А все ли достойны любви?

      **** Вечерело. За деревянной беседкой, скрытой в тени деревьев, тихо журчал ручей, а свет фонарей едва пробивался сквозь листву, освещая лица двух влюбленных, за уютным разговором и не заметивших, как одна за другой в небе вспыхнули звёзды. Беседа текла невинно. Темой стала прочитанная накануне Фиолетовым книга, а именно цитата оттуда, случайно обронённая в разговоре. Она натолкнула обоих на вопрос, так и повисший в воздухе: "А все ли достойны любви?" – Ты замечательный. Конечно, ты достоин! – Уверенно выпалил Фио, неожиданно тепло отзываясь в сторону музыканта. Грин польщенно хмыкнул, подбирая эту зацепку. – Получается, что я достоин, ты достоин... – С явным подтекстом тянул Грин, хитро щурясь. Он все не переставал заглядываться на чужие ладони, аккуратно сжатые в собственных, будто в этом прикосновении и заключалась вся суть разговора. – Ну.. Не совсем. – более вдумчиво произнес Фио, и зелёный, уловив это, учтиво подкорректировал тон, сохраняя в голосе сладкие флиртующие нотки. – А как? – Грин вел диалог в нужное ему русло, это был его шанс увидеть истинную сторону Фиолетового — ту, которая пряталась за его привычным фасадом лёгких взаимных шутеек. Да, подло, но что он мог с собой поделать? Любит Грин его такую искреннюю и теплую, что-ли, сторону. Даже ранимую. Да и позалипать на краснеющую мордашку тоже, чего таить, хотелось. Потому музыкант себя не сдерживал. Тонко поддразнивал, выводил на откровения, вгоняя собеседника в краску. Вопросы лились один за другим: невинные, задушевные, совсем уж мелочные. Однако ответ на главный из них прозвучал неожиданно печально, особенно на фоне нежности, с которой Грин его выпытывал: – Я – нет. – Тихо пробормотал Фио, опустив взгляд. Грин, не задумываясь, медленно поднес чужую конечность к лицу и коснулся губами тонких костяшек чужих пальцев, придерживая их своей теплой ладонью. Кожа опалилась горячим дыханием музыканта. Под ногами Пурпура скрипнули половицы, когда он удивленно отпрянул, испуганный чужим жестом. Закрыв глаза, Грин тихо ответил: – А я думаю, что да. Фио скрывал это всеми привычным способами, однако краснел. До самых кончиков ушей. Ещё с обеда. Все искал, чем занять глаза, стараясь не обращать внимание на то, как же смущающие выглядит друг, склонивший голову к фиолетовым рукам, что предательски не слушались, оставаясь в чужих ладонях. Но не смотрел - так слышал. Зеленый все не замолкал в очередных двусмысленных признаниях, а вариант его заткнуть в голове вертелся лишь один единственный, отчего становилось хуже. И самое ужасное – чувствовал. Тепло, исходящее от человека напротив. И реакцию своего тела. В животе ныло, во рту и щеках опустело, а в груди неестественно все вздымалось - снова опускалось. Даже под землю не хочется, Грин его и там, не сомневайся, достанет. – Думать ты пока... не научился. – Усмехается он себе под нос. – Может. – Грин перехватывает пурпурную ладонь и легко прислоняется к ней мягкой щекой. Ветер нежно колыхнул огоньки свечей. Грин хозяйнически потерся щекой о чужую кожу, ластясь как кот, ищущий уюта. Фио, скрипя зубами, был предан очередной волной румянца, что накрыла его с головой от этого вида. Он поджимает губы, каря себя за брошенные слова. Не знает, куда себя деть, дышать стало сложно. А тут ещё, как назло, изумруды глаз, отражающие свечение светлячков, наконец поднимаются. – А ты? Фио не собирается отвечать. Гордо держит рот на замке, стойко выдерживая, казалось бы, невыносимый зрительный контакт. Этим он сделает себе только хуже, да и съязвить, признаться, нечем. Совсем. – Слив... – Всё мурлычет музыкант, и Фио молчит, стараясь не обращать внимания на то, как жалобно к нему снизу вверх обращаются зелёные глазки. Будто вправду обиженный. Плечи поднимаются в напряжении. Он теряется. Взгляд на секунду отрывается, устремляется куда-то в сторону, вниз, снова приковывается к музыканту. Грин сильнее прижимается к пурпурной ладони, оценивающе оглядывая такого растерянного, сбитого им же с толку, до чёртиков очаровательного летуна. Он лениво выдыхает, едва контролируя тактильные порывы. Ухватиться бы за этот подбородок, чтобы глазками не бегал, да раскрыть эти вечно сплющенные губы. И взяться бы, наконец, не за исцелованные вдоль и поперек запястья, а такую одинокую талию, поджимая и подгибая её под свой лад, чтоб аж ноги подкосились. А нельзя. Причем сам же себе и запретил. Оттого ещё досадней. – Не скажу. – Грин невольно опустил веки, дождавшись отклика. Пусть и запоздалого, пусть и... Даже на отклик не похожего. – Пожалуйста.. – Дальше соблазнительно тянет он, приближаясь и игриво всматриваясь в чужие глаза. Отчаянно пытается удержать атмосферу. – Нет. – Прошу-у. – ... – Реакция Пурпура начинает давить. Это все, конечно, шутки, – флирт во имя флирта – но Грин по какой-то причине все равно чувствовал себя максимально неудовлетворённо. Почему это всё вдруг перестало быть весело? – Слива. – Что? – Парень откликается растерянно, не ожидая резкой смены тона. – Почему нет?! – В голосе Грина проскользнула нотка раздражения, почти обиды, но больше – волнения. – Д-Да чего прицепился вдруг? Нет и нет! Тебе то что?! – Фио защищается, чуть нервно отстраняясь, но ощущает, как его голос дрожит. Этот диалог уходит не в ту сторону. Ту, которую он всеми силами избегал. – Мне-то ничего! А вот тебе? Тишина заполнила пространство между ними, нарушаемая только далёким шелестом листьев. Всё кажется слишком сложным. Фио отвёл взгляд, словно пытался найти ответ где-то за пределами этой беседки. Грин, всё ещё не отпуская его руки, нахмурился. – Я просто... Ёлка, ты... – После вдоха голос всё утихал. Он уже шепотом тараторит. – Я не понимаю, почему ты так... За что? Грин на мгновение замолкает. В его глазах мелькает уже заметное беспокойство. Он слегка поднимает подбородок, не отводя взгляда. – Что? – тихо, недоумевающе спрашивает, не понимая, что сейчас произошло. Неужели это так серьезно? Так важно? – Я, на чистоту, не могу дать тебе ничего полезного. – В голове одно за другим начали всплывать всё ещё висящие на сердце камнем воспоминания. Об отце, о Кинге, о Грине, который по пока неизвестной причине продолжал ошиваться рядом, в чужой душе копаться, хоть никто и не просил. Фиолетовый осторожно отнял свои руки, которые более не удерживали. Холод медленно вернулся к его ладоням, когда он спрятал их за спиной, словно желая вернуть им прежнюю непробиваемость, ставшую защитой. – Просто скажи что тебе нужно. Грин, не раздумывая, приблизился и обхватил лицо Фио руками, его пальцы мягко коснулись морозной кожи. Ответ пришёл инстинктивно, как будто заранее подготовленный. – Мне ты нужен. – В груди защемило от слов Пурпура. Дурак, мог бы и сам догадаться, что не в обычном смущении тут дело. Фиолетовый, кажется, отстраняться не собирался. Попытался лишь повернуть голову, и Грин этому препятствовать не стал. Провел большим пальцем по чужой щеке, нащупывая скатывающуюся вниз каплю. Зелёные глаза расширились в изумлении. Что-что, а такого он не ожидал. – Ты чего?.. – Парень наклонился, чтобы видеть чужое лицо. – Так уж нужен? – На удивление, голос летуна не дрогнул, хоть слова и звучали также тихо. – Как никто другой. – С той же громкостью ответил Грин, шепча слова практически в чужие губы. – И не за что-то, а за то, кто ты есть. – Грин не был мастером на такие речи, он всегда избегал подобных слов, особенно в адрес других. Но сейчас это было важно. Это было нужно. Фио наконец всхлипнул, чувствуя себя до ужаса уязвимым, однако впервые эта уязвимость его не пугала. Парень поднял подрагивающие ресницы, склонил голову набок, позволяя рукам Грина приласкать его щеки, что было сделано незамедлительно. В свете фонаря беседки Грин вдруг понял, насколько хрупким и прекрасным был Фио в этот момент, полностью доверившийся лишь ему. – Даже зареванный? – Конечно. – Не удержав грустный смешок ответил музыкант. Последний всхлип сорвался с губ Фио, исчезая в шелесте листьев, и он наконец позволил себе утонуть в чужой заботе, и в собственных чувствах. – Странный ты, Грин. – Все таки улыбнулся Фиолетовый, окончательно отдавшись во власть чужих нежных рук. – Зато твой. – Тихо ответил Грин, чувствуя, как тепло разливается в груди от вида чужой улыбки. Фио знал, что впереди у него ещё долгий путь. Что он ещё не раз будет сомневаться в себе, в своей роли и ценности. Но сейчас, в тишине вечера, в чужом тепле, он мог на секунду услышать тишину в собственной голове. Парень просто закрыл глаза, позволив тревоге и боли о прошлом уступить место развивающемуся по сердце спокойствию и теплу, такому нежному-нежному. Пускай и ненадолго. Здесь он мог забыться, и позволить себе, хоть разочек побыть – любимым, и, возможно, даже достойным любви.