Паническая атака

Соня заканчивает работу, когда сумерки лениво спускаются на уставший город, что в летний день случается достаточно поздно. Она щёлкает выключателем круглой настольной лампы, наполняет свой закуток у дверей кабинета Дударя небольшим количеством света. Сам Дударь давно ушёл. Все ушли. Кроме той, из чьего кабинета тоже струится тёплый чуть желтоватый свет. Пожалуй, именно присутствие Ксении заставляет Соню засиживаться в МПП до позднего вечера и прилетать с первыми лучами рассвета. Точно так же, как заставляет лёгкие сжиматься от приступов удушья, а сердце стучать с частотой балетов Чайковского. Нечаева реагирует на неё по-другому. Если вообще реагирует. Глядя в направлении заветного кабинета, Соня вздыхает, как умеют вздыхать только безответно влюблённые практикантки, встаёт со своего места и собирается сделать кофе. Две чашки. Нечаева пьёт без молока с одной ложкой сахара. Соня – с молоком, сахаром, карамельным сиропом и слезами. Слёзы бодрят лучше прочего. Правда сейчас в чашку она не плачет, наоборот позволяет губам растянуться в мечтательной и загадочной улыбке. Это тоже удел безответно влюблённых практиканток – загадочно улыбаться, поднося кофе недостижимому объекту фантазий. В кабинете Нечаевой спёртый воздух. Почти густой, почти осязаемый. Он пахнет чем-то ягодным, сладким – дымом, который Ксения Борисовна регулярно выпускает из разомкнутых губ. Когда Соня приносит кофе, Ксения тоже курит, задумчиво уставившись в ноутбук, на практикантку даже не реагирует. Снова не реагирует. Соня ставит чашку на стол, на маленький краешек, что не занят папками и бумагами, вторую продолжает держать в руках. Она нервно постукивает по керамике кончиками пальцев, оглаживает замысловато выгнутую ручку, пробует успокоиться перед диалогом. Или, вероятнее, монологом. Ксения всем своим скучающим видом даёт понять, что разговаривать не намерена. Даже смотреть на Сонечку, к сожалению, не намерена, и глядит на неё не дольше пяти секунд, когда присутствие оной становится для Нечаевой раздражающим. – Зайчонок, тебе чего? – дежурно интересуется замминистра, и в её тоне сквозит колючее «не сейчас». Но Скворцова старается не теряться. Она смотрит на Ксюшу в упор, не опускает голову, не краснеет. Что-то в Соне незримо переменилось этим июльским вечером, и Нечаева непременно ощутила бы перемены, если бы ей было до Сони дело. – Скворцова, иди домой, – выпаливает Ксения жёстче, не церемонясь, уже не намекая, а констатируя, что девушка ей мешает. – Я люблю Вас, – невпопад вставляет Скворцова, наконец набрав в грудь побольше воздуха, а в голову – сладкой ваты. Но в ответ удостаивается малопонятного хмыка. – Неужели? – ехидничает Нечаева, нарочито медленно и лениво закрывая свой ноутбук. – И с чего ты это решила? Ксения ухмыляется, складывает руки под подбородком, ожидая ахуительную историю. Вся решительность Сони испаряется. Девушка нервно сжимает кружку, опускает глаза на её остывающее содержимое. – Ну… Когда Вы рядом, у меня сердце бьётся и… – А без меня что, не бьётся? – подкалывает Нечаева. – И то в жар бросает, то в холод… Думать ни о чём другом не могу… И мне плакать хочется! И смеяться!.. Голубые глаза Скворцовой наконец отрываются от содержимого чашки, встречаются со смеющимся взглядом Ксюши, и к щекам приливает предательски много краски. – И сейчас плакать хочется? – голос Нечаевой звучит удивительно мягко, почти заботливо. Она непривычно надувает губы, словно тоже сейчас расплачется. – А дышать тебе как, малышка? Соня непонимающе хлопает густыми ресницами. – Дышать… Тяжело… – почти шепчет, слабо отображая, какой ответ хочет получить замминистра и хочет ли та ответов. Однако, услышав реплику практикантки, Ксения расплывается в широкой сияющей улыбке. – Так это паничка, зайчоночек! Попробуй по квадрату дышать и на работе засиживаться поменьше, глядишь, пройдёт. Соня пару секунд молчит, только хлопает губами, как рыба, и медленно начинает сознавать. Понимание отражается на её лице мелкими морщинками, краснеющим носом, капельками влаги в уголках глаз. Тонкие губы мелко дрожат, пальцы, сжимающие чашку, белеют, а затем разжимаются, роняя злосчастный кофе. Карамельный Латте ошпаривает ей ноги, но больно девушке не от этого. – Скворцова! – восклицает ошарашенная Нечаева. Замминистра подрывается из-за стола, бросается к Соне со скомканными бумагами, которыми спешно промокает колготки практикантки, неистово чертыхаясь. Соня плачет. Жжение в грудной клетке ощущается девушкой значительней и сильнее, чем боль от горячего напитка. Даже если бы она стояла на осколках чёртовой чашки босиком – не заметила бы никакой сраной разницы. – Зачем Вы так, Ксения Борисовна? – вопрошает Соня между частыми всхлипами. – Зачем я что, Соня? Годовым отчётом спасаю твои колготки? Вот уж не знаю! И правда глупость какая-то! Ксюша злится. Прежняя Соня забилась бы в тёмный угол от её гнева, но в этот июльский вечер что-то переменилось, и Нечаевой всё-таки придётся заметить. – Вы бесчувственная! Бессердечная! Злая! – в истерике восклицает практикантка. – Чёрствая, бесчеловечная, сухая… Мы здесь «Служебный роман» цитируем? – со вздохом говорит Ксюша и наконец бросает попытки убрать влагу с одежды девушки. Она швыряет мокрый комок бумаги куда-то в сторону, морщится, осознав, что угодила обувью в липкую лужу из кофеина и сахара, выпрямляется и вновь становится невероятно серьёзной. Тёмные глаза смотрят на Соню раздражённо и осуждающе. Однако с каждым новым всхлипом практикантки смягчаются. На секунду Нечаева выглядит растерянной, вытирает ладони о брюки и решительно берёт Скворцову за руки. Не нежно и не любовно. Настойчиво, почти с вызовом. Соня давится очередным всхлипом, замирает, глядит на Ксюшу испуганно и потерянно. – Дыши по квадрату, – вкрадчиво приказывает замминистра. – Давай вместе. Вдох… Два, три, четыре… Выдох… Два, три, четыре… Соня медленно повторяет, успокаивается. На светлых ресницах поблёскивают слезинки, сердце бешено колотится в рёбра, но ей легче. Тёплые ладони Нечаевой успокаивают сами по себе и практикантка невольно удивляется этому теплу. – Я думала, у тебя холодные руки… – шепчет Соня, восстановив дыхание. Пережитая истерика убила в ней всякий страх и субординацию, на что Нечаева, к счастью, не реагирует, лишь невесело усмехается. – Это потому что я злая и бесчувственная? – предполагает Ксюша, театрально изогнув бровь. – Нет… Я не это хотела… – Иди домой, Сонь. Ксения обрывает практикантку на полуслове, та замирает с разомкнутыми губами, глядя на их сцепленные руки, затем поднимает голубые глаза на начальницу и молча качает головой. – Я не это хотела… – шепчет Соня, словно в бреду. В следующее мгновение она чуть-чуть привстаёт на цыпочки и целует Ксюшу. Утыкается в губы женщины совсем по-детски, как будто бы неумело, однако виной тому абсолютная отстранённость Нечаевой. Ксения делает шаг назад, отпускает ладони практикантки и опирается на край своего стола, увеличивая расстояние ещё больше. – Иди домой, Скворцова. Отоспись. Дыши по квадрату. И бросай эту свою… паничку. – Любовь, – неуверенно поправляет Соня. Нечаева хмыкает, бесцельно сгребает бумаги на столе в одну кучу, лишь бы не смотреть на застывшую в смятении девчонку. – Домой, Скворцова. Домой. И завтра у тебя выходной. Дударя на хер шли. Девушка съёживается, становится ещё меньше и беззащитнее, чем обычно. Глядя ей вслед, Ксюша находит картину практически душераздирающей. Снова хмыкает, устало плюхается в своё кресло. Когда за пределами кабинета гаснет свет и доносятся удаляющиеся шаги, Нечаева прижимает к губам кончики бледных пальцев, закрывает глаза, успешно справляется с паничкой. Или как это прозвала Скворцова? Любовь?..