Кровать преткновения

Смотрит военно-судная комиссия Первой армии на рядового Дмитрия Грохольского хмуро и нелюбезно — и так же спрашивает: — Что тебя, рядовой Дмитрий, Михеев сын, привело в ряды заговорщиков и цареубийц, поднявших мятеж в Черниговском полку? Как мог ты нарушить присягу царю-батюшке? Смотрит на них Грохольский с обидой. И помолчав, отвечает: — Вы меня, господа офицеры, за дурня-то не считайте. Это нынче я рядовой Дмитрий Михеев, а был офицером, как и вы. Да вот какое дело — разжаловали... — Ты не заговаривай нам зубы, рядовой. Мы тебя не про твои карьерные злоключения спрашиваем. — Да в них-то все и дело. Разжаловали меня, говорю. Обидно стало. А все почему? Был у нас полковой праздник, съехались все офицеры, что по деревням стояли. Дали нам с двумя товарищами к ночи хату на ночлег, а там была всего одна кровать... Через нее все и случилось. — Ты под дурака не коси, рядовой! Мы тебе про бунт, измену и цареубийство, а ты про кровать. Ну была одна, уже хорошо, вот мы, помнится, в восемьсот седьмом на сеновале стояли.... Да-да, господин генерал, я уже к делу перехожу! Что, затянули тебя в кровать эту заговорщики и под подушкой на цареубийство подговорили? — Да и вы бы под дураков-то не косили, господа заседающие... А дослушали б что ли. Господа заговорщики - офицеры разумные, кого попало в кровать не тянут, а только кого захотят и кто сам не против. Да и говорят там не о цареубийстве, не очень подходящее это место. Да речь-то вообще не о них, а о прежнем моем полку. Был у нас полковой праздник. Неплохо погуляли, вот только майор один как всегда ко мне цеплялся... Дурново его фамилия была, а в полку-то часто просто Дурнов говорили, мол, чья это рота как попало идет? Да майора Дурнова... И точно посмотришь да подумаешь: совсем дурного майора-то... Командир полка знал его как облупленного, и тут окоротил быстро, да увел в сторону усовестить: мол, не мешал бы ты людям веселиться, шел бы отсюда... Тот хорохорится: мол на квартиру уходить, в соседнюю деревню тащиться? Да нет, говорит ему командир, я б на твоем месте и из полка бы уже пошел, не любят тебя товарищи, как бы чего не вышло... Ну, а мы на радостях выпили и петь пошли от него подальше. А как отгуляли - ночь, раздали всем хаты на временные квартиры, чтоб хоть где лечь. Мне да еще двум товарищам показали на одну на отшибе — идите, там, мол, место вроде еще есть. А мы-то среди последних расходились. Приходим — трое на полу храпят, кровать всего одна, а на ней - Дурнов, зараза! Лежит, еще и одеяло на себя намотал и подушку загреб — с этими тремя и не поделился. Это уж не говоря о том, что и ложиться-то нам особо некуда... Такая обида взяла! Ну, и товарищ мой, Жиленков, говорит: "А что это он?" И давай с него одеяло тянуть! И второй товарищ, Здоров, за другой угол взял. А я б, может, тоже потянул, да уже не подобраться было. Ну, Дурнов проснулся, злой такой, давай на нас ворчать, а мы на него, а те, что на полу — тоже проснулись да и на нас: что, мол, спать мешаете... Поговорили с полчаса. Все с праздника, не очень сговорчивые, значит. Ладно, стало понятно, что со жлоба этого и одеяло не возьмешь — пошли вот аккурат на сеновал, господин полковник, как вы и помянули, да сеновал-то тут ни при чем, хорошо на нем спалось, мягко, да еще девица хозяйская там была — в хате-то ей места нету! Хорошая девица, смешливая такая, сговорчивая... Ну да не в ней дело. А в кровати, раздели ее чума. Потому что написал майор Дурнов (как проснулся да похмелился) на нас троих кляузу. Все припомнил - и что он с меня по службе почем зря спрашивал, и как мы на полковом празднике поговорили (выходило, что не он нам грозил, а мы ему!), а уж про кровать расписал так, что выходило чуть ли не насилие нас втроем над его свободной личностью! Пошла бумага в дивизию, началось следствие.... Эх, будь оно при том прежнем командире — разобрались бы как следует и Дурнова-то прижучили. Да распереживался командир, а он уж дядя был немолодой... Как-то выпил для успокою да и умер от удара. А новый в энтом деле ничего не понимал - пусть, сказал, комиссия разбирается... А она вот и разобралась: нас троих разжаловала. Дурнов, правда все же загремел в отставку, да нам с того утешения было мало. Особливо мне: я даже за одеяло не тянул, а все от той же кровати и пострадал! Перевели меня в Черниговский полк. А тут офицеры такие сочувственные... а и не только офицеры, знаете, есть в городе Василькове и женщины добрые, мягкие, очень мягкие, понимающие, что не в военном звании дело, а в душе, эх... Да это я уклонился малость, простите. А офицеры тоже добрые. И деловитые. Давай, говорят, Грохольский, с нами, мы будем доброе дело делать, и будешь ты не разжалованный рядовой, а гражданин российской республики — идет? А один, — Кузьмин его фамилия, вечная ему память, — совсем просто сказал: или ты, Грохольский, с нами, или я тебя убью! Я могу! И пистолет показывает. Как тут не согласиться-то? Ну, особенно на республику, я имею в виду... А вот не будь той кровати неладной, на которой этот похмурный Дурнов возлежал, как император какой, я б, может, и подумал, будь я штабс-капитан, а не рядовой: а выгорит ли дело, а стоит ли браться?... А тут вижу - никакого другого спасения мне нет, даже войны с турками чтоб вдруг да выслужиться, одно и остается, что с ними. Так что все из-за нее, кровати... — Все с тобой понятно, рядовой Грохольский, - сурово заключает военно-судная комиссия. — Присоединился к заговорщикам сознательно, разделял идею республики, а значит, и цареубийства, а может, и сам на него вызывался, а? Да ты можешь не отвечать, нам и так все уже понятно. Господин секретарь, запишите все это подробно, только кровать не добавляйте, а то еще поймут не так... Вот как не было в России справедливого суда, — мрачно думает Грохольский, — так и нет. Талдычишь им, в чем дело - а они мимо ушей пропускают и свое гнут. Жаль, не выгорело доброе дело. Может, потом когда еще у других получится... — Пишите что хотите, — говорит он. — Даже подпишу, чай, грамотный. А правду-то я рассказал, и добавить мне нечего.