Настоящее дороже

      На очередном банкете, устроенном отцом Санчеза, очень уж любившим попировать и "погулять" на широкий круг своих нажитых и ни капли с ним не из-за денег и чина друзей, королю вздумалось резко поменять тематику бала. По обычаю - обручить своего сына. Это же обыкновенная потребность любого правителя,без помолвки никак,во что бы то ни стоило. А если серьёзно,то он всё ещё человек ,несмотря на образ жизни и понимал - когда на твоём столе частые гости выпивка, а в желудке чрезмерное количество еды, плюсом постоянные ранения в развлекательных дуэлях и стресс от помыкания законами, гражданами,в целом королевством - все перечисленное в его возрасте уже должно бы сыграть с ним злую шутку. И подсунуть не смерть,так что похуже , какую-нибудь болезнь или лежачий образ жизни. И пока этого не произошло, пока проблемы в разных сферах жизни граждан не свели с ума, самое время подыскивать кандидата на просиживание своего престола. Слава богу, жена у него не бесплодная и предоставила оного.       Ещё несколько месяцев назад Санчез был бы откровенно не против. И сейчас, как раз в те времена,видя проходящую мимо него грациозной поступью подругу детства, по идее к данному моменту возлюбленную Новикони,он не имел ни малейшего сомнения, что вскоре она предстанет перед ним в белом платье и с уже знакомой и приятной бурей тёплых чувств в глазах, а не со смущённым именно пред ним взглядом,брошенным на него в основном исподтишка(а их нынешняя встреча и вовсе благодать!), и в величественном переливающемся зеленоватом наряде с очаровательным бантиком , достигающем пола. По случаю мероприятия они ещё полчаса назад условились объявить свёкру о скрываемых доселе любовных отношениях. Но кое-кто из толпы пошатнул убеждённость сердца принца в принадлежности этой женщине. И не было такого,что о чувствах к нему Санчез сперва не подозревал, не было особого развития накала между ними. Мужчина ,как говорится, сразил седовласого с первого взгляда, подкрепил огонь в груди того,возникший немедленно с собственным присутствием, скоропостижным признанием на поалевшее с опаляющего дыхания уха:       — Пусть наш диалог и короток и мы плохо знаем друг друга , однако же я ни в чем так не уверен, как в своей давней любви к Вам, мой принц, — тихо-тихо донеслось около. И было не до шума вокруг,о нём Санчез, пожалуй,забыл вообще, сосредоточив на слишком заинтересовавшем незнакомце,как стало понятно,уже не первый день влюблённом в него, всё внимание.       В кругу друзей Александр сочёл бы подобное за шутку или и вовсе вызов / сарказм. От людей ниже должностями за фанатство, фыркнул бы высокомерно и произнёс ,и то по настроению, дежурную благодарность. Но брошенной Пугодом (коим тот представился, в аккуратной манере пожимая ему руку), тоже принцем, только дальнего королевства, фразе в блондинистой голове не появилось ни мысли не поверить. Санчез изнутри обомлел перед ним ,диву давшийся его грацией,обращением к себе, ровно как принцесса или девушка с деревни, которой он как-то раз наблюдал,как неплохой внешности парень дарил цветы. Этого вполне достаточно,хотя по сути любой королевской особи подвластен этикет Пугода, но чем-то он ещё взял Санчеза,быть может, он потом поймёт. Саша,мало раздумывая,как в прошлый раз, с Новикони, поклялся во взаимности , так тихо,как только мог,сдерживая захлёстывающие постепенно эмоции,почти до предела дошедшие после того,как Пугод теперь сжал незаметно его руку ненадолго, опасливо, еле заметно, изобразив поворот головы, мазнул по щеке нелепо вышедшим поцелуем, невзирая на неполноценность,забравшим остатки дыхания. Да, тот был нерешителен пока,но любимые люди нам даны не для демонстрации уверенности,а для открытости пред ними и мелких,однако обоснованных страхов. И плевать,что их ориентация - дело чести обоих. В ту минуту хотелось об этом заявить по возможности на весь мир(а его миром и был замок,где Санчез почти заточён) всего одним более уверенным действием, открыться и им тем же беспорядочным порывом, и смотреть ещё вечность на улыбчивые , не то что у его часто строящей из себя серьёзную невесты, губы мужчины, добро отозвавшиеся хихикающим смешком. Да он и так,не постесняюсь выражения, пялился на его лицо,не в силах оторваться. Чистая, светлая кожа ещё больше выделяла кажущийся ярко-малиновым на её фоне рот Пвгуда. Саша даже из-за уважения к нему не заглянул под цилиндр,отдающий тенью на половину лика,узнать,каков его взгляд, утонуть в нём, как в книжках с выкрученной на максималку романтикой книгах, а ой, как хотелось! И от настигнувшего внезапно их совместного счастья хорошо стало до жути. Ему будто додали то, чего не хватило с Новикони, а её, прибегнув вновь к сравнениям, с большей точностью он бы приписал к болоту,нежели к золоту или дорогим красивым сочетаниям цветов, присущим одежде Пугода. Санчез,кстати, только тогда подметил отменный вкус Пугода в гардеробе, когда мужчина подмигнул и удалился, "обнажая" себя перед принцем в полный рост. После чего Санчез, пожалев о коротком расставании,в кое то веки вылез из прострации и гипноза,навеянного встречей,да задумался о разумности принятого наспех решения. Точно.. До него дошло,что им придется именно прятать и скрывать их "мы". Тут нечего спрашивать, всё как в России. Гомосексуальность не поддерживалась даже за рубежом, о ней мало кто осведомлен был толком,либо нетрадиционность не воспринималась всерьёз. Разве что все как окаянные закидают вас оскорблениями и осуждением, заключив вы брак с кем-то своего пола, но такого ещё никто не практиковал. Они тем более не собирались. А Санчез ещё потому,что ему нежелательно обижать и обманывать ожидания папы и в приоритете своей много лет с ним пробывшей,всегда доброй к нему в поступках подруги. Разбитое сердце иметь точно не сладкая участь. А потому не обошлось без долгожданного для ныне невесты Новикони преподнесения правды правителю. Или не преподнесения, а самого настоящего провала.       Санчез тогда так и не набрался смелости. Язык будто прилип к нёбу, когда он смотрел в довольное лицо отца, уже предвкушающего выгодный союз с семьёй Новикони. А она, прекрасная в своём неведении, стояла рядом, сжимая его локоть с такой гордостью и нежностью, что правда показалась бы не просто жестокостью, а убийством. Он сказал себе: ещё один вечер. Я скажу ему завтра. Но «завтра» превратилось в недели, недели — в месяц, а месяц — в череду банкетов, балов и тайных встреч, которые разрывали его сердце надвое.       Пугод был терпелив. Слишком терпелив для того, чья любовь вспыхнула так мгновенно и ослепительно. Их встречи стали тайным ритуалом: украдкой сжатые руки под скатертью на званом ужине, короткие записки, переданные через верного слугу, и редкие, полные отчаяния и нежности часы в дальней оранжерее, где никто не бродил по ночам. Санчез вдыхал запах его духов, утыкаясь носом в изгиб шеи, и клялся, что всё решит, что скажет отцу, что они сбегут.       — Скоро, — шептал он. — Ещё немного. Я найду способ.       Пугод лишь улыбался своей тихой, понимающей улыбкой, гладил его по волосам и верил. До тех пор, пока в королевстве не началась смута.       Случилось это в день осеннего равноденствия. Санчез помнил только крики, звон клинков и то, как его силой уводили вглубь замка, а Пугод, который в тот день должен был представить отцу как «важного гостя из дальних земель», исчез. Испарился в суматохе, словно его и не было.       Поиски длились неделями, месяцами. Люди отца прочесали всё королевство и соседние земли. Санчез самолично объездил полмира, раздавая золото за любую зацепку. Ему приносили обрывки одежды, ложные письма, слухи о человеке с «волосами цвета каштана», которые неизменно оказывались ошибочными. С каждым днём надежда таяла, превращаясь в глухую, ноющую боль, с которой он научился жить, как живут с ампутированной конечностью.       Отец был непреклонен. Год траура по «потерянному другу дома» — и помолвка с Новикони состоялась. Санчез не сопротивлялся. Ему было всё равно. Новикони оказалась хорошей женой — терпеливой, заботливой и, как он с горечью понимал, искренне его любящей. Она не заслужила того, чтобы быть лишь пешкой в его разбитой судьбе. Он старался быть ей хорошим мужем, но между ними всегда оставалась невидимая стена из невысказанных слов и памяти о каштановых волосах и малиновых губах.       Прошло три года. Королевство процветало, Санчез привык к роли мужа и правителя, а боль утраты трансформировалась в ровный, почти спокойный фон. Он даже начал забывать, как звучит голос Пугода. До того вечера, когда на пороге его личных покоев появился замызганный, оборванный человек, которого стража едва не прикончила на месте.       Санчез стоял у камина, когда дверь распахнулась. Он обернулся, готовый разразиться гневом на вторгнувшегося к нему, и замер.       Перед ним стоял Пугод.       Он изменился. Исхудал, одежда висела лохмотьями, а на лице застыло выражение человека, прошедшего сквозь ад. Но глаза — те самые, в которых Санчез когда-то хотел утонуть, — смотрели на него с прежней жадной нежностью.       — Я нашёл тебя, — выдохнул Пугод хрипло. Фарфоровая чашка в руке Санчеза дрогнула и он отставил её в сторону, опасаясь уронить от удивления.       — Ты… — голос сел. Санчез не верил своим глазам. Он сделал шаг, потом другой, а затем сорвался на бег, сжимая Пугода в объятиях, чувствуя под пальцами живую плоть, слыша стук его сердца — живой, настоящий. Он тут. Ему не кажется.       — Где ты был?! — выкрикнул он в плечо, сдерживая рыдания. — Три года! Три года я…       — Плен, — коротко ответил Пугод, прижимаясь к нему так же сильно. — Торговцы. Контрабанда. Я был… далеко. Но я знал, что вернусь. Знал, что ты ждёшь.       Их воссоединение было неистовым и горьким. Санчез целовал его лицо, мокрое от слёз, не в силах насладиться. Но сквозь эйфорию пробивался холодный ужас. Он вспомнил о той, кто сейчас ждала его в супружеской спальне. О той, кто носила его фамилию и, возможно, уже носила под сердцем его ребёнка. Иллюзия счастливого воссоединения рассыпалась в прах.       Новикони нашла их вместе. Вошла без стука, как имела привычку, застыв с книгой в руках. Она переводила взгляд с мужа, чьё лицо было мокрым от слёз, на незнакомого оборванца, которого он сжимал в объятиях так, как никогда не сжимал её.       В её глазах вспыхнуло понимание. Острая, режущая боль, которую она тут же попыталась спрятать за маской ледяного спокойствия.       — Так вот кто.. — сказала она тихо. Голос её не дрогнул. — Тот, кого ты ждал всё это время. Кому ты молился по ночам, думая, что я сплю.       — Нови… — Санчез сделал шаг к ней, но она отшатнулась.       — Не смей. Не смей жалеть меня сейчас, — она посмотрела на Пугода. В её взгляде не было ненависти, только бесконечная усталость. — Я знала. Всегда знала, что моя любовь для тебя — лишь удобство. Но я надеялась… надеялась, что однажды ты научишься ценить это.       Пугод молчал. Он не сводил глаз с женщины, которая три года занимала место, предназначенное ему. Но в его взгляде не было ревности. Только понимание.       — Прости меня, — выдохнул Пугод. — За всю эту боль. Я не хотел…       — Не оправдывайся, — оборвала его Новикони. — Я не наивная девчонка. Я видела, как он смотрит на твой портрет, который прячет в столе. — Она поджала губы, делая глубокий вдох. — Я скажу отцу, что между нами всё кончено. Что я сама приняла это решение. Ты будешь свободен, Санчез.       — Я не просил… — начал он.       — А я не просила выходить за тебя замуж, зная, что никогда не буду для тебя первой, — перебила она. В её голосе впервые проскользнула горечь. — Но я думала, что смогу быть единственной. В этом была моя ошибка.       Развод стал скандалом. Отец Санчеза метал громы и молнии, семья Новикони требовала сатисфакции, а королевство гудело, как потревоженный улей. Но Санчезу было всё равно. Впервые за три года он чувствовал, что может дышать полной грудью.       Их побег не был стремительным. Он был тщательно спланирован, как военная операция. В ночь после подписания бумаг о расторжении брака, когда замок ещё гудел от пересудов, две тени скользнули к конюшням.       — Ты уверен? — спросил Пугод, уже сидя в седле. Луна освещала его лицо, и Санчез видел в его глазах всё тот же страх, что и в день их первой встречи. Страх потерять.       Санчез усмехнулся, подтягиваясь на коне.       — Я никогда ни в чём не был так уверен, — ответил он, дословно повторяя слова, сказанные тем ему когда-то давно на балу. — Прости, что заставил ждать.       Они ехали всю ночь, оставляя позади замок, королевство, долг и чужую разбитую любовь. К рассвету они пересекли границу, и Санчез впервые за много лет почувствовал, как с его плеч сваливается каменная глыба.       Их новый дом был маленьким, на самой окраине чужого королевства. Не дворец, не замок. Простой каменный дом с садом, где Пугод, оказалось, прекрасно умел выращивать розы, а Санчез — пилить дрова и смеяться так громко, как никогда не смел при отце.       Они жили втроём — с собакой, которую Пугод подобрал по дороге. И однажды вечером, сидя на крыльце и глядя, как солнце заливает алые розы золотом, Пугод вдруг рассмеялся.       — Знаешь, о чём я думал всё это время в плену? — спросил он, откидываясь на плечо Санчеза.       — О том, как будешь мстить?       — Нет. О том, как мы будем пить чай по утрам, и ты будешь ворчать, что я положил слишком много сахара. О том, как ты будешь хмуриться, разбирая счета. О том, каким будет свет на твоих волосах в такое время суток.       Санчез повернул голову, ловя его губы в поцелуе — медленном, тёплом, никуда не спешащем.       — Я думал, что моя жизнь кончена, — прошептал он. — А она только началась.       Они не жалели ни о чём. Ни о тайных встречах, ни о годах разлуки, ни о бегстве, которое поставило крест на их прежней жизни. Потому что у них было теперь главное: право любить открыто, не прячась в тени чужих ожиданий.       И никто из них больше не произносил слова «скоро». Время отныне принадлежало только им.