию??? — Кендес ахнула так, что голос сорвался на визг.       И в тот же миг, забыв обо всём, прыгнула к нему на руки.       Полотенце коварно скользнуло вниз и упало на пол с мягким хлопком. Хайнц едва успел поймать её, крепко удерживая за бёдра.       — Ауч! Осторожнее, милая, — буркнул он, в то время как улыбка расползлась по лицу. — Да, в Грецию. Мы будем на острове. Домик у моря в нашем распоряжении на целые две недели.       — А-а-а! — она вскрикнула так, что Хайнц зажмурился, будто рядом взорвалась петарда. Её пальцы впились ему в плечи. — Ты серьёзно?! Это лучший сюрприз в моей жизни! Я люблю тебя!       Девушка расцеловала его в щёки, подбородок, губы, смеясь и почти плача от радости. Хайнц аккуратно поставил её на ноги и игриво ущипнул за ягодицу.       — Где мой телефон? Я должна всем рассказать!       Она схватила полотенце с пола и на бегу завернулась в него. Уже через несколько секунд босые пятки весело застучали по коридору, уводя её в спальню.       Хайнц закатил глаза и мысленно усмехнулся:       «Хорошо, что я сообщил ей о поездке заранее, а не как изначально задумывал…».       Вскоре они оба были переодеты в домашнее. Мужчина натянул любимые шорты, а она надела футболку, которая едва доходила до середины бедра.       Они улеглись на кровать, каждый занятый своим делом. Хайнц раскрыл книгу и попытался сосредоточиться на чтении, но его постоянно отвлекал лёгкий смех Кендес, то и дело мелькающий над экраном её телефона. Он медленно повернул голову, чтобы украдкой взглянуть на неё, и задержал взгляд. Она смеялась, уткнувшись в переписку, щёки слегка порозовели, глаза светились.       В такие моменты девушка выглядела особенно прекрасной.       Его лицо тронула мягкая улыбка, а в груди потеплело, как от выпитой кружки горячего какао зимним вечером.       — Думаю, теперь об этом знает половина Триштатья, — пробормотал он, поправляя очки на переносице.       — Пусть знают! — дерзко ответила Кендес и тут же набрала Стейси.       Хайнц закрыл книгу, тяжело вздохнул и, пробурчав что-то себе под нос, вышел из спальни. Но едва он спустился до гостиной, как из комнаты донёсся такой заливистый визг, что он невольно остановился и вернулся. Встал в дверном проёме, уперевшись плечом в косяк, и молча наблюдал, как Кендес наперебой смеялась и тараторила в трубку. Всё ещё влажные волосы прилипали к её щекам, а глаза светились такой радостью, что в груди у него разрасталась гордость.       Разговор затянулся на пару часов. Тридцать минут ушло только на то, чтобы она восторженно рассказала о предстоящем отпуске, а оставшееся время её собеседница успела составить список сувениров: оливковое масло, косметика с алоэ и несколько других безделушек.       Когда Хайнц снова прошёл мимо их спальни, он скрестил руки на груди и бросил вполголоса:       — Может, стоит ей ещё ключи от домика выслать, чтобы она список составляла прямо на месте?       Кендес показала ему язык и снова залилась смехом.       После разговора со Стейси девушка позвонила младшим братьям. Когда те узнали о поездке, обменялись хитрыми взглядами и наперебой принялись отпускать шуточки.       — Надо будет проверить, не заминировал ли мистер Дуфеншмирц пляж… Кто ж знает его замашки?       — Или не построил ли под домиком секретную лабораторию, — добавил второй.       Даже миссис Флетчер, выслушав весть, только слегка приподняла брови. Секундное молчание сменилось вздохом и осторожной улыбкой:       — Ну что ж, очень мило с его стороны. Он молодец, что решил организовать вам отпуск. Будь на связи, пожалуйста. Я буду волноваться, детка. Не хочу, чтобы с вами приключилось что-то неприятное.       — Конечно! Если со мной что-то случится — ты узнаешь это по отсутствию сторис! Я не я, если не стану ничего постить!       В порыве радости Кендес даже не сразу осознала: домик у моря, билеты туда-обратно, сам отпуск в Европе… Это ведь стоило немалых денег. На миг она задумалась, откуда у Хайнца такие средства — но ответ был очевиден.       Ещё во время её переезда он говорил, что трудится над крупным проектом для одной корпорации. Тогда она лишь махнула рукой, решив, что это очередная изобретательская авантюра. Но на этот раз контракт оказался серьёзным. Проект успешно закрыли, и учёному досталась солидная доля. Этой суммы вполне хватило, чтобы позволить такую поездку, и даже отложить некоторые средства на будущее. Мысль о том, что он распорядился частью этих денег именно ради них, защекотала где-то глубоко внутри, оставляя после себя тёплое чувство.

***

      После первых всплесков восторга наступили дни приятной суеты. Чемодан Кендес, стоявший в углу спальни, постепенно превращался в яркую мозаику: лёгкие сарафаны и шортики соседствовали с майками, поверх которых лежали купальник, широкополая шляпа, солнечные очки и сандалии. Между ними аккуратно перекочёвывали баночки с защитными кремами и косметичка. Девушка раскладывала всё с такой сосредоточенностью, словно готовилась не в отпуск, а к серьёзной экспедиции.       Хайнц, наблюдая за её сбором, только ворчливо напоминал: «Это поездка, а не смена жительства».       — Такими темпами тебе нужно отдельно на вертолёте лететь, чтобы весь багаж уместить!       — Если оплатишь — без проблем! — парировала она.       — И всё же… Не бери с собой целый шкаф вещей!       Его собственный чемодан выглядел совсем иначе: минимум одежды и максимум вещей «на всякий случай». Таблетки, спреи от укусов, сложенный узлом клубок проводов — зарядки для телефонов, павербанк и пара переходников, которые он считал жизненно необходимыми.       Так, в мелких перепалках и подшучиваниях, пролетела неделя. И вот, тёплым вечером они сидели в такси, которое везло их по трассе в сторону аэропорта. Чемоданы в багажнике успешно поместились, а внутри царила напряжённая тишина, прерываемая лишь шумом дороги. Хайнц то и дело проверял документы в нагрудном кармане гавайской рубашки и билеты в телефоне, ворча про возможные задержки рейса и качество местной авиакомпании. Кендес сидела, прижимая ладони к животу. Волнение и предвкушение смешались в такую бурю, что её слегка подташнивало. Девушка то смотрела в окно на мигающие фонари, то хватала Хайнца за руку.       — Всё нормально? — забеспокоился он, заметив её состояние.       — Подташнивает. Волнуюсь, — неохотно ответила она, словно боялась, что открыв рот, испачкает сиденье.       Хайнц нахмурился и осмотрел её лицо. Затем порылся в своем рюкзаке, который лежал на коленях, и достал прозрачный пакетик с мятными леденцами.       — Как знал! — Он взял леденец из пакетика и протянул ей. — Возьми, мята хорошо помогает.       Девушка поблагодарила и, развернув конфету из фантика, осторожно положила на язык. Сладкая свежесть разлилась по рту, мягкая прохлада мяты постепенно смыла неприятный ком в горле.       Через несколько минут тяжесть отступила, и дыхание стало легче. Такси свернуло к развязке, и впереди замаячили огни аэропорта. Сердце Кендес забилось ещё чаще, пытаясь прорваться сквозь грудную клетку. Она невольно вжалась в сиденье, пальцы крепче обвили ладонь Хайнца.       — Не верится, что это по-настоящему, — прошептала Кендес, в глазах блеснула смесь восторга и лёгкого страха.       Хайнц сжал её руку крепче, едва заметно улыбнувшись. Ему хотелось сказать что-то ободряющее, но он ограничился этим простым жестом, в котором было куда больше уверенности, чем в любой длинной речи.       Такси плавно остановилось у входа в терминал. Водитель открыл багажник нажатием кнопки, а пара выбралась наружу. Прохладный вечерний воздух тут же обдал их лица, перемешав запах бензина и асфальта с далёким ароматом кофе из ближайшего круглосуточного кафе. Хайнц надел на спину свой рюкзак и выкатил чемоданы. Кендес привычно потянулась за своим, но он остановил её руку.       — Даже не думай, — твёрдо произнёс Хайнц, перехватывая оба чемодана за ручки. — В Друсельштейне учат юношей помогать девочкам.       Девушка тихо хихикнула и пожала плечами, принимая его правила.       Стеклянные двери терминала разъехались в стороны. Люди спешили кто куда: кто-то на бегу доедал сэндвич, кто-то равнодушно катил багаж на колёсиках, а кто-то, уткнувшись в телефон, едва не сбивал окружающих с ног.       Заметив отведённое место для регистрации рейса, пара направилась туда и встала в очередь, которая тянулась очень медленно. Дуфеншмирц прикатил чемоданы поближе к левой ноге и полез в свой рюкзак за их паспортами. Люди переступали с ноги на ногу, то и дело переглядывались и бурчали. Впереди за Хайнцем и Кендес громко спорила семейная пара о перевесе багажа.       — Я же говорил, что лучше приехать заранее, — проворчал он.       — Да мы и так приехали за час! — она скрестила руки на груди, но тут же оживилась и зашептала: — Представляешь, скоро мы будем в Греции!       — Сначала пересадка в Мюнхене, — сухо напомнил он. — Затем, когда окажемся в Афинах, нам придётся переночевать в отеле. Сомнительно, что ты захочешь после длительных перелётов плыть на пароме целых двенадцать часов. В общем, наш путь будет долгим и утомительным. Надеюсь, это будет того стоить.       — Знаю-знаю. Но всё равно это так… волнительно! — она понизила голос. — Я летала раньше с семьёй, но тогда всё казалось обыденным. А сейчас… всё иначе, потому что я с тобой.       Девушка посмотрела на него взяла его за руку. Хайнц молча улыбнулся в ответ сжимая её ладонь в своей.       На них бросили неодобрительные взгляды: одна пожилая женщина хмыкнула, а некоторые люди просто выпучили глаза. Но пару это не тронуло.       Дуфеншмирц привык жить под шквалом чужого осуждения и давно научился не придавать ему значения. Кендес нашла в себе ту внутреннюю опору, которая делала все чужие взгляды и слова малозначительными. В тот момент оба знали: всё, что важно, они держат в руках прямо сейчас.       Главное, что им хорошо вместе. Всё остальное переставало иметь значение.       Когда подошла их очередь, регистрация прошла без происшествий. Чемоданы взвесили, наклеили бирки и отправили на конвейер, а им вручили посадочные талоны с номерами мест и выходом на посадку.       Зал ожидания встретил их гулом голосов, запахом кофе и глянцевыми витринами магазинов. Они немного подремали на жёстких стульях, пока не откликнулись на объявление об их рейсе.       Посадка до Мюнхена началась ближе к полуночи. Кендес знала, чего ожидать: перелётов у неё в жизни было немало, но всё же каждый раз сердце предательски ускоряло ритм в тот миг, когда массивный лайнер начинал дрожать и тяжело втягивать воздух, готовясь сорваться с земли.       Она машинально сжала руку Хайнца, а другой схватилась за подлокотник.       — Всё будет хорошо, — тихо прошептал он.       Наконец, когда самолёт набрал достаточную высоту, Кендес чуть разжала руки на подлокотниках и взглянула в иллюминатор. Снизу медленно растворялись огни ночного города, а сверху проступало звёздное небо. Мужчина заметил её восторг и тоже устремил свой взгляд туда, однако его угол обзора был скромнее: сиденье у окна досталось Кендес, и теперь ей принадлежала вся эта красота. Но он не пожалел об этом ни на мгновение — напротив, с удовлетворением наблюдал, как её лицо озарялось отражением далёких звёзд.       Постепенно чувство эйфории от полёта вытеснила усталость. Кендес всё чаще чувствовала, как веки становятся тяжёлыми, и едва удавалось удержать голову прямо. За восемь часов в воздухе она то и дело проваливалась в дремоту. Шесть раз сон накрывал её и столь же легко отпускал, стоит самолёту слегка вздрогнуть на воздушной яме или когда по проходу проходила стюардесса.       На третий час загорелись лампы, и началась раздача ужина. Воздух наполнился запахом еды. Подносы с горячими блюдами и аккуратными порциями фруктов напоминали скорее о необходимости, чем о наслаждении. Кендес почти не различала вкуса, механически проглатывая кусочки. Её тело жаждало сна куда больше, чем пищи. Но одно оставалось неизменным и важным: рядом сидел Хайнц. Его спокойное присутствие словно сглаживало тяготы долгого пути.       Когда самолёт наконец коснулся полосы и замедлил движение, Кендес ощутила, как тело протестовало: таз затёк, ноги будто налились свинцом, и первые шаги по салону давались с трудом: она держалась за подлокотники кресел впереди, стараясь не потерять равновесие в толкучке, а Хайнц протискивался за ней, придерживая рюкзак на груди, чтобы не зацепить пассажиров.       Они выбрались в терминал. Голоса диспетчеров по громкой связи накладывались друг на друга, а вокруг звенели колёсики чемоданов и гул прохожих.       — Всё, я больше не чувствую попы, — простонала девушка, — и кушать хочу!       — Хм… Здесь ужасно накрученные цены за еду, — проворчал Дуфеншмирц, потирая затёкшую шею. — Поехали в город. Перекусим там, немного прогуляемся. Как раз успеем вернуться до нашего вылета.       Она мгновенно оживилась.       — В город? Конечно, поехали! Я не хочу сидеть тут ещё несколько часов!       Они сдали чемоданы в камеру хранения, проверили расписание обратной электрички и, следуя указателям, вышли к станции. Стеклянные двери разъехались в стороны, пропуская их окунуться в тёплый и свежий воздух.       Через двадцать минут поезд мягко покачивался по рельсам, увозя их прочь от серых стен аэропорта. За окном мелькали деревушки с аккуратными домиками, зелёные поля и стройные линии деревьев. Кендес прижалась к стеклу, не отрывая взгляда от пейзажа.       — Здесь всё как на открытках…       В центральном вокзале Мюнхена толпы людей с чемоданами спешили кто куда. Перед глазами Кендес раскинулся город, будто сошедший со страниц путеводителя. Старинные здания с остроконечными крышами, башни ратуши, витражные окна и повсюду цветочные кашпо, свисающие с балконов. Она глубоко вдохнула, ощутив воздух насыщенным запахом пряностей, дыма и кофе.       Они свернули на узкую улочку, где туристов было меньше. Там, на углу, притулилось маленькое кафе с деревянными ставнями и вывеской в виде золотого кренделя. Из этого домика пахло свежей выпечкой так сильно, что у Кендес живот заурчал громче.       — О, смотри! — она указала пальцем в вывеску. — Настоящая немецкая пекарня!       Хайнц резко остановился и нахмурился так, словно увидел личного врага.       — О нет… Только не крендели!       — Эм… мы же в Германии, — удивилась она. — А что с ними не так?       Он шумно вздохнул, скрестил руки на груди и уставился на вывеску с выражением глубокой обиды.       — Когда я был ещё мальчиком в Гимельштампе, хотел стать учеником на крендельной фабрике. Думал: «Все едят крендели, все их любят — и я стану мастером кренделей!». Но сколько бы я ни пытался, у меня получался только узелок. Один за другим! Ни одного настоящего кренделя.       — И что было дальше? — осторожно спросила она, сдерживая улыбку.       — А дальше мастер махнул на меня рукой! Сказал, что я бестолковый и безнадёжный! И выгнал.       Кендес едва удержалась от смешка. Ей казалось невероятно забавным и вместе с тем по-своему трогательным, что такой взрослый мужчина, переживший куда более серьёзные испытания в жизни, до сих пор хранит обиду на какую-то жалкую выпечку.       Она прижала ладонь к губам, чтобы не рассмеяться вслух, но её плечи предательски подрагивали, а в глазах плясали озорные искорки. Ей хотелось поддразнить его, но в то же время она ощущала нежность: его уязвимость делала его ближе, понятнее.       На мгновение Кендес даже подумала, что именно такие странные маленькие истории из прошлого делают их связь особенной. Потому что рядом с ней Хайнц мог быть не только язвительным гением, но и человеком со своими смешными, почти детскими страхами.       — Так это твоя детская травма? Из-за узелка?       — Да! — возмутился он. — Я до сих пор ненавижу эти петли!       Кендес улыбнулась ещё шире и, приобняв его за локоть, решительно потянула внутрь. Вначале Хайнц упирался, словно его ведут на смертную казнь, но в итоге смирился с её энтузиазмом.       Запах масла с тёплой корицей ударил в нос сразу, как только за ними закрылась деревянная дверь. Здесь было тесно, но уютно: витрина с золотистой выпечкой, тёмный прилавок, маленькие столики в нише за стойкой.       Хозяйкой кафе была круглолицая женщина в белоснежном фартуке. Щёки у неё алели от жара печи, а голос звенел весело и торопливо. Она защебетала на немецком так быстро, что девушка не уловила ни слова, а Хайнц нахмурился ещё сильнее.       — Guten Tag, Frau! — заговорил он, изучив прилавок. — Geben Sie bitte uns zwei Kaffee und vier Schinken-sandwiches!       Женщина кивнула и, всё так же щебеча, задвигалась вдоль прилавка, ловко перекладывая хлеб и сыр.       — Und Brezel! — поспешно добавила Кендес.       — Предательница, — мрачно отозвался он, но уголки губ всё же дрогнули.       Его взгляд скользнул к её лицу, искрящемуся от озорства. Вражда с кренделями выглядела куда менее важной, когда Кендес с нежностью смотрела на него.       Женщина взяла оплату и подала на подносе два дымящихся кофе, четыре сэндвича, а рядом — золотистый, блестящий от соли и масла крендель. Он лежал в центре подноса так гордо, словно сам требовал внимания.       Пара устроилась за маленьким столиком у окна. Кофе оказался крепким, густым, почти чернильным; пенка оставляла на губах тёплую горечь, от которой хотелось сразу откусить что-то солёное. Кендес, не раздумывая, вцепилась в свой бутерброд и зажевала с волчьим аппетитом, наслаждаясь каждой прожаренной корочкой.       Хайнц же почти не притронулся к еде. Он сидел, сложив локти на столешнице, и с подозрением разглядывал крендель, словно тот был не выпечкой, а экспериментальным образцом, присланным прямиком из вражеской лаборатории.       С минуту поколебавшись, Хайнц всё-таки отломил кусочек и положил в рот. Мякиш оказался упругим, с лёгкой кислинкой теста и солоноватым послевкусием, и буквально таял на языке. Он не хотел признавать этого сразу, но глаза сами собой прищурились от удовольствия.       — Ну? — Кендес склонилась к нему, заглядывая в лицо. — И как?       — Талантливые люди работают…       Она прыснула со смеху и на его глазах отломила себе кусочек, с наслаждением дегустируя.       Вечерело. Они вернулись в аэропорт тем же путём, что и приехали в город. Электричка мягко покачивала, увозя обратно к терминалам. За окном мелькали огни пригорода, всё реже встречались домики, и постепенно тьма окутала ландшафт, оставив только редкие фонари у станции и жёлтые квадраты окон. Кендес сидела, прижавшись плечом к Хайнцу, и под тихий ритм колёс её веки невольно тяжелели. Он с лёгкой усмешкой поправил на ней выбившуюся прядь волос и подумал, что эта короткая передышка была нужна обоим.       Когда состав мягко затормозил у станции аэропорта, стеклянные створки терминала снова распахнулись перед ними. Хайнц без лишних слов забрал чемоданы из камеры хранения. Проверил замки, квитанции, и тут же повёл их к контролю.       Всё завертелось почти механическим ритуалом: ленты конвейера, пластиковые лотки, усталые взгляды сотрудников, длинная очередь людей с одинаково сонными лицами.       Самолёт взял курс на юг. За окном раскинулась иссиня-чёрная ночь, а внизу россыпи оранжевых огней городов, похожие на цепочки бус, разбросанные по бархату. Лайнер дрожал, тяжело втягивая воздух, а потом вырвался в высоту, где звёзды казались ближе. Кендес немножко подремала. Инструкции бортпроводницы, лёгкая вибрация корпуса, тихий звон посуды на узком проходе — всё сливалось в убаюкивающий фон.       Еда оказалась скромной: крошечный бутерброд с сыром, на который Хайнц фыркнул с таким возмущением, будто это было личное оскорбление:       — И это называют сыром? В Друсельштейне за такое бы посадили. — Кендес только прыснула и сунула ему половину своего, чтобы он не мучился.       Второй перелёт прошёл почти незаметно, словно мгновение, растворившееся в бесконечности. Казалось, что два часа промелькнули быстро, особенно по сравнению с восемью часами, которые могли бы показаться вечностью.       Когда лайнер пошёл на снижение, внизу разлилось тёмное море, а вдоль берега мерцала золотая цепь огней — Афины встречали их россыпью бусин на чёрном полотне. Пассажиры, погружённые в свои мысли и заботы, не сразу осознали, что самолёт уже коснулся земли. Лёгкий ветерок коснулся их лиц, напоминая о том, что они снова на земле, в окружении привычного мира.       В зале прилёта их обдало другим воздухом: тёплым и плотным. Он пах морской солью, специями и асфальтом, нагретым днём. Кендес сразу почувствовала разницу, словно шагнула в другой мир.       Такси приехало быстро. Водитель, веснушчатый грек с радушной улыбкой, заговорил без умолку на ломаном английском: то о пробках, то о туристах, то о лучшем кафе в Афинах. Кендес слушала, кивая, но слова проходили мимо; её взгляд был прикован к окнам.       За стеклом проплывали улочки, подсвеченные фонарями, чёрные силуэты кипарисов и белые фасады домов, которые сверкали в свете фар, словно мрамор.       Минут через тридцать они оказались у небольшого отеля. Вестибюль встретил их теплом и мягким светом: мраморный пол, высокие кашпо с зелёными растениями и администратор с безупречной вежливостью. Он быстро оформил их заселение, выдал карту и невзначай подсказал, что рум-сервис работает круглосуточно.       — Идеально, — заключил Хайнц, когда за ними закрылась дверь номера.       Комната оказалась самой обыкновенной — без роскоши, но и без недостатков. Мягкий свет настенных бра разливался по белым стенам, свежие простыни аккуратно застилали кровать, а за стеклянной дверью балкона темнели холмы и мерцали далёкие огоньки. Здесь было всё, что нужно человеку в дороге: тишина, чистота и ощущение временного уюта. И ничего лишнего: вполне естественно для номера за шестьдесят девять евро за ночь.       Кендес прибрала чемоданы в шкаф, чтобы не мешались под ногами. Хайнц проверил замок, окинул взглядом комнату и только тогда позволил себе снять рубашку, с облегчением потянувшись.       — Уступаю тебе первой сходить в душ, — устало выдохнул он, заметив её взгляд на дверь ванной.       Через несколько минут за стеной раздался шум воды. Хайнц улёгся на кровать, закрыв глаза, и позволил себе полежать в тишине, пока сквозь щель в двери ванной не пробился лёгкий запах её шампуня с фруктовыми нотками.       Когда она вышла, укутанная в белоснежное полотенце, щёки у неё пылали, волосы блестели каплями, а сама она выглядела свежей и довольной.       — Твоя очередь, любитель крендельков! — игриво объявила она, протягивая ему чистое полотенце из полки шкафчика.       Хайнц взял полотенце, с видом обречённого героя, и приподнял бровь:       — Ах да, конечно. Теперь я не просто изобретатель, а ещё и «любитель крендельков».       Он театрально вздохнул и всё-таки ушёл в душ. Хайнц задержался там дольше, чем хотел признаться самому себе: горячая вода смывала усталость перелёта и тревогу последних часов.       Когда он вернулся, волосы ещё были влажными, а плечи чуть розовели от жара. Хайнц застал Кендес на кровати, она уже натянула на себя отельный халат с эмблемой и листала меню рум-сервиса.       — Так… — протянула она, водя пальцем по бумаге. — Греческий салат, мусака, тарелка сыра… и лукумадес!       — Ну и аппетит у тебя, детка! — прокомментировал он, вытирая волосы.       Кендес посмеялась, сделала заказ, и через полчаса в дверь постучали. Еду принесли на тележке: горячие блюда под серебристыми крышками, салат с блестящими кусочками феты и маслин, а рядом тарелка золотистых пончиков, политых мёдом.       Они ели на кровати, подшучивая друг над другом. Хайнц ворчал про ночные углеводы, но всё равно украдкой тянулся за кусочками. Кендес же с азартом макала пончик в мёд и подносила к его губам. Он закатывал глаза, но послушно откусывал.       Когда с последнего блюда остались только крошки, девушка откинулась на подушки, довольно выдохнула и, повернувшись к нему, прошептала:       — Пойдём… Я хочу полежать с тобой в ванной.       — О, — он вскинул брови. — Mein Fräulein, да вы опасны после лукумадес!       Керамическая ванная была широкой чашей, в которую легко помещались двое. Рядом располагалась полка с миниатюрными флаконами, мягкие полотенца, сложенные лебедями. Хайнц набрал воду, наугад плеснул немного ароматной пены, и воздух наполнился пряностью, с цитрусом и морской солью. Он первым опустился в ванну и сел, упираясь лопатками в гладкую холодную спинку; потом протянул к ней руки:       — Иди ко мне.       Кендес шагнула, вода ласково пощекотала кожу. Она повернулась спиной, медленно опустилась на изобретателя, пока её затылок не устроился у него под подбородком, а её спина на его груди. Руки сами нашли талию, переплелись на животе.       Они замолчали, слушая, как вода тихо шуршит у краёв ванны, как в соседней комнате еле слышно тикают часы.       — У тебя горячее сердце, — сказала она после паузы. — Я прямо чувствую, как оно бьётся у меня между лопаток.       — Это потому что ты рядом. И потому что мы наконец-то не бежим и не спорим.       Она тихо рассмеялась и провела кончиками пальцев по его предплечьям, скользя по влажной коже, сжатой в замок вокруг неё. На его теле вспыхнули мурашки. Каждое её прикосновение оживляло его заново.       — Скажи что-нибудь… научное.       — Научное? — Он задумался и чуть склонил голову. — Вода примерно в восемьсот раз плотнее воздуха, поэтому каждый твой вдох я чувствую всем телом. И… — его губы нежно коснулись влажной кожи у её уха, — каждый твой выдох тоже.       — Ммм. Продолжай.       — А ещё… если бы можно было измерять счастье, я бы сказал: мы сейчас находимся где-то за пределами шкалы.       — То есть прибор бы сломался?       — Безусловно, — Хайнц устало улыбнулся. — Мне бы пришлось создать новый, улучшенный.       Кендес приподняла его руки выше, к груди, и положила ладони поверх, чтобы их пальцы переплелись. Её голос стал мягче:       — Мне так спокойно с тобой. Ты как дом. Даже если он на другой стороне света.       — А ты…как маяк, — задумался он. — Я ворчу, хоть строю из себя скептика, но смотрю на тебя и иду туда, куда светишь.       Она повернулась лицом к нему, и вода снова плеснула, окатив их плечи. Её колени упёрлись по обе стороны его бёдер, мокрые волосы прилипли к вискам. Хайнц провёл большим пальцем по её скуле.       — Ты прекрасна, милая…       Девушка подалась вперёд, коснулась его губ коротким, осторожным поцелуем. Но его руки тут же скользнули по её спине, притянули ближе, и он ответил медленно, бережно. Пена прятала их движения, вода обнимала вместе с ними. Кендес улыбалась в поцелуй, и эта улыбка сводила его с ума.       — Хайнц, — прошептала она, прижимаясь крепче. — Можно я побуду эгоисткой и попрошу тебя… не останавливаться?       — Я устал, mein Herz, — пробормотал он, откинув голову на край ванны и прикрыв глаза.       Кендес чуть отстранилась, склонила голову набок и невинно улыбнулась.       — Ну ладно, — произнесла она мягко. — Тогда пойдём спать.       Девушка поднялась первой, вода стекала по её коже прозрачными дорожками, и на миг ему показалось, что он действительно сможет позволить себе простую роскошь сна. Но стоило им выбраться и укрыться полотенцами, как её глаза засияли озорным светом.       Хайнц улёгся на кровать, закрыл глаза. Но когда Кендес устроилась рядом, она прижалась к нему всем телом.       Её пальцы сначала невинно скользнули по его груди, рисуя круги на влажной коже. Он только вздохнул, решив, что это её способ «успокоиться перед сном». Но рука двигалась всё ниже. Сначала задержалась на животе, слегка щекоча кожу под линией полотенца. Потом ещё ниже, где его тело уже невольно начало отзываться на каждое её касание.       — Кендес… — хрипло произнёс он, не открывая глаз. — Я пытаюсь уснуть.       — Спи-спи, — прошептала она у самого уха и легко коснулась губами его подбородка.       Её ладонь обвела твердость через ткань полотенца, надавила чуть сильнее. Хайнц резко втянул воздух через нос.       — Солнышко, пожалуйста, — буркнул он, устало хватая её за запястье, почти умоляя. — Давай завтра.       Но вместо того чтобы послушаться, она мягко высвободила руку и скользнула вниз, к изножью кровати.       Устроившись между его бёдер, Кендес ловко раздвинула ткань полотенца и освободила его напряжённое тело. Взяв затвердевшую плоть, она провела по всей длине, проверяя реакцию.       Он закрыл глаза, лицо исказилось от удовольствия, хоть в голосе еще оставалось сопротивление:       — Детка, я устал…       — Тогда расслабься и дай мне всё сделать самой…       Он выдохнул что-то нечленораздельное, и в этот момент её губы обхватили головку. Его грудь вздрогнула, а пальцы сжали простыню.       Девушка двигалась медленно, дразняще: то брала глубже, то отстранялась, позволяя пальцам дополнять ласки. Иногда задерживалась, чтобы провести языком по всей длине, сжимала чуть крепче. Хайнц стонал всё громче, и каждый её приём ломал в нём остатки контроля.       — Mein Gott… — сорвалось с губ низким хрипом.       Хайнц вцепился руками ей в волосы. И её имя сорвалось с губ с таким надрывом, будто оно было единственным, что удерживало от падения в бездну.       Но он не выдержал. Волна наслаждения накрыла его целиком: тело выгнулось, дыхание сорвалось, и мужчина растаял в её губах, не в силах больше сдерживаться. Хайнц не смог утаить в себе тихий хриплый возглас, заполонивший спальню.       Когда Хайнц обессилено опустил голову на подушку, Кендес поднялась и, улыбаясь, вытерла уголок губ. Она легла рядом, склонившись к его лицу, и шепнула:       — Теперь можно и поспать.       Но Хайнц, всё ещё тяжело дыша, закрыл глаза и через несколько секунд прохрипел:       — Мы ещё не закончили, суккуб. Садись ко мне на лицо.       — Хайнц… Ты же задохнешься, и так дыхание не нормализовалось. — Хоть она и забеспокоилась, его предложение заставило вспыхнуть её и без того разгоряченное естество.       — Не принимаю никаких возражений!       Кендес закусила губу, но подчинилась: медленно забралась коленями по обе стороны его головы, и ткань халата скользнула вниз, открывая её бёдра. Его язык коснулся набухшей жемчужинки и скользнул глубже. Девушка ахнула, схватившись за изголовье кровати.       — О боже, Хайнц!       Он ласкал её жадно, исследовал её с такой же сосредоточенностью, с какой разбирал механизмы.       Но сейчас вместо металла и шестерёнок у него под руками было живое, дрожащее тело любимой женщины.       Одной рукой Хайнц удерживал её бедро, а пальцы другой уверенно вошли внутрь, задавая ритм, сливаясь с движениями языка.       — Не останавливайся… пожалуйста! — сорвалось с её губ.       И Хайнц не останавливался: двигался быстрее, доводя её к пику всё выше и выше. Потом вдруг сбавил темп, заставляя её извиваться и умолять, а затем снова ускорился, играя на её теле, как на дрожащей струне гитары.       Кендес больше не контролировала себя. Её стоны становились громче, а дыхание обрывистее. Бёдра сами прижимались к его лицу, а руки судорожно сжимали изголовье. Тело будто горело, и в какой-то миг наслаждение стало невыносимым. Взрывы удовольствия нарастали, пока наконец пик не был достигнут: она закричала его имя, выгнулась и зажала его голову бёдрами, пока оргазм овладел ею как буря: волна за волной прокатываясь по телу.       Когда шквал судорог прошёл, Кендес обессилено осела на простыни, едва дыша. Она ещё чувствовала, как ноги дрожали, а дыхание никак не возвращалось в привычный ритм. Хайнц, устало вытерев подбородок тыльной стороной ладони, придвинулся ближе. Его грудь прислонилась к её спине, тяжёлое дыхание приятно обожгло её плечо. Он накинул на неё руку, прижал к себе, и сипло передразнил её:       — Теперь можно и поспать.       Кендес тихо рассмеялась. Она повернула голову к нему, коснулась губ лёгким поцелуем и прошептала:       — Люблю тебя.       Хайнц закрыл глаза и, уткнувшись лицом в её ещё влажные волосы, вздохнул уже спокойнее. Его руки сомкнулись на её талии крепче.       За окном дремал чужой город, но здесь, в уютном номере, существовали только они.       Кендес закрыла глаза, позволив теплу его объятий смыть последние частицы усталости.       Как замечательно, когда есть человек, с которым можно просто лежать рядом, слушать, как он дышит, и быть счастливой в этом простом мгновении.       Хайнц уже проваливался в сон, но даже во сне его пальцы продолжали удерживать её талию…