весь мир у наших ног.

хэнк думал о том, как бы сдать экзамены без лишних и бесполезных потерь, лёжа на старой потрепанной кровати. на стенах помимо бабушкиного ковра красовались старые музыкальные постеры. на них группы о которых знали три человека включая кису, фильмы, которые киса называл «андеграундом, не каждый поймёт! буквально я!» несмотря на то, что с жизнью кисы эти фильмы никак не переплетались, и все его попытки ассоциировать себя с ними выглядели забавно. последние года позволенной беззаботности убивали, заставляли верить в то, что дальше будет только хуже. а так и будет. хэнк это понимает. киса не особо. делает себе хуже. и хэнк слышит комбинацию звуков, напоминающую снюхивание чего-либо с горизонтальной поверхности.  хэнк уже даже не хочет оборачиваться дабы проверить. всё давно ему ясно. он закрывает лицо руками и протяжно стонет, будто его мнение ещё что-то значит, как и ярко выраженное недоумение. он не хочет оборачиваться чтобы снова увидеть своё разочарование. киса иногда шутил, спрашивая: «я всё ещё твоё любимое разочарование?», а хэнк никогда и не говорил, что любимое, но вот разочарование точно.  киса устало, слегка возбужденно вздыхает. он явно единственный человек, кого вся ситуация в целом плюс-минус устраивала. он не отточил свой профессионализм в журналистике и политике куда так рвался в детстве, зато умело нюхает так, чтобы выглядеть хотя бы внешне трезво. со временем такое и происходит у некоторых, кому невыгодно очевидно быть в системе. киса аккуратно вытирает оставшиеся крошки, быстро избавляясь от них, зная, что хэнку мерзко. постепенно понимая, что и ему самому мерзко. это далеко не та стадия когда тяжело различать потребности организма, осознавать свои чувства, эмоции. зато та стадия, когда адекватные "близкие" люди могут отвернуться, или же постепенно отдаляться, чувствуя опасность или страх за употребляющего. всё индивидуально. но паренёк в синем трешере выберет более интересный троп. хэнк ложится рядом. не так близко, что интимно, а как друзья. как друзья что возможно проводят последний день вместе. причин на этот последний день достаточно. одна из них кроется в самом ване. скоро настанет конец беззаботности, подросткового возраста, придётся официально вкалывать. хэнк называл это обычным жизненным этапом, хоть и внутренне отрицал всё произошедшее ранее в их жизни. киса называл это концом свободной эпохи, начитавшись рандомных статей об августовском путче. возможно хэнк скучал по тому, как за каждое оппозиционное слово кисы он стучал тому по башке, смотрел с презрением, ведь отца боялся. и так общаться запрещает, не дай бог и об оппозиционных выкриках услышит. но все эти особенности их общения казались такими родными. на подобного рода воспоминания хэнка можно было надеяться. надеяться на лучшее, но получить в итоге ненависть и отвращение, что вполне оправдано. киса перестарался, пытаясь понравиться, а хэнк вполне начинает осознавать, к чему весь этот бред был. — знаешь, странно то, что мне даже не больно.  хэнк смотрит на кису, вероятно (правдиво) объебанного чем попало. он даже проверять перестал, киса ведь "нарик законченный" по словам хэнка. и политические координаты у него сомнительные, да и слэнгует уже непонятно. бредовый. к чему такой хэнку.  киса молчит. может быть выдерживает паузу, может вообще уже не знает что говорить и зачем. поэтому хэнк продолжает. но не речь, а движения. он двигается ближе, оказываясь совсем на небольшом расстоянии от друга. друга в кавычках. и передружбой не назовешь, как и дружбой в целом. но и на знакомых не тянут. люди, знающие друг друга более менее, по какой-то причине ещё поддерживающие связь. да просто киса удерживает. нужно же кому-то рассказывать о бабах и наркотиках. особенно тому, кого по-настоящему любишь.  особенно тому, кто никогда не окажется рядом по-настоящему. тому, кто будет просто смотреть пустыми глазами на кису, а все попытки найти во взгляде хэнка что-то кроме подавленного отвращения будут провалены. провалены, как и пол под ногами, как и попытки поступить иначе (не навредив кому-либо), как и все экзамены.  примитивные мысли, примитивные поступки, хэнк несмотря на не самый высокий интеллект выучил кису наизусть, выучил вдоль и поперёк ивана кислова. потому что сам ваня был прост как пять пальцев с указательным в пластыре. ваня привык перебинтовывать их, брать пластыри, а боря не устал романтизировать это, видеть в этом нечто большее чем неаккуратного кису. а киса не заморачивается. не думает что говорит. ведь считает что замалчивать ничего нельзя, вот и выдаёт. — пиздец в том, что у тебя вообще есть мысли о том, что отвращение ко мне и наркотикам бустит тебе эго. ещё года два назад боря бы вспылил, оправдывая свой талант вестись на любые провокации от вани, даже самые очевидные. вместо этого хэнк лишь глубоко вздыхает, запрокинув голову, надеясь что от недостатка гемоглобина он вырубится и бог подарит ему шанс отключиться от разговора с кисой на время. но всё же ведётся на провокацию в очередной раз. — даже молчу о том, что это ты считаешь, что именно плюхи бустят тебе эго. хэнк осознанно в очередной раз спиздил фразу, и теперь тяжело вздыхает уже киса, понимая, что разговор снова идёт не в нужное ему русло. ведь всё заканчивается одним и тем же. доходит до примитивной кульминации, лишь бы киса не пришёл потом к сублимации. ваня поворачивает свою кудрявую бошку в сторону хэнка, строго и с недоверием смотря на него, пытаясь разглядеть чужую эмоцию. если конечно хэнк ещё способен на их проявление когда дело касается вани, ведь иногда ему казалось, будто эмоциональный интеллект кислова не превышает и ложки. а равнодушие - лучший и простой защитный механизм. хэнк отражает лишь его. — скажи честно, ты ненавидишь меня? безусловно, ненависть - самое сильное чувство, которое забирает всю твою энергию, не оставляя после себя ничего кроме больно давящей пустоты. и это далеко не то, что испытывал хэнк. далеко не то, что вообще мог он испытывать. боря и не осознавал, насколько глуп, ведь действительно думал что ваня носит одежду на три размера больше потому что у него есть отец. возможно он был прав про эмоциональный интеллект кисы, а может просто переоценивал, считая что его чувства к другу очевидны, а киса просто не считывает. потому что ничего он не считывает в последнее время. ни команды «бежать» при синих мигалках от полицейских машин, ни сообщения в телеграмме, ни просьбы перестать разрушать себя самым отвратительным способом. расширенные зрачки с тремором в сумме дают деградацию. ваня мог выбрать что угодно. весь мир был у его ног, но он предпочёл синтетику. за такое не прощают. и вся красивая россия его не простит. — нет. я же говорил, что ничего не чувствую. и это странно. во время таких спонтанных откровений у бори в голове всегда перемешивалось всё. рандомные заголовки бренда «спутник 1985», просьбы матери вернуться сегодня пораньше от кислова, забавное выражение лица гены, чего только не было. это расслабляло. кису же не расслабляло ничего кроме колёс. очередное повисшее напряжение между ними душило ваню. затягивало приличный узел на шее, который вот-вот затянется окончательно, не хватало осознания что кислов сам себя душит, разрушая всё на своём пути, к чему только прикоснётся. что угодно, но не равнодушие. пускай это будет ненависть, самое яркое отвращение, угрожающие выкрики с бешенством во взгляде, но лишь бы не убивающее равнодушие, оставляющее после себя ожог на чужом сердце навечно. даже в сознании кисы мерцает то ебаный post soviet view с футболки гены, то воспоминания с трудовиком ушедшего по 282, то физические ощущения кисы превышают и перекрывают все мысли, оставляя только вариант закрыть лицо руками. кислов сделает вид, что поймёт. сделает вид, будто действительно осознает все последствия. а как не осознавать, когда человек перед ним исчезает. исчезает буквально, возможно физически, а вероятно ментально и навсегда. ведь «употребляя - останешься без меня» - простой лексический оборот, который не факт что претендует на большее, чем является. но лишь в надеждах вани. киса действительно жалеет, что украл слишком много плакатов сомнительного содержания с гетто-района, на которые нельзя смотреть под каким-либо видом кайфа. сожалеет о том, что купил эту проклятую мерцающую подсветку, что из-за всех раздражителей даже не может найти глазами борю. но ведь он чувствовал себя таким гениальным, когда вкинул в чат компании "ребят, а прикиньте нахуячить мигалок и ебанутых плакатов в комнату и жрать марки." хэнк на это лишь поставил реакцию смайлика с клоуном. всё мерцает, особенно в окне. так и тянет выйти и освободиться. ваня снова попадает в эту реальность, оглядывается. будто никогда и не было паренька в синем трешере на этой кровати, будто не было всего тарантиновского диалога, будто это равнодушие оправдалось и боря успел уйти. или же вовсе не присутствовал. возможно действительно успел уйти после первой же дороги, что было вполне вероятно и логично. киса просто жалко смеётся, вовсе не громко, даже пытаясь сдерживаться. не остаётся ничего более. даже ощущение чужих рук на своих щеках кажется чем-то вроде глюков, хоть таких масштабных он никогда не ловил. но пусть хэнк осудит, пусть возненавидит, пусть просто останется рядом. в ущерб себе, в ущерб ване, но хотя бы рядом. чтоб было прям как в фантазиях, прям как в заранее заготовленном сценарии. чтоб только боря дождался ваню из бэдтрипа/армии/сизо/сибири/тюрьмы/морга. только он. ведь ваня груб и почти повенчан, а боря будто святой. и взгляд у него чист. как и руки. и как не ненавидеть хэнкина за пыл и за храбрость? за сочувствие борино, чутко выразив бровью скорбь там где нужно, ваня не умеет, но учится. кислов руки хенкина берёт и в нём умирает протест нигилиста. и просит прощение перед всеми филиалами ада, но с ним он снова обратился к богу.