Любить тебя недостаточно

Пахнет кофе. Так всегда, когда Киёми просыпается в доме Ацуму. Видимо двух месяцев достаточно, чтобы приспособиться к чему-то, потому что когда однажды Ацуму вернулся в Хёго на неделю, чтобы увидеть маму, Киёми сварил себе кофе из банки, которую Ацуму оставил у него дома, и возненавидел его. Ацуму об этом не знает. Киёми тоже не собирается ему рассказывать. Киёми перекатывается на сторону кровати Ацуму, свернувшись калачиком на простынях. Они всё ещё приятно тёплые, но когда Киёми утыкается лицом в подушку Ацуму, он понимает, что она неприятно мокрая. Он моргает и приподнимается на локте. Подушка Ацуму покрыта чем-то синим и блестящим. Киёми тыкает на пятна, его пальцы даже не кажутся липкими. Его голова болит. Ацуму знает, как Киёми относится к чистоте, и нет никакой логической причины принести клей с блёстками в кровать и пролить на подушку. Если это вообще был клей с блёстками. Он встаёт с кровати и лениво идёт в ванну, гугля синие блестящие жидкости в телефоне, пока чистит зубы. Единственная вещь, кроме клея с блестками, которая выскакивает на первой странице поиска, кондиционер для белья. Ацуму использует только фиолетовый, с лавандовым запахом, потому что это единственный, который Киёми разрешает ему использовать. Когда он заходит на кухню, он находит Ацуму, напевающего перед плитой, и прислоняется к кухонному островку. Ацуму поднимает взгляд со сковороды и улыбается. — Доброе утро, соня. — Доброе утро, — ворчит Киёми. — Ты планируешь другой розыгрыш для Осаму? Ацуму наклоняет голову, словно этот вопрос оказался совершенно неожиданным, чем очень реальным опасением. Только две недели назад Ацуму пришёл к нему с сумкой с пеной для бритья, чтобы «проучить Саму». Киёми не спрашивал, в страхе потерять здравомыслие. Он отправил Ацуму и его две дюжины бутылок с пеной в гостиной, и сказал ему, что если хотя бы пятнышко этого вещества попадёт в спальню, Ацуму будет спать на диване. — Нет? — Ты не звучишь убедительно. — Обещаю, я не планирую розыгрыш, Оми-кун, — Ацуму фыркает, кладя тарелку яичницы на стол. — Он понял послание в прошлый раз. — Как и сотрудник из магазина, — Киёми вздыхает, кладя клубнику в сито и поворачивая кран. — Тогда что за синий блеск на твоей подушке? Солонка падает на пол, а Ацуму ругается. — Так, это розыгрыш? — Киёми стряхивает с клубники воду. — Если я скажу да, ты прекратишь эту тему? — Видя, как ты только что оставил перечницу без пары? Нет. Киёми не понимает, почему Ацуму так напряжен, когда случай с пеной для бритья сделал его таким же восторженным, как пятилетнего ребенка, разворачивающего праздничные подарки. — Ты что-то скрываешь, — он говорит, и это не вопрос, как ему бы хотелось. Ацуму вздыхает и стряхивает соль со штанов. — Давай поговорим за завтраком, Оми-Оми. У Киёми тоже начинают сдавать нервы. Ацуму склонен особенно гордиться самыми идиотскими моментами, так что для него откладывать глупый рассказ кажется плохим предзнаменованием. Он отталкивает Ацуму и хватает пылесос, оставляя Ацуму заканчивать сервировку стола, не доводя перечницу до схожей судьбы. К тому времени, как Киёми моет руки и садится, слова вырываются из него: — Это серьёзно? Ацуму кладёт кусок хлеба на тарелку, не встречаясь с ним взглядом. — В наш прошлый выходной я сходил к врачу. Киёми чувствует, как его сердце замирает. — Значит, это серьёзно. — Просто выслушай меня, Оми-кун. — Ацуму смотрит на него. Затем, так же быстро, переводит внимание на разделение яиц по их тарелкам. Киёми совершенно не убеждён, что он должен просто слушать. — Ты слышал о звёздных слезах? Из всего, что Ацуму мог сказать, это даже не топ десяти самых неожиданных слов. Это такой безумный вопрос, что его даже не существовало. Киёми моргает, и это должно быть показано на его лице, потому что Ацуму криво улыбается. — Это миф, верно? — он спрашивает натянутым голосом, пытаясь игнорировать, как этот внеранговый вопрос мог объяснить всё. — Нет, по словам врача, — Ацуму говорит с той же кривой улыбкой. — Что? — Киёми спрашивает, потому что, конечно же- — Видимо, звёздные слезы очень, очень редкая болезнь, и она у меня есть. — Киёми ничего не говорит, потому что он не может что-то сказать, но Ацуму должно быть принимает молчание, как безмолвный вопрос. — Предположительно, люди, страдающие от безответной любви, могут начать плакать звезднообразными слезами. Я спросил у ма, и, оказывается, она была у её прабабушки. — Но мы встречаемся, — Киёми говорит, потому что это логично сказать. — Я знаю, Оми-кун. — Улыбка Ацуму переходит из кривой в меланхоличную, и Киёми это совсем не нравится. — И ты мне нравишься. — Нравишься не любовь, Оми-кун. — Ты любишь меня?! — Ацуму вздрагивает и Киёми понимает, что в какой-то момент встал и опрокинул стул. От хватки за кухонный стол его костяшки белеют. — Такое невозможно, прошло только два месяца- — Я любил тебя дольше двух месяцев, Киёми. — Ацуму- — Всё нормально, Оми-кун, — Ацуму говорит, хотя он плакал синими слезами этим утром, и это самая далёкая вещь от нормальности. — Я не виню тебя. Я всегда привязывался слишком быстро. Киёми вздрагивает. Он не знает, как его тело движется, чтобы поднять стул обратно, не помнит, когда его рука сдвинулась со стола на то, чтобы сжать нижнюю часть стула. — Есть какое-то лекарство? — Не совсем, — Ацуму пожимает плечами, словно не он только что причинил Киёми больше приступов шока за прошедшие две минуты, чем он чувствовал всю свою жизнь. Впрочем, девять из десяти раз, когда Киёми чувствовал потрясение, вызваны Ацуму, так что у него большое количество опыта с Киёми, чувствующим, будто он на карусели, которая меняет направление движения. — Это редкая болезнь, поэтому данных немного. Врач сказала, что она назначит мне лекарства и посмотрим, как пойдут дела, но они все очень экспериментальные. — Так, это просто… Это просто слезы? — Это слезы, а потом у тебя развивается дальтонизм, один цвет за раз. Прямо сейчас оранжевый. — Как ты можешь говорить это так- — Киёми вскипает, но когда видит взгляд на лице Ацуму, его руки безвольно падают на стул. Ацуму испытывает намного большую боль, чем Киёми, и всё потому что он дурак, который влюбился в самого осторожного человека, когда-либо ходившего по улицам Японии, прежде чем они поцеловались. — Что случилось с твоей прабабушкой? — он спрашивает, чувствуя себя выжатой тряпкой. — Дедушка мамы влюбился в неё, и они жили счастливо. Хотя она не видела синего неба до самой смерти. — Ацуму звучит так, будто почти завидует прабабушке, которую никогда не встречал. — Это много, а? Много преуменьшение. Киёми хочется кричать — о том, почему он узнает об этом сейчас, о том, почему врачи не изучают эту немифическую болезнь, о «прямо сейчас оранжевый», о том, что Ацуму вообще влюбился в него. Однако крик не решит ничего, разве что его горло будет казаться наждачной бумагой. Поэтому Киёми выпускает весь воздух, скрывающийся в груди, и говорит: — Переезжай ко мне. Ацуму выглядит так, будто это он прошёл все пять стадий горя за прошедшие пять минут. — Не думаю, что услышал правильно- — Влюблённость - вопрос воздействия. Если я буду рядом с тобой всё гребанное время, в итоге я полюблю тебя. — Черт, Оми-кун, — Ацуму смеётся, искренне удивлённый. — Если бы я знал, что всё будет так просто, я бы держался рядом с тобой с самого присоедения к «Шакалам». Киёми потирает нахмуренный лоб. — Я научусь любить тебя, так что перейзжай ко мне. — Это самое неромантическое предложение когда-либо. Киёми вероятно обижается. Ацуму громко смеётся, и прижимает помидор черри к сжатым губам Киёми. — Мне начать перевозить вещи завтра? — Сегодня, — Киёми говорит, проглатывая помидор и прикусывая палец. — Сегодня, — Ацуму неверяще повторяет.

***

Верить Ацуму должно быть сложнее, но почему-то Киёми даже не думает сомневаться в нем. — Почему твой дом? — Ацуму спрашивает, убирая фотографии, приклеенные к стенам квартиры с синей гвоздикой. — Ближе к спортзалу. Больше. Чище. — Конечно, — Ацуму смеётся. — Почему я вообще спросил? Киёми нервничает. Всё в этой ситуации заставляет его нервничать. Ацуму слишком небрежен для кого-то, кто медленно медленно слепнет от любви, из-за чего Киёми нервничает. Киёми будет просыпаться от запаха кофе каждый день, и из-за этого он нервничает. Ацуму любит его, и из-за этого он нервничает. — На сегодня достаточно, верно? — Ацуму спрашивает три часа спустя, опираясь руками о башню картонных коробок. — Полагаю да, — Киёми говорит, осматривая квартиру — всё необходимое собрано, и они смогут забрать остальное завтра. — Хорошо, Саму сказал, что у него есть для нас еда, так что я схожу за ней. Мы можем поесть, а потом отнести всю эту ерунду к тебе. — Знаешь, было бы меньше вещей, если бы ты не считал все свои плюшевые игрушки предметами первой необходими. — Слишком плохо, Оми-кун, — Ацуму неодобрительно говорит, прижимаясь дерзким поцелуем к его носу, хватая куртку, — теперь они наши плюшевые игрушки. — Во что я себя втянул, — Киёми невозмутимо заявляет, сдвигая шапку Ацуму на кончик носа. — Тебе не следует принимать ещё какие-то решения до того, как ты выпьешь свой утренний чай, Оми-кун. — Буду иметь в виду. — Я слышу по твоему голосу, что ты закатил глаза. — О чем ты? Ацуму наклоняется, так что Киёми видит его лицо под шапкой, и высовывает язык. Это тоже заставляет Киёми нервничать. — Я голоден. — Ух ты, ты принцесса подушек даже не в постели. — И ты говоришь слишком много, хотя должен был встретиться с братом пять минут назад. — Черт, я иду, иду, присмотри за домом, Оми-кун. Киёми не указывает, что это будет квартирой Ацуму до завтра, потому что от этого он нервничает. Он выталкивает Ацуму за дверь, запирает за ним, и ждёт звука закрытия дверей лифта, прежде чем позвонить Мотое. Телефон подключается после двух гудков. Голос Мотои всегда звучит по телефону в три раза гремлински, чем его настоящий голос, даже когда всё, что он говорит: — Да? Он говорит так, будто он знает, Киёми звонит, потому что нервничает. В последний раз, когда Мотоя ответил чересчур милым «да?», это значило «ты наконец-то поцеловал Ацуму, верно?» — Мне надо, чтобы ты не говорил ни слова, пока я не закончу, — Киёми говорит, как предосторожность. — Хорошо, — Мотоя говорит, только потому что он не знает, что Киёми собирается сказать. В гостиной Ацуму всё ещё пахнет им, даже если многие его вещи собраны. Киёми садится на диван — диван, на котором они смотрели слишком много ромкомов, диван, на который, Киёми знает, Суна капнул мороженое, диван, где Ацуму уснул на плече Киёми после ночевки с командой, диван, где он наконец-то признался, что Ацуму ему нравится. Киёми резко осознает, сидя на ширине подушки от пятна мороженого, что Ацуму болен из-за него, и в этом нет ничего обычного. — Ты знаешь, что такое звёздные слезы? - … Мне можно говорить? — У Ацуму звёздные слезы. — Постой, так это не миф? — Тебе нельзя говорить, — Киёми решает. Мотоя должен быть слишком шокирован, чтобы рассуждать об этом. — Это не миф. Видимо, если ты любишь кого-то, кто не любит тебя в ответ, ты плачешь сверкающими, цветными слезами, как чёртовы блёстки. Подушка Ацуму была синей этим утром. Эм, я быстро поискал, пока он мылся, и, кажется, цвета слез должны отражать, что чувствует человек, и он ослепнет на один цвет, но порядок случайный, и даже если я полюблю его, он никогда не восстановит зрение. — К концу речи Киёми тяжело дышит. Он также слышит дыхание Мотои на другом конце. — Теперь ты можешь говорить, — он сбивчиво заканчивает. — Так, он влюблен в тебя? — А? Мы встречаемся, что ты имеешь- — Не знаю, Киёми, — Мотоя прерывает его, звуча почти сердито. — Обычно ты заболеваешь чем-то подобным до того, как встречаться с кем-то. Обычно, когда ты состоишь в отношениях, твои чувства взаимны. — Ацуму не изменяет мне эмоционально, — Киёми фыркает. — Это не то, что я говорю, — Мотоя вздыхает. Киёми может представить это: Мотоя поднимает руки к небу, бормоча «это совершенно другой твит, я только что сказал, что мне нравятся блины». — Что я говорю, ты даже не посчитал возможным, что он влюблен в кого-то другого, кроме тебя. — Почему ты ведёшь себя так, будто это наблюдение, достойное миллиона долларов? Мотоя, мой парень станет дальтоником из-за меня. — Киёми, — Мотоя резко говорит. Мотоя почти никогда не злится, так что Киёми напрягается. — Почему ты всегда стараешься так сильно не влюбиться? Киёми кажется, будто с него только что содрали кожу, оставив его грудь голой. — Что? — Каждый раз, когда ты сближаешься с кем-то, ты придумываешь все эти причины, почему вы не сработаете, как пара. Помнишь Вакатоши? «Нет, Мотоя, отношения на расстоянии точно провалятся. Кроме того, он мне не настолько нравится». Или Изуну? «Нет, Мотоя, встречаться с товарищем по команде непрофессионально. Кроме того, он мне не настолько нравится». Или того парня на психоло- Киёми признавался, что предпочитает побег вместо боя только в темноте своей комнаты, где он может натянуть одеяло под подбородок и притвориться, что говорит о себе в третьем лице. — Я понял, — он бормочет, потому что он на свету, и все одеяла были аккуратно сложены самим Киёми. — Уверен? Я знаю, ты притворяешься, что у тебя нет проблем с отказом, потому что тётя и дядя всегда работали допоздна, но я также знаю, что ты никогда не веришь, что кто-то любит тебя так же сильно, как ты любишь его. Я всё ещё не уверен, что ты веришь мне, а мы держимся вместе всю жизнь. — У меня нет- — Ты правда думаешь, что можешь сказать такую чушь мне? — Киёми не может. Не тогда, когда Мотоя использует тон крайне разочарованного кузена. — С тех пор, как ты начал встречаться с Ацуму, я думал, ты прекратил. — Я прекратил, — Киёми дуется, чувствуя такую же убежденность, как раздраженный десятилетний. — Ты странный, — Мотоя вздыхает, словно его способность видеть сквозь Киёми совершенно нормальна. — Ты веришь, что у Ацуму звездные слезы из-за тебя, но не любишь его в ответ. — Прошло только два месяца, — Киёми говорит, странно защитно. — Ты не можешь верить в такое. Тебе нравился Ацуму с твоих первых недель с «Шакалами». У меня есть доказательство на камере, Киё. Ты напился на моей праздничной вечеринке. — Думаешь, я смогу сжечь тебя с семейного древа? — Неа. Также, реддит говорит, что дальтонизм можно вылечить, если человек со звездными слезами влюбится в кого-то другого. Предоставьте Мотое искать редкую болезнь на реддите, одновременно давая Киёми лекцию о жизни. — Потому что реддит теперь авторитет в медицине? — Кажется, случайные люди на реддите знают больше о звёздных слезах, чем врачи. Так, что ты сказал Ацуму-куну? — Переехать ко мне, — Киёми бормочет. — Что?! — Мотоя неверяще смеётся. Это тот же смех, который издаёт Мейан, когда Бокуто тренирует перевороты. — Киёми. Объясни мне свою логику. — Это базовая экспозиционная терапия. — Киёми дёргается. — Влюблённость — вопрос вложенного времени. — Что это? Терапия в десять тысяч часов? — Это не неправильно. — Объективно говоря, конечно, — Мотоя вздыхает. — Но Киё, почему ты относишься к этому, как к заданию? Ты чувствуешь, что обязан влюбиться в Ацуму-куна, просто потому что у него из-за тебя звёздные слезы? — Не просто так, — Киёми резко говорит. Нет ничего простого в том, что Ацуму болен, а его подушка запятнана синим, с чем-то настолько редким, что Киёми не уверен, что пятно когда-нибудь отмоется. Нет ничего простого в том, что Ацуму позволяет себе влюбиться, пока Киёми всё ещё держится, и причиняет им обоим боль своей упрямостью. Мотоя, кажется, также смягчается. Если бы он был здесь, он бы наверняка сидел на пятне от мороженого, и поглаживал Киёми по плечу. Киёми вероятно бы позволил такое. — Ты чувствуешь ответственность, Киё? — Мне бы хотелось, чтобы ты заставил кого-то заболеть и не чувствовал ответственности. — Ты не заставлял Ацуму болеть. — Киёми смотрит на него через телефон, и надеется, что Мотоя слышит в его голосе, насколько резким он пытается быть. — Не то чтобы ты держал его под прицелом и говорил влюбиться в тебя. — Я не говорил ему уйти. И разве это не одно и тоже? Мотоя вздыхает, и Киёми может сказать, что у него заканчиваются аргументы или терпение, или и то, и другое. Он опасается, что этот телефонный звонок закончен, хотя он ненавидит безграничное терпение Мотои и логичные аргументы. — Тогда ты тоже не должен уходить. Встреться с этим лицом к лицу хоть раз, Киёми. — Встретиться с чем? — С Ацуму. С твоей честно смущающей влюблённостью в него. С самим собой, ради Бога. — Я не должен был разрешать тебе говорить. — Слишком плохо, — Мотоя усмехается. — Вам, ребята, нужна помощь с переездом? — Нет. — Киёми мог ответить слишком быстро, потому что молчание Мотои ощущается так, словно ему дали пощечину, и продолжением тирады о принятии помощи от семьи. — Мы уже упаковали больше половины вещей Ацуму. Мотоя заканчивает лекцию ещё одним вздохом. — Конечно. Просто… звони мне в любое время, Киё. Я серьёзно. — Конечно, — Киёми эхом откликается. Нет ни легкости, ни изящества, которые Мотоя умудряется вложить в то же самое слово, но оно эффективно завершает разговор, оставляя Киёми смотреть на пятно от мороженого и гадать, будет ли Ацуму скучать по нему.

***

Проблема в том, что Киёми держался всю свою жизнь. Каждый раз, когда кто-то замечает, насколько тихий Киёми, отец пользуется возможностью перерассказать историю его рождения, и как он взорвал всем барабанные перепонки крошечными лёгкими, когда ему обрезали пуповину, и как он затих, только тогда, когда обхватил большой палец отца железной хваткой, которой не должен обладать новорождённый. Однако, есть часть истории, которую его отец упускает. То, как он улетел в Штаты, когда Киёми был едва год, отрезав большой палец и оставив его в хватке Киёми, чтобы он мог сбежать. Он возвращался каждое Рождество, обнимал Киёми, словно скучал по нему и держал его за руку, но Киёми смотрел на большой палец отца и гадал, фальшиво ли всё это, поэтому больше никогда не брал его за руки. У его матери были красивые, тонкие руки, не предназначенные для хватания, поэтому Киёми цеплялся за её ноги. Таскание по дому с нарочно низкой скоростью, подбадривание добрыми словами и колыбельными ощущалось безопасным и удивительно тёплым, но когда он научился ходить, его матери пришлось вернуться на работу. В тот день, когда она мягко убрала его пальцы и сказала «Ты большой мальчик, Киёми, так что ты понимаешь, что маме надо на работу, верно?» Киёми понял несомненную правду мира: когда ты достаточно взрослый, чтобы быть независимым, никто не находится рядом с тобой вечно. Сестра Киёми возможно обожала его, но она обожала мечту об изучении моды в Париже ещё больше, переехав за границу с семичасовой разницей, когда Киёми был едва взрослым, чтобы понимать, что скучать по ней больно. Его брат последовал за отцом в Штаты, оставив Киёми с горящими слезами и заявлением, что он ненавидит эту страну. Единственный ребенок, с которым, он был достаточно глуп, чтобы подружиться, в младшей школе переехал в Сингапур, потому что его родители были дипломатами, и хотя он плакал за спортзалом в последний день школы, Киёми не мог не чувствовать, словно предают его. Когда Киёми было семь, его тётя впервые отвела его и Мотою в цирк. Там Киёми увидел клетки, где держали львов, — огромные конструкции с железными прутьями, такими же толстыми, как и его ноги — и смотрел им в глаза, пока Мотоя не потянул его назад. — Почему они не пытаются сбежать? — Мотоя спросил свою мать. — Они тренированные, дорогой. Его тётя врала, но Киёми не обвинил её в этом, потому что это были добрые слова. Но он знал правду, он смотрел львам в глаза пять минут и понял, что они такие же, как и он. Клетка была безопасной, удобной, и знакомой, и только по одной этой причине они держались за плен.

***

Сказать разуму отпустить легче, чем действительно сделать это. Каждое утро Киёми просыпается от запаха кофе, и не становится менее расслабляющим или удивительным, что Ацуму на самом деле здесь, в его квартире. Каждое утро Киёми приподнимается на локти, выбирается из кровати, чистит зубы, и бредет на кухню, опираясь на стойку рядом с Ацуму. Именно Ацуму проверяет его, именно Ацуму обнимает его, именно Ацуму прижимается губами к родинками вместо «доброе утро», как по часам. Киёми знает, что просто появиться недостаточно, чтобы стать хорошим в чем-то, но даже когда Ацуму целует его, он упрямо держит рот закрытым, пока Ацуму не уговаривает его открыться. Ацуму планирует свидания прежде чем Киёми вообще понимает, что они оба свободны в субботу и устраивает поход в кинотеатр. Ацуму обнимает его в кровати, словно он знает, Киёми нравится быть маленькой ложкой, а Киёми позволяет всему этому происходить. Киёми позволяет всему этому происходить слишком долго — через восемь дней с переезда Ацуму звезднообразные слезы падают в его рамен и тают на поверхности ужина. Они синие. — Что я сделал? — Киёми спрашивает, пытаясь не зацикливаться на том факте, что глаза Ацуму создают звезды, и что они разбиваются, как стекло, но тают, как лед, и что они снова синие. — Ничего, Оми-кун. — Ты не можешь просто- — Нет, — Ацуму перебивает его, в его голосе резкость. Это не так больно, как наверняка звезднообразные слезы, но Киёми чувствует порез. — Я буквально подразумеваю, что ты ничего не сделал. Думаю, поэтому, — он указывает в общем направлении его лица и Киёми чувствует, как всё внутри сжимается. — Я сижу здесь, ем с тобой, но мне так одиноко. Киёми держался всю свою жизнь, следовательно, он не может отпустить с Ацуму. Он опускает руку на руку Ацуму, сжимает, и ищет что-то, что заставит слезы остановиться. В итоге он останавливается на честности. — Мотоя сказал, что я сдерживался от влюблённости всю свою жизнь. Ацуму смотрит на него так, будто это безумие, потом его лицо меняется во что-то, что кажется говорит, что это вид безумия Киёми, и сжимает руку в ответ. — Тогда почему ты пригласил меня на свидание? — Я пытаюсь выяснить. Обещаю, я выясню, Ацуму. У Ацуму нет никакой причины верить ему. У Ацуму нет причины не расставаться с ним, вылечить своё разбитое сердце, и влюбиться в кого-то, кто не заставит его видеть тусклый оранжевый. — Ну, — Ацуму улыбается, а Киёми вытирает звезду с края его глаза, — я знаю, ты доводишь всё до конца. Из всех, кого Киёми встречал, Ацуму настолько глупо беззащитен, что отпускание выглядит менее страшно.

***

— Почему у тебя так много ключей? — Хм? — Ацуму поднимает взгляд оттуда, где он складывал коробку волейбольных сувениров, которую они только что распаковали, и улыбается. — Ооо, дай мне! Его ключи хранятся в посуде. Киёми по праву считает Ацуму сумасшедшим за это. — Я нашёл эти ключи на бабушкином чердаке, когда я и Саму были маленькими и дурачились, — Ацуму говорит, поднимая пару ржавых, квадратных, старых ключей. Таких, которые ты носишь на верёвке на шее и зовёшь модой в наши дни. — Я подумал, что они чертовски классные, так что начал коллекционировать их. Бабуля забыла, для чего эти ключи, так что я и Саму провели всё лето, пытаясь выяснить. Оказывается, они были от большого комода в бабушкином кабинете. — Это немного разочаровывает. — Ты так думаешь? — Ацуму хмыкает. Его глаза сверкают, как тогда, когда он видит крутой пас. Поэтому Киёми спрашивает: — Что насчёт этих? Ацуму берет пару, на которую Киёми показывал, три закругленных, заурядных на вид ключа, висящие на кольце с брелком с самым невыносимо розовым котом. — Ключи от моего и Саму велосипедов! — Почему три штуки? — Ма сделала запасную копию. Это был её брелок. Киёми с натянутой улыбкой воздерживается от замечания, насколько невыносимо розовый кот. Он должно быть плохо справляется, потому что Ацуму фыркает. — Ей нравятся милые вещи. — Это не мило, это оскорбление всем не дальтоникам. — Я скажу ма, что тебе понравился, — Ацуму напевает. Довольный преуменьшение для широкой улыбки, которая появляется на его лице. — О, посмотри на этот, — Ацуму тыкает его в локоть другим ключом, этот в форме сердца и слишком мультяшный для правильного применения. — Он от моего первого дневника! — Почему ты вообще мне сказал, — Киёми невозмутимо заявляет, но он всё же подбирает следующий и протягивает Ацуму, словно они играют в викторину. — Волейбольные шкафчики! — Ты оставил его? Такое вообще разрешено? — Капитан согласился. — Кита-сан? — Я, — Ацуму усмехается. — Как твоя команда выиграла национальные с тобой в роли капитана, достойный изучения парадокс. — Хотя, как твоя команда проиграла нам с тобой в роли капитана полностью ожидаемо. Киёми толкает его в плечо и берет следующий. Ацуму всё ещё смеётся, когда принимает его из пальцев Киёми. — Ключ от дома бабули. Следующий — ключ от первого дневника Осаму, потом ключи Ацуму от дома, потом ключи от самого первого ларька с едой Онигири Мия, потом ключ от первой машины отца Ацуму, той, на которой их мама ездила на их первое свидание, потом ключ от замка, которым Ацуму и Осаму обвели ворота школы в свой последний день в Инаризаки, потом его ключи от первой квартиры в Осаке, потом ключи от первой квартиры Осаму в Осаке. — Я не уверен, что всё это законно. — А это от моей квартиры сейчас. — Ацуму смотрит на Киёми и кончик его носа краснеет. Киёми никогда не знал, что чей-то нос может покраснеть, но это удивительное открытие. — Ну. От моей последней квартиры. — Хочешь запасную копию наших ключей? — Ацуму смотрит на Киёми глупо, и, что тревожнее, молча. — Для твоей коллекции? — Киёми разъясняет, потому что тихий Ацуму либо что-то замышляет, либо собирается обижаться днями, и Киёми не уверен, что он сделал, чтобы заслужить и то, и другое. Однако он не ожидает слез. Они светятся жёлтым и катятся по лицу Ацуму насмешливо медленно, словно они пытаются высмеять его за подобное с Ацуму, за превращение его во влюблённого дурака, доверяющему падению. Киёми всё ещё не знает, как выбраться из клетки, но он пытается — теперь, когда он заходит на кухню по утрам, он обнимает Ацуму и прижимается лбом к его плечу. Он пригласил Ацуму в парк развлечений на прошлой неделе, и это был не такой мучительный опыт, как ожидал Киёми, не с Ацуму, неспособным перестать улыбаться и цепляющимся за его руку, чтобы потянуть куда-то. И всё же, Ацуму больше не может видеть оранжевый. И всё же, слезы, льющиеся из его глаз, блестящие, звезднообразные, жёлтые. У львов в клетке, которых Киёми видел в детстве, были кандалы на лодыжках. Киёми всегда думал, что они были больше для шоу, чтобы аудитория чувствовала безопасность. В двадцать шесть Киёми узнает, что был прав — кандалы легко сломать, и обхватить руками Ацуму, чтобы прижаться головой в изгиб его шеи легче, чем быть тринадцатилетним и пытаться убедить себя, что милый мальчик, сидящий перед ним, ужасно неорганизован и следовательно будет ужасным парнем, даже если Киёми признавал, что тот ему нравится. Слезы кажутся влажными, большими, и тёрпкими, на хлопковой футболке Киёми. Киёми прижимает Ацуму ближе и оставляет поцелуй на волосах. — Это новое, — Ацуму говорит, поднимая голову, чтобы посмотреть на воротник футболки Киёми, пропитанный жёлтым. Его слёзы становятся больше, и Киёми проводит пальцами по волосам Ацуму таким же способом, как делала его сестра всякий раз, как отец уходил в аэропорт. — Это больно? Ацуму качает головой, улыбаясь как полный дурак. Он наклоняерся к прикосновению Киёми и закрывает глаза, и грудь Киёми сжимает нечто приятно незнакомое и страшно тёплое. — Как ты чувствуешь себя прямо сейчас? — Чертовски счастливо, — Ацуму шепчет, сокращая дистанцию между ними, чтобы прижаться поцелуем к губам пораженного Киёми. Нечто давит на сердце Киёми, словно пытаясь сжать его в одну точку, поднимается к его горлу и взрывается во рту Ацуму, из-за чего тот довольно мурлычет, словно тоже знает чувство. Он обхватывает ногами Киёми и даёт ему слишком много контроля, слишком много доверия кому-то, кто только что сломал кандалы. Его щеки сверкают жёлтым, и солнце отражается в его глазах, когда Киёми поднимает его с дивана и несёт в их спальню. Жёлтый кажется приемлемым цветом для распространения по их наволочкам и простыням. Жёлтый — единственный цвет, которым Киёми хочет, были слёзы Ацуму. Ацуму впивается пальцами в спину Киёми и на мгновение Киёми на самом деле верит, что Ацуму никогда не отдаст ему фальшивые большие пальцы или корешки билетов на самолет.

***

— Шоё-кун сейчас как старик, — Ацуму шепчет Киёми в ухо. Киёми смотрит на Хинату, выпивающего напитки так, словно он в два раза больше Барнса, и посрамляющего статус Бокуто, как самого большого пьяницы MSBY. Ацуму отказался от конкурса за этот титул после того, как Осаму провел десять минут, насмехаясь над его вирусным пьяным танцем, и вместо этого делает вид, что он морально выше, облокотившись о стол и высмеивая всю ВЛН тихим и слегка невнятным голосом. Обычно его комментарии ранжируются от средне весёлых до абсолютно безумных. Обычно они не нацелены на Хинату, владевшего броней солнечного ребёнка против острого языка Ацуму. — О чем ты? — он спрашивает, убирая непослушную прядь за ухо Ацуму. — Я вижу его волосы седыми, и это так странно, — Ацуму фыркает. — Он будет выглядеть ужасно, как старый, морщинистый человек. За прошедшие несколько дней милое, нвыносимо опьяняющее чувство, притаившееся в сердце Киёми, выросло, укутывая его в удушающе теплое одеяло. Было благословением, просыпаться рядом с Ацуму каждый день, готовить чай и кофе вместе по утрам, получить копию ключей от дома, чтобы добавить в посуду Ацуму. За несколько дней разум Киёми замолчал от помех, и он перестал вздрагивать, когда Ацуму опускал голову ему на колени во время просмотра волейбольных матчей. — Вчера я понял, что футболка Мейана выглядела немного тускло, так что, предполагаю, фиолетовый следующий, — он говорит, так спокойно, что он может с таким же успехом говорить о погоде. — Что значит, я наконец-то перестану воспринимать эти ужасные кроссовки, которые ты купил в прошлом месяце, — Ацуму шутит, наклоняя голову, чтобы подарить Киёми лисеподобную ухмылку. — Повезло~ Киёми кажется, будто его только что облили ледяной водой. Возможно, Ацуму забыл, что существует таймер — Киёми сам почти забыл — и что он громко тикает, быстрее, чем сердцебиение Киёми, громче. Одеяло было такой очевидной ловушкой, что Киёми чувствует себя глупо, а сейчас нечто, что хотело сожрать его сердце, вцепляется когтями в мягчайшие складки внутренностей Киёми и рычит. — Почему, блять, ты не злишься на меня? Ацуму смотрит на него так, будто Киёми приставил пистолет к его виску, а не наоборот. — Что- — Почему ты всегда выглядишь таким смирившимся, словно тебя устраивает потерять зрение? — Ацуму резко выдыхает, поэтому Киёми повторяет. Громче. — Почему?! Возможно, слишком громко. — Из-за чего ты злишься на меня? — Ацуму выпрямляется и внезапно всё в нем не мягкое. — Ты тот, кто сказал мне переехать к тебе, для экспозиционной терапии или хрени, которую ты прочитал в своих умных университетских книгах, и всё это полная чушь. Киёми словно просыпается от жёлтого тумана. Вот как Ацуму должен был отреагировать с самого начала — это единственный логичный ответ на получение звёздных слез, из-за своего гребанного парня. Ацуму ничего не знает о фальшивых больших пальцах и клетках. Ацуму коллекционирует ключи, и он не виноват, что не может добавить ключ от клетки Киёми в свою коллекцию. Во всём виноват Киёми, потому что он проглотил этот ключ сам, когда был слишком молод, чтобы знать лучше. Ацуму не виноват, что Киёми слишком боится, что никто не полюбит его так полноценно и безрассудно, как он сам любил людей, которые приходили и уходили из его жизни, один за другим, оставляя решетки и шурупы Киёми для строительства клетки. — Именно! — он слышит свой крик и его голос звучит, как бесплотный рев, исходящий из клетки льва. — Я сломан, и я ломаю тебя, так что, может быть, нам надо расстаться, а тебе влюбиться в кого-то другого, чтобы ты мог видеть глупые рыжие волосы Хинаты снова! Весь бар замолкает. Нечто, что скрывалось в сердце Киёми, теперь грызет заднюю часть горла, и его тошнит. Его вероятно уже стошнило, и теперь все его тошнотворные страхи расползаются по столу и капают на обувь Ацуму. Киёми смотрит на них, смотрит на то, как Ацуму смог сохранить их безупречно белыми, и гадает, не из-за него ли. Он гадает, может быть, Ацуму предпочел бы диваны, запятнанные мороженым, чем безупречно белую обувь, глупые рыжие волосы Хинаты, а не тюрьму Киёми без ключа. — Я иду домой, — Ацуму объявляет, и голова Киёми наконец вскидывается вверх. Есть дрожащая окончательность в том, как Ацуму говорит эти слова. В линии его плеч. Из-за этого Киёми вздрагивает. В уголке его глаз большие слезы, настолько красные, что в дерьмовом освещении бара они кажутся почти чёрными. — Отдай мне свои ключи. — Что- — Ты заставил меня переехать к тебе, но прямо сейчас я не хочу быть рядом с тобой, так что отдай мне свои ключи. — Слезы, как фейерверки, скатываются по его щекам с искрящимся звуком. Это не может не причинять боль, но всё же Ацуму смотрит на него, не отводя глаз, резко, трясясь от чего-то другого, чем злость. Киёми безмолвно отдаёт ему ключи. — Я впущу тебя завтра. Не пытайся вернуться сегодня, Сакуса. Киёми не был Сакусой много лет. Почему-то это причиняет боль больше, чем что-то ещё. Он смотрит, как Ацуму выходит из изакаи размеренными шагами, смотрит, как он переходит дорогу, даже не глядя на телефон, смотрит, как его спина исчезает в тенях между уличными фонарями, и понимает, что этот идиот собирается пройти весь путь домой. Его пальцы тянутся к телефону, большой палец замирает на отпечатке пальца. — Ты уверен, что нормально не идти за ним, Оми-сан? Киёми сухо кивает, пролистывая мимо номера Ацуму, и открывает чат с Осаму. Позвони брату, всё, что он печатает — этого достаточно. Он даст Осаму решить своё наказание, а потом с радостью его примет, пока Ацуму вернётся домой в безопасности. Кто-то садится на стул Ацуму, а потом Киёми слышит крик Бокуто. — Сухой виски! — Киёми смотрит на него и глаза Бокуто увеличиваются. — На самом деле, дайте всю бутылку! После этого болтовня снова заполняет бар. Благодаря Мейану, который бьёт Инунаки по затылку, когда тот пытается спросить «Что это было?!». Хотя Бокуто не оставляет своё новонайденное место слева от Киёми, а Хинате удаётся распространить свой статус ниндзя вне площадки и как-то появиться справа от Киёми. Киёми держит голову в руках и проверяет телефон каждую минуту. Только когда появляется бутылка виски, Бокуто хлопает его по плечу и засовывает в руки стакан. Стакан почти переполнен и означает поездку в скорую помощь любому, кто не Бокуто или Хината. Пальцы Киёми дёргаются, первый глоток обжигает его горло. — Не буду врать, это было довольно грубо, Оми-Оми. Киёми криво усмехается и сжимает стакан сильнее. — Дерьмовое шоу, вот что это было. Хината и его глупые рыжие волосы, и его пугающе широкие, ужасающе честные глаза моргают. — Почему ты начал встречаться с Цуму-саном, Оми-сан? Почему-то Хината владеет поразительной способностью звучать, прямо как Мотоя. В такие времена Киёми хочется говорить с ним меньше всего. — Да, — Бокуто щёлкает пальцами, словно Хината только что совершил открытие, достойное Нобелевской премии. — Он тебе явно нравится! — В словаре Бокуто, сильный хлопок по плечу наверняка означает подбадривание. В словаре Киёми, это напоминание, как сильно он облажался. Киёми просто хочется любить Ацуму. Это не должно быть так сложно. Он делает другой глоток виски и думает о праздничной вечеринке Мотои, и глупом меме, который Ацуму написал ему в её середине, и о том, как через два часа постучал в его дверь и поцеловал его прямо в губы. — Думаю, — Киёми медленно говорит, смотря на дерьмовую лампочку, отражающуюся в его виски, и думая о том, как глаза Ацуму выглядят также. — Думаю, Ацуму каким-то образом казался безопасным. — Каким-то образом? — Хината повторяет. — Как будто он просто так не встанет и уйдёт. — Куда уйдёт? — Бокуто спрашивает. — Цум-Цум всегда откровенен в своих чувствах, знаешь? — Совсем не жалеет о них. — Киёми говорит, целясь в руины и попадая в середину мягкого, туманного нечто, которую прятал последние несколько дней. — Я не совсем понимаю, почему вы поссорились, — говорит Хината, — но я думаю, ты можешь доверять Цуму-сану немного больше. Я хочу сказать, ты всё ещё проверяешь пасы Кагеямы, но ты никогда не думаешь, прежде чем прыгнуть, когда пасует Цуму-сан. С половиной стакана, согревающего внутренности, Киёми может признаться — только самому себе, только когда развернуты одеяла, под которыми можно спрятаться — что он пригласил Ацуму на свидание, потому что он мог сказать, насколько нравился Ацуму. Впервые казалось, словно кто-то любил его больше, чем он их, — кто-то достаточно безумный, чтобы не бояться отдать больше, чем получил, кто-то, просто достаточно помешанный, чтобы не оставлять его, кто-то слишком прямолинейный, чтобы провернуть трюк с фальшивым большим пальцем. Кто-то, кто массажирует его запястья и готовит кофе по утрам, и уговаривает своего брата дать им бесплатные онигири, и может поспевать за Киёми на утренних пробежках и на площадке. Кто-то, кто может поспевать за Киёми и за пределами площадки. Киёми не виноват, что Ацуму именно тот вид безумца, который бы засунул руки через клетку льва, но Ацуму также не виноват, что он не признал клетку такой, какая она есть. — Я не считаю твои волосы глупыми. Хината улыбается и пополняет стакан Киёми. — Я знаю, Оми-сан.

***

Где-то после двух телефон Киёми умирает. До пробуждения птиц он доходит до входа в квартиру, куда Ацуму сказал ему не возвращаться. Ацуму впускает его со второго звонка. Его глаза опухшие, на лице следы красного блеска, а его футболка почти черная от слез. — Не тревожь соседей, — всё, что он говорит, когда отходит в сторону, чтобы дать Киёми пройти. Он стоит там, неловко прислонившись к стене и смотря, как Киёми возится со шнурками, пока ему не надоедает, и приседает, чтобы развязать их самому. — Я сказал тебе не возвращаться. — Уже завтра. Ацуму хмыкает, и Киёми не нужно видеть его лицо, чтобы знать, что тот закатил глаза. — Ты такой подонок. Теперь его лицо достаточно близко, чтобы прикоснуться. Киёми хочется провести пальцами по его щекам, поэтому он так и поступает. Ацуму не отстраняется, но он смотрит на него с нечитаемым выражением лица. — Почему ты здесь? — Прости. Черт. Ты мне правда нравишься, Ацуму. Я пригласил тебя на свидание, потому что я тебе нравился. Ты дикарь, который не вытирает плиту после того, как закончит готовить, и ты неправильно раскладываешь полотенца, чтобы высушить- — Я делаю всё это! -и это сводит меня с ума, но, несмотря на всё это, мне нравится жить с тобой. Мне нравится, что ты напеваешь, пока я читаю, а потом песня застревает в моей голове, даже если я не знаю, что это за песня. — Оми-кун- — Но я также пригласил тебя на свидание, потому что знал, что нравился тебе больше, чем ты мне, — Киёми признается и прижимается лбом ко лбу Ацуму. — Я всегда боялся, что люди мне нравятся больше, чем я им, и я всегда думал, что смогу догнать, если другой человек будет впереди, но никогда наоборот. — Это так эгоистично, Оми-кун. — Ацуму улыбается. Облегчение, накатывающее на Киёми при одном звуке этого прозвища, почти смущает. — Это так. Прости. Но я так близок к тому, чтобы догнать. — Значит, ты не хочешь, чтобы я расставался с тобой и влюблялся в кого-то другого? — В голосе Ацуму веселье, но также и надежда. — Если ты хочешь, тогда, пожалуйста, не надо. Ацуму замирает, чтобы подумать, с полуусмешкой. Киёми знает, это игривая шутка, но он не собирается рисковать ещё шансами сегодня, так что притягивает Ацуму к себе, пока их губы не встречаются. Его рот горячий от алкоголя, летнего воздуха и этого нечто, снова застрявшего у него в горле, и в этот раз он открывает рот, прежде чем Ацуму приходится уговаривать его, заслуживая довольное мурлыканье, в котором Ацуму растворяется в нем. — Что ж, — Ацуму говорит, когда они отстраняются, глаза затуманены, лицо всё ещё в темно-красном блеске, — оранжевый всё равно не был моим любимым цветом. Только позже, когда Ацуму переодел футболку, а Киёми намочил её в пятновыводителе, свернувшись вместе в кровати в свежей одежде, помытыми зубами, и в жёлтом тумане, Ацуму говорит: — Мне страшно, Оми-кун. Вот почему я вёл себя мило с тобой. Я не думаю, что смогу влюбиться в кого-то другого сейчас, когда я так глубоко увяз, так что я подумал, что с таким же успехом могу помочь своему делу. — Не будь идиотом, — Киёми вздыхает, обхватывая Ацуму руками, как Ацуму делает для него каждую ночь. Ацуму удивленно визжит, но когда Киёми оставляет поцелуй за его ухом, вздыхает и сжимает его руку. — Не волнуйся, Саму уже много покричал на меня. Он также много раз ругал тебя. — Я этого ожидал. — Киёми утыкается носом в волосы Ацуму. Они пахнут, как его кондиционер, и одного этого почти хватает, чтобы ещё раз затуманить разум Киёми. — Ты мне нравишься намного больше, когда ведёшь себя, как мудак. — Это так неловко, Оми. Насколько Бокуто напоил тебя? — Я не пьян. — Ацуму поворачивает голову, так что Киёми видит его приподнятую бровь. Ему правда нравится Ацуму больше, когда ведёт себя, как мудак. Что это говорит о нем? — Только немного. — Боже, — Ацуму смеётся, прижимаясь поцелуем к челюсти Киёми. — Я отправлю ему цветы утром. — Пожалуйста, не надо. Смех Ацуму немного похож на звон ключей. На краткий миг, перед тем, как заснуть, Киёми гадает, что если, благодаря коллекционированию ключей, Ацуму тоже хорош в их нахождении.

***

Суть в том, что у Ацуму, кажется, нет ни единой капли самосохранения во всем теле. Вероятно, именно поэтому Ацуму настаивал на этом. У Киёми даже не было шезлонгов на балконе до этого утра. Ацуму нашёл их на каком-то сайте — который Киёми знает популярен, только потому что Томас прожужжал команде уши о том, как все в Канаде используют его, — и потратил, грубо говоря, два часа, передвигая их по балкону, пока не нашёл то, что посчитал идеальными местами. Киёми интересно, оставит ли Суна пятно от мороженого на этих стульях. Их наверняка легче чистить, чем диван, но одна мысль заставляет его вздрагивать. Даже после заката всё ещё очень жарко, но Ацуму старался весь день, поэтому Киёми здесь: в пижамных шортах и самой свободной футболке, на шезлонге на их балконе, наблюдая за звездами с Ацуму. — Ты даже не можешь хорошо разглядеть их отсюда. — Именно поэтому я говорю тебе, что нам надо сходить в поход. — Слишком много жуков. — Обломщик, — Ацуму напевает. Он открывает бутылку вина, на выбор которой потратил слишком много времени, с драматичным эффектом — получив совет от Осаму, он еще два часа рылся в интернете, чтобы убедиться, что Осаму не водит его за нос — и наливает в два бокала. Когда он протягивает Киёми бокал вина, он делает это, словно это самый романтичный жест, известный человечеству. — Что, если мы возьмем фургон? — И где именно парк, пока мы в Осаке? — Ты правда убиваешь всю романтику, Оми-кун. — Хотя люди говорят, она давным-давно мертва. Ацуму щипает его колено, потом щеку, на всякий случай. Затем, потому что, согласно словам Ацуму, иметь в отношениях одного неромантичного человека более, чем достаточно, Ацуму целует место, которое он ущипнул, рядом с уголком рта Киёми. Киёми ловит его пальцы и переплетает со своими, опуская на свои колени. В глазах Ацуму отражаются уличные фонари — он понятия не имеет, под чем был в ту ночь в баре; виски не идет ни в какое сравнение с Ацуму. — Тебе всё ещё нравятся звезды? — Конечно же, — Ацуму говорит, словно это очевидно. — Они не сделали ничего неправильного. Ацуму настолько прост. Ему нравятся красивые вещи, а хорошая еда радует его. Ему нравится волейбол, и отдаваться на полную. Он любит Киёми, по какой-то причине, и выбрал держаться за него. — Почему ты любишь меня? — Ну, разве это не загадка. — Я серьёзно, Ацуму. Ацуму откидывается на шезлонг, всё ещё смотря на звезды, всё ещё разрешая Киёми играть с его пальцами. — Ты правда бесцеремонный. Мне нравится, что мне не надо играть в игры разума с тобой. Мне нравится, как ты притворяешься, что тебе всё равно на друзей, но у тебя есть список на телефоне с вещами, которые они упомянули, что хотят на дни рождения. Мне нравится, что ты просыпаешься угрюмым после сна, и тебе нравится, когда я чешу тебя за ухом. — Эй- — И мне нравится, что ты никогда не сдаешься, — Ацуму говорит, опуская взгляд на их руки, лежащие на колене Киёми. — Не знаю, работает ли экспозиционная терапия на тебе, но она точно работает на мне. Ацуму абсолютно нелеп и больше не может видеть фиолетовый. Естественно, единственное, что Киёми может сделать — это поцеловать его до потери чувств, пока жёлтый туман невыносимо окутывает их, по спина Ацуму не становится единым целым с шезлонгом, пока он наконец не может оставить клетку.

***

Кто бы ни придумал «привычка вторая натура» был раздражающе прав. Киёми просыпается каждое утро, бредет на кухню, и утыкается носом в спину Ацуму, всё ещё полусонный. Они спорят из-за марки молока, которую собираются купить, хотя всегда покупают одну и ту же. К наступлению осени Ацуму больше не может видеть оранжевый, фиолетовый и розовый. Киёми старается не думать о цветении сакуры. Он старается не думать о том, какой цвет станет следующим. — Что, если жёлтый? — Кажется, я впервые вижу тебя плачущим передо мной с тех пор, как мы поступили в среднюю школу, — Мотоя говорит, убирая волосы Киёми с лица. — Жёлтый твой любимый цвет? — В последнее время, — Киёми в отчаянии бормочет, вытирая слезы рукавом. Ему передаются уродливые привычки Ацуму. — Твои глаза опухнут и Ацуму поймёт, — Мотоя нежно говорит, передавая ему салфетку. — Я не понимаю, — Киёми выдавливает, обнимая большую плюшевую игрушку ласки Мотои. Киёми купил её для него, в качестве шуточного подарка, и кажется божественным возмездием, что сейчас он использует её для комфорта. — Мне никогда не нравился кто-то настолько сильно. Если это не любовь, тогда что? Мотоя открывает руки, и это совсем не выглядит насмешливо. Три месяца назад Киёми бы бросил в него мягкую игрушку. Сейчас Киёми перемещается, пока не оказывается достаточно близко, что Мотоя может сделать остальное. Он всё ещё использует тот же шампунь, что его мать, и знакомое ощущение настолько уютно, что Киёми погружается в объятие. — Я многое не знаю, — Мотоя говорит в его волосы, — но как я вижу ситуацию. Ну… Ты тянешь Ацуму за собой. — Что это значит? — Киёми напрягается. Ему придётся купить Мотое другую толстовку. Ему всё равно. — В смысле, Ацуму соглашается со всем, что ты хочешь сделать, верно? Ты проявляешь любовь по-своему. Ты пытался проявлять её способом Ацуму? — Разве способ не один? — Думаю, способов много, как и людей, — Мотоя пожимает плечами. — Может быть, вам надо найти золотую середину. После этих слов Киёми ничего не говорит, и впервые Мотоя тоже. Он просто сидит там, поглаживая Киёми по волосам, и не делает никаких замечаний о следах слез на диване или о толстовке, или об игрушке ласки.

***

На следующий день Киёми резко просыпается. Ацуму всё ещё спит, что редкость. Обычно Киёми спит, как убитый, а Ацуму встаёт, как только солнце начинает проникать в комнату — что-то, якобы связанное с жизнью с близнецом. Киёми испытывает раздражающее ощущение, что он проснулся на пороге понимания, теперь ускользающего сквозь его пальцы, поэтому он перекатывается на свою сторону и наблюдает за сном Ацуму, ждёт, когда же ранний утренний туман вернёт нить мысли. Ацуму пускает слюни на подушку Киёми, как дикарь, а в его ресницах застряли утренние звезды — они бесцветны, почти как лед, вот только Киёми знает, они скатятся вниз со звоном и разобьются на простынях, как стекло. Киёми надеется, они станут жёлтыми, когда глаза Ацуму приземлятся на него. Нечто, что укоренилось в сердце Киёми, сжимает его дыхательные пути, пока он едва может дышать, и мысль, за которой он гнался, наконец-то всплывает на кончиках его пальцев. «Ты тянешь Ацуму за собой» Мотоя сказал, и Киёми наконец понимает — Ацуму пахнет, как его кондиционер. У Ацуму безупречно белые кроссовки, потому что Киёми не выносит пятен от мороженого в местах, которые наполовину его. Ацуму использует только лавандовый кондиционер для белья, потому что это единственный, который нравится Киёми. Киёми никогда не оставлял клетку. Он просто затащил Ацуму внутрь, запер его в тюрьме без побега. У Ацуму есть посуда с ключами, и ни один не мог на самом деле вызволить Киёми из клетки льва, так что он запер Ацуму внутри. Киёми любит идею любви, любит, когда кто-то любит его и не бросает, любит, что Ацуму может воплотить эту идею любви без фальшивых пальцев, взросления и авиабилетов, но Ацуму любит его. Ацуму любит его, со всеми странностями, вроде сна на правой стороне кровати, и чистке зубов две минуты, и использовании трех разных продуктов на кудрях. Ацуму любит его полноценно и самоотверженно, и ярко, а Киёми приговорил его к трём месяцам заключения за это. Ему хочется, чтобы он не просыпался раньше Ацуму. Ему хочется, чтобы он не пытался поймать это осознание за хвост. Ему хочется, чтобы он не тратил последние три месяца, заботясь об Ацуму до такой степени, что ему даже не пришлось долго думать о том, что он скажет, когда Ацуму проснётся. Ему хочется, чтобы он не получал то, о чем всегда мечтал, если вот так всё закончится. У него есть еще две минуты до пробуждения Ацуму, и он пытается проглотить то, что рвется наружу, пытается просто принять то, что чувствует утром, когда Ацуму спит, а кофе еще не сварился и никто не шутит на кухне. Ужасно тихо. Киёми проводит пальцами по волосам Ацуму и оставляет поцелуй на лбу, когда тот начинает просыпаться. Когда он моргает, звёздные слезы падают на простыни и разбиваются в тишине утреннего тумана жёлтым. Вся комната кажется жёлтой. — Оми-кун? — Ацуму бормочет, наполовину в подушку. — Почему ты проснулся? — Ацуму. — Киёми убирает волосы с лица и улыбается, когда его нос морщится. Это очаровательно. Киёми будет скучать по этому: по сморщиванию носа, теплу, запаху кофе, всему. — Я думаю, нам надо расстаться. Глаза Ацуму открываются с ужасающей срочностью и он садится, как будто в его позвоночник попала стрела. — Что? — Он моргает, словно Киёми только что сказал ему, что они не попадут в национальную команду в этом году. — Что за хрень, Оми-кун?! Я думал- Киёми обхватывает пальцами запястье Ацуму, эффективно затыкая его. Его глаза уже слезятся, и он не хочет знать, какой цвет будет сейчас. — Ты больше не можешь видеть цветение сакуры весной. Что будет дальше? Небо, как у твоей прабабушки? А потом волейбольные мячи? До каких пор? Твой мир не должен быть серым. Киёми не осознает, что тоже плачет, пока Ацуму не освобождает одну из рук, чтобы вытереть его щеки. — Моя прабабушка больше не могла видеть какой-либо цвет, из-за какого-то бабника, с которым у неё была односторонняя любовь. Потом она встретила дедушку, и ему потребовалось много времени, чтобы полюбить её, так что она больше не могла видеть неба. Мораль история такова: влюбленность не означает, что кто-то сразу же полюбит тебя в ответ. Идиот, — он говорит так ласково, что зрение Киёми полностью затуманивается. — Но- если ты больше не сможешь видеть желтый- — Куда делась вся твоя уверенность, что ты догонишь меня? — Я медленно бегаю. — Киёми крепко зажмуривает глаза. — Я хочу видеть тебя счастливым больше, чем я хочу, чтобы ты был рядом со мной. — Значит, мы расстаёмся? — Ацуму спрашивает, едва громче шёпота. Киёми осмеливается открыть глаза и видит слезы, текущие по щекам Ацуму. Они бесцветные. Лицо Ацуму не блестит. Его слезы не звезднообразные. На их простыни не капает никакой цвет. Ничего не звучит так, как будто разбивается, или трещит, или фейерверки. Ацуму плачет, как нормальный человек, и Киёми задыхается. — Нет, спасибо, — Ацуму говорит икающим голосом, пока его слезы всё катятся, бесцветные и бесформенные. Он вытирает глаза простыней, зажатой между пальцами, и даже не удостаивает её одним взглядом, продолжая тираду. — Я предпочту не видеть цветов. В чем смысл расставаться, если я всё равно не смогу забыть тебя? Я не хочу цветной мир, я хочу- — Ацуму, — Киёми удается сказать хриплым голосом. — Я люблю тебя. Это эффективно останавливает Ацуму. Он шокированно выдыхает, из-за глупой улыбки, появляющейся на лице Киёми. — Я наконец люблю тебя. Взгляд Ацуму скользит на простыни, сжатые в его руках, бесцветное пятно на них, и что-то полное надежды, ужаса и удовольствия одновременно, вспыхивает на его лице. Он вытирает глаза, и его пальцы убираются без звезд. — Черт, — Ацуму смеётся, падая на кровать и устраиваясь морской звездой на матрасе, с трёхмесячным напряжением, выходящим из него. — Так мы остановились на розовом? Мне правда хотелось узнать, каково будет увидеть тебя с седыми волосами. Знаешь, подготовиться к твоему ворчливому старому я и прочее. Киёми тоже смеётся. Он должно быть сошёл с ума, наконец, в двадцать шесть, сломав прутья клетки, которую он построил, когда ему было шесть. — Мия гребанный Ацуму. Я люблю тебя, — он говорит, почти благоговейно, и роняет голову Ацуму на грудь. — Заняло много времени. — Я так сильно тебя люблю. — Так сильно? — Ацуму дразнит. Киёми слегка поднимает голову, чтобы смотреть Ацуму прямо в глаза, когда говорит: — К звездам и обратно. Ацуму отталкивает его, и Киёми падает на подушку, смеясь. — Это было ужасно, — он говорит, и плюхается прямо на Киёми, втягивая его в самый грязный, самый влажный поцелуй, который у Киёми когда-либо был. Ничто другое не сравнится.

Бонус

— Видишь? — Ацуму говорит, словно он только что доказал теорию относительности. Он протягивает Киёми жареный моти на палочке и садится на складной стул. — Не так уж и плохо, верно? — Не думаю, что захочу видеть звезды когда-либо снова, — Киёми шепчет о край кружки горячего шоколада. — Но они такие красивые! — Вот почему я тебе нравлюсь? Из-за внешности? — О, и потому что ты также столп скромности, — Ацуму смеётся, щипая его за колено. — Не могу поверить, что ты мне на самом деле нравишься за свою личность. Хотя ты можешь быть очень милым. Ты должен был рассказать мне давным-давно, что готовишь кофе, когда скучаешь по мне, Оми-кун. Я мог подарить тебе ароматическую свечку. — Не порти атмосферу своим вяканьем. — Должно быть незаконно выглядеть так хорошо, когда ты ведёшь себя, как сволочь, — Ацуму жалуется. Киёми пинает его по ноге и получает закатывание глаз. — Ты всё покупаешь оранжевые ветровки, только чтобы раздражать меня. Я знаю тебя. — Ты даже не можешь видеть оранжевый. — Но я знаю, они выглядят ужасно на тебе, Оми-кун. — Вкус спорен. — Я ненавижу тебя. Киёми улыбается и откусывает моти. Он вытягивается, застревает между зубами, как нечто, что росло в его сердце. — Я тоже тебя люблю.