Истинное бессмертие

Макак впервые в жизни ничего не слышал. Казалось, чужой бесконечный крик лопнул перепонки, но шум и рев пламени проник внутрь и гудел теперь под черепной коробкой. Обугленный скелет выглядел устрашающе. Сидя перед ним на коленях, Макак не мог даже вдохнуть. Вероятно, это к лучшему. Запах смерти здесь был ещё слишком силён. Собственные руки казались онемевшими, ему едва удавалось контролировать их. Оттого аккуратность, с какой он взял скелет в руки, обошлась ещё большими усилиями. Кости обжигали. Макак, на самом деле, немного удивлен, что те вовсе не расплавились. На мгновение он думает, было ли так же тогда, в печи? А потом в его голову врывается новый крик. Уши словно разложило, и Макак потерянно оборачивается к непонятно когда упавшему рядом мальчишке. МК плачет. У него глаза распахнуты широко, совсем не моргает. Бледный, как если бы сам умер, и губы дрожат, не дают и слова произнести. "Он вернётся," - заверяет глухо Макак. МК вздрагивает, почти болезненно, смотрит с лихорадочной надеждой и беззвучно спрашивает. Макак кивает, так спокойно, словно и сам проходил через это уже не раз. На самом деле, нечто из его прошлого действительно воскресает, и частично Макак движется по привычке, почти по инерции, потому что если начать задумываться - пропадёт. А здесь любимое дитя Его величества. Да и его самого. Ребёнка нужно успокоить. И как можно скорее. Регенерация уже началась. "Всё хорошо," - бесцветно говорит Макак. - "Он и не такое переживал." МК на это реагирует едва ли положительно, и демон понимает, что плох в утешениях. Как минимум сейчас, когда мозг отказывается думать и чем-либо, кроме скелета, медленно восстанавливающего внутренние органы. Неприятная картина. Он додумывается стянуть свой алый плащ и наспех завернуть тело до того, как ребёнок заметит изменения. Нужно уходить. Пока регенерация не дошла до нервов, и он не начал вновь чувствовать боль. "Я отнесу его домой." Он уверяет, не уточняя, что теперь называет домом. МК, кажется, приходит в себя хотя бы немного, теперь, когда обгорелый череп не смотрит на него пустыми глазницами. Мальчик заторможенно кивает. Никто не задаётся вопросом, можно ли доверять теневому демону, в большей степени потому, что - МК знает почти подсознательно, - Макак не воспользуется чужой слабостью. Не сейчас. Не такой. Не своего Царя. "Позаботся...о нём..." - всё же просит он. Где-то позади Макак слышит голоса новых пилигримов. Значит мальчишка не будет один. Можно уходить. Демон кивает сдержанно. Тень под ним уплотняется, становится чернее, и, прижимая свёрток ближе к себе, он плавно погружается во мрак, только чтобы вынырнуть мгновение спустя в чужом доме у чужой постели. Раньше он не пробовал сюда переместиться - знал о защитных барьерах, возведенных вокруг острова. В этот раз ситуация была критической, и он решил рискнуть. Осознание, что Укун не закрывал перед ним дверей, было горьким. Макак отложил его на потом. Скелет аккуратно опустили на покрывало. Плащь развернули - когда начнут формироваться мышцы, ткань может навредить. Было бы лучше, умей Макак создавать облака, как Укун, но всё, что он мог, это лентами прокладывать тени под телом, чтобы хоть немного ограничить соприкосновения с покрывалом. У Макака самого сил было немного, но он не смел думать об этом. Сейчас в голове, заглушая всё - совершенно всё, - остальное, выстраивался порядок действий. Знакомый, пусть и столь далёкий. Укун выглядел лучше, когда вырвался из печи. Тогда на нём хоть мясо было. Макак вновь переместился через тени, теперь к водопаду, захватив с собой железный таз. Обезьянки с удивлением выглядывали из своих укрытий, очевидно, узнали его, но у демона не было времени приветствовать их. Он набрал прохладной воды и вернулся в дом тем же путём. Тело всё обрастало и обрастало плотью, медленно и неумолимо. Бессмертие Великого мудреца, равного небу, во всей своей красе. Ужасающе. Хорошо, воина этим не напугать. Он был подле своего Царя слишком долго. Макак ставит таз с водой и приготовленные тряпки рядом с изголовьем на тумбочку. Сам садится на пол. И ждёт. На горе тихо, мирно, как и всегда было. Рай на земле. Макак скучал. В этом безмолвии мозг неспешно оживал, переключался на суматошные мысли. Плохая идея. Но противиться этому не получалось. "Я задолжал тебе одну смерть." Так он сказал. С улыбкой, слишком мягкой для него, с сожалением, слишком чистым для него, и с бессовестностью, совершенно подстать ему, он позволил пламени Самади поглотить себя. Таков был его первоначальный план? Если бы не вмешательство Макака, то Укун отдал бы себя пламени ещё тогда, в храме? Невозможен. Он просто невозможен. Чертов герой, обожающий самопожертвования. Когда Леди Костяной Демон погибла, пламя не погасло до конца. Драконья девчушка более не контролировала его, и если бы никто ничего не сделал, оставшееся пламя стерло бы с лица земли весь город вместе со всеми ними же. Тогда Великий мудрец, равный небу, шагнул вперёд и, как в старые времена, обратился шестируким и трехлицым великаном. Он обхватил столб огня и закрыл своим телом. Звучало как очередная красивая и возвышенная легенда, хотя в таких и не любят упоминать, сколь громко ревел герой от боли. Сколь ни был бы бессмертным, оставался он живым. А огонь Самади самым горячим в этом мире. Страдания Царя Обезьян длились пару минут. Казалось, успело пронестись ещё несколько столетий. Макак ненавидел это. Ненавидел, что герой был героем и испытывал своё бессмертие так, словно за прошедшие тысячи лет его тело онемело до неживого. Словно боли для него более нет. Но страдать продолжает его глупый Мудрец. Демон вздохнул, уловив звук движения с постели. Рука дернулась. Значит мышцы могут работать и нервы уже готовы были вновь функционировать. Макак наложил на себя глушащее заклятье. Не полностью, только чтобы не сбиться с мысли, когда чужие голосовые связки восстановятся тоже. Невольно демон глянул в окно. Оказалось, в своей прострации перед постелью Царя Обезьян он провел несколько часов, достаточно для восхода луны. Регенерация была быстра, но восстанавливать столько тканей с нуля было делом затратным на время. Он вдохнул глубоко, встряхнул руки, и призвал больше теней. Силы чуть вернулись, но он боялся, что их не хватит, чтобы пережить чужую агонию. Хвост, похожий на кровавую плеть, задрожал. Постепенно поддергивания распространились на конечности: руки и ноги резко, но слабо сгибались, было видно невооружённым глазом, как мышцы судорожно сокращались, не понимая, почему они не покрыты кожей. Макак поспешил задернуть шторы и зажечь свечи, что принес с кухни. Мягкий свет безобидных огоньков - он знает - был лучше для алых глаз Царя Обезьян, когда он их откроет. Вместе с тем, теневой демон закрыл все двери, не пуская сквозняк. Раз нервы восстанавливались, скоро, наряду с оглушающей болью, он почувствует и холод. Без кожи и шерсти, что будут последними на пути регенерации, это будет почти как если бы на улице была стужа, и Макак не желал добавлять Царю лишних страданий. Когда демон вернулся к кровати, тело уже начало бить едва сформировавшимися ладонями по держащим её теням. Макак усилил контроль, и магия его теперь обхватила мягко запястья и лодыжки, оплела хвост, обхватила слепую голову, словно в ладони. Нельзя было позволить Царю Обезьян навредить себе, когда припадок войдёт в полную силу. Демон вновь глубоко вздохнул, желая подготовить себя тоже. Запах крови наполнил всё ныне замкнутое наглухо пространство, и Макак не смог не скривиться. Шерсть встала дыбом интуитивно, но он поспешил успокоиться. Кровеносные сосуды уже заполнили тело, но в отсутствие кожи частично вышли наружу. Хрупкие капилляры ломались на свежем воздухе очень легко. Удача, что Сунь Укун не может умереть от потери крови - мрачно подумал Макак. Он знал, что близится худшее. Когда тело начало биться сильнее, едва не разрывая тени и собственные молодые сухожилия, Макак подскочил ближе. Он не мог ничего сделать на данном этапе, но всё равно заговорил тихо, утешающе, надеясь, что слуховой аппарат уже регенерировал достаточно, чтобы уловить это: "Всё хорошо, мой Царь, потерпи. Совсем немного, и это кончится." Ему пришлось схватить чужие руки поверх теней, но даже так удержать самого могущественного Царя Обезьян было едва ли возможно. "Укун, пожалуйста, потерпи. Ты делаешь себе хуже, мой Царь, прошу не двигайся." Голос демона был молящим, теплым, как в далёкие, почти забытые - словно Макак мог когда-либо забыть это - дни. Тогда преданный воин шептал утешения, успокаивал и заботился о своём герое. Тогда всё было иначе. На самом деле, ничто не обязывало его быть рядом сейчас, но почему-то Макак и не думал уйти. Даже не допускал мысли оставить своего Царя. Неважно, что руководило им в тот момент - ностальгия или нечто иное, но Лю'эр вновь вернулся, чтобы позаботиться об Укуне, и это просто казалось правильным. "Больно, я знаю. Я здесь, рядом. Солнце, потерпи ещё немного." Макак вздохнул с облегчением, когда тело действительно перестало биться во всю силу, словно желая из собственной шкуры выпрыгнуть, избежать агонии, что несёт за собой мирская плоть. Не ясно, смог ли Укун осознать, что ему говорили, или же знакомый голос его чуть успокоил, но он сцепил зубы, глотая мычание, и напряг кровоточащие мышцы, чтобы удержать их от судорог. Кровь хлынула с новой силой, и Царь Обезьян завыл. "Ты молодец, персик," - уверял Макак, прижимая чужие запястья к кровати и нагибаясь ближе к ушам, что едва могли слышать. - "Лучше кричи, так легче будет. Кричи, моё солнце, скоро всё кончится." И Царь Обезьян закричал. Верно и в самом деле воспалённым от боли сознанием мог что-то понять. Только выросшие голосовые связки быстро лопнули, но это было меньшей из потерь. Когда он вдыхал глубоко, они срастались вновь, и с очередным криком рвались, как по кругу. Царь оттого и хрипел, и выл, и метался всё же по покрывалу, с трудом сдерживаемый бледнеющими от усталости тенями. Наблюдать за его страданиями было ужасно. Казалось, Макаку бы наслаждаться, его убийца сейчас всё равно что в аду, под пытками в Диюе, прямо как он сам был когда-то. Но слабое сердце, что вновь заставили биться, лишь болезненно сжималось, а губы шептали с глубокой привязанностью "мой Царь", "солнце", "любовь моя"... Макак всегда был слаб к его страданиям. Ещё более слаб он был к его слезам. Когда глаза восстановились, столь же алые, воспалённые, какими навсегда после печи остались, и наполнились влагой моментально, теневой демон едва сдержал себя. Подсознание требовало обнять, как он всегда делал в утешение, но нельзя было. Кожа только начинала крепнуть, всё ещё тонкая и чувствительно красная. От любого прикосновения больнее будет, потому Лю'эр не посмел. Мало что во всем мире могло довести Великого мудреца, равного небу, до горьких слез. Макак помнил их на солнечном лице только когда дорогие его дети страдали, умирали, или когда так больно становилось от обруча Будды, что слезы сами вырывались, выдавливались сжимающимся золотым кольцом. Если Царь Обезьян плакал - это было душераздирающе. Если Царь Обезьян впадал в истерику - это значило, что мир перевернулся и прежним не станет. Макак не удержал себя от мягких, почти летящих прикосновений, какими он смахивал соленые капли с болезненно припухших глаз и прожженных щек. Шепот дрожащий так же обещал, что всё кончится, осталось совсем чуть-чуть, и что он здесь, рядом, не уйдет. Слова становились бессмысленными, но он продолжал говорить, отвлекать, гладить любовно щетинки новой золотистой шерсти, что кудрями будет вновь виться, подобно вспышкам на Солнце, уже совсем скоро, осталось немного. Всё почти кончилось. Протяжные стоны заменили крики, и Укун больше не двигался - сил не осталось, и боль притупилась, отголосками прокатываясь по изнеможденному регенерацией телу. Он мычал сквозь зубы, когда Макак слабыми руками стирал с него кровь. Он аккуратно перебирал чужие подрагивающие редко пальцы, умывал осунувшееся лицо и бережно распутывал кудри, слипшиеся и грязные. Всё поразительно привычно, как и должно быть - словно в самой сути Лю'эра заложена была эта бесконечная забота к одному единственному существу. Он не знает, что с этим делать, но прямо сейчас, если честно, ему всё равно. Он делает то, что хочет, то, к чему его тянет. Его всегда непреодолимо тянуло к Царю. Наверное, - думает Макак, - это нечто глубже любви, раз после стольких веков всё ещё живо и столь сильно. Он даже пропускает пару смешков, пока кладет тряпку в полностью алую воду таза, и решается выйти. На этот раз пешком, тени испарились ещё час назад, а на телепортацию сил не было и подавно. Его остановил у порога тихий, ломанный зов. Он резко оборнулся, встречая мутный, невидящий пока взгляд, блуждающий по потолку. Укун не говорит, нет сил даже языком ворочать, но в его мычании Лю'эр слышит ритмичность, схожую со своим собственным именем. "Лю'эр," - пытается сказать Царь. "Лю'эр," - повторяет он раненно и словно не ждёт ответа, хоть и желает его больше всего на свете. "Я здесь, солнце," - отзывается Макак, возвращаясь к постели. Царь Обезьян всё ещё не видит его, нужно время, и демон сжимает его непривычно слабую ладонь. Укун успокаивается так быстро, что сердце сжимается. Он всё ещё считает себя в безопасности рядом со своей тенью. Осознание горькое и сладкое одновременно. После всего, что с ними и между ними было, это почти невозможно, но вот они: снова вместе, снова хватаются друг за друга и не могут отпустить. Макак думает, что никогда отпустить и не мог. Похоже, никогда и не сможет. "Я вернусь через пару секунд. Совсем быстро. Не волнуйся," - заверяет демон, попутно наклоняясь и тыкаясь носом в чужую щёку. Укун отзывается невнятно и слабо, но не препятствует больше. Макак кивает сам себе, и спешит на кухню, надеясь найти хоть что-то помимо чипсов и сладостей. Царю необходима еда и вода, на регенерацию ушло слишком много сил и их нужно восполнять как можно быстрее. С водой проблем не было, а вот, учитывая ужасный ежедневный рацион хозяина дома, еды здесь нормальной может не быть вовсе. Разумеется, - думает с досадой Макак, обыскивая полки и не находя ничего полезного. Этот дурак совершенно не следит за собой, совсем как раньше. Но тогда, в далёком прошлом, у героя была верная тень, что добровольно брала на себя столь мелкие обязательства. С уходом её остался беспорядок. Не только в доме, но, кажется, и в сознании его хозяина. Макак раздраженно фырчит и бросается на улицу, собирать фрукты нет времени, но выбора тоже нет, придется оставить Царя Обезьян одного слишком надолго. Когда демон открывает дверь и почти поскальзывается на раздавленной под ногой сливе, беспокойство сменяется озадаченностью, а потом и облегчением, смешанным с благодарностью. На пороге целая горка из всевозможных угощений - преимущественно персиков, - сложенная аккуратно и с любовью. Обезьянки, должно быть, натаскали ещё вечером, когда их обожаемый Царь вернулся на гору на руках у тени. Бедные дети, верно, учуяли кровь и копоть, забеспокоились и нашли единственное, чем могли бы порадовать Укуна - собрали все самые спелые и красивые плоды с деревьев, но войти в запертый дом не смогли, да и не решились бы. Макак огляделся - пара малышей осталась поблизости на виду, свернувшись клубочком во сне. Остальные - он уверен, - прячутся на ближайших деревьях, не в силах далеко уйти, пока Царь Обезьян страдает. Как, наверняка, страшно им было слышать его крики. Нужно будет их поблагодарить утром и утешить - решает демон, в охапку собирая все фрукты, что может унести. Он возвращается в темную комнату, Укун вздрагивает от ночного ветра вошедшего следом. Оставив фрукты рядом с тазом, Макак спешит найти одеяло и накрыть нагое тело. Старается действовать аккуратно, не тревожить ещё нежную кожу, и удовлетворяется только когда слышит облегченный вздох и мерный стук каменного сердца. Теневой демон приносит стакан воды, заботливо приподнимает одной рукой чужую голову, другой подносит холодное стекло к опухшим, искусанным губам. Они раскрываются, Макак наклоняет стакан совсем немного, позволяя паре капель сорваться на язык. Когда Царь Обезьян понимает, что это вода, он пьет намного охотнее, жадно, и когда стакан пустеет, открывает свои алые глаза, смотрит осознанно прямо на тень, и это сбивает. Макак замирает, словно его поймали за чем-то непозволительным, но взгляд Укуна успокаивает, он благодарный и теплый. Похож на тот, из прошлого, но всё же другой - более усталый, более постаревший и беззащитный. Макак вспоминает, что всё то время, пока он был мертв, Великий мудрец, равный небу, жил, воевал и неумолимо старел. Внешне он был молод и прекрасен, как только занимающаяся заря, но внутри, за золотыми зрачками, виднелся закат. Возраст подарил Царю Обезьян мягкость, глухой смех взамен на звонкий и пару новых шрамов, которые, как и алые склеры, скрывались привычно за гламуром. Сейчас было иначе. Сейчас Сунь Укун смотрел на него своими настоящими глазами - намного более прекрасными, чем иллюзии, считает Макак, - и белые борозды шрама, обвивающего его голову, более не прятались, напоминали собой о проклятом монахе и ненавистных небесах. Теневой демон сощурился, как от боли в голове, и сбросил собственный гламур. Царь Обезьян не мог ещё выражать эмоции мимикой, сил не было даже не такое. Но по глазам видно было, как играли веселые искры во взгляде, стоило ему, спустя столько сотен лет, вновь увидеть полюбившиеся когда-то лепестки шести ушей. И как эти искры потухли при виде слепого белого глаза, обрамленного грубым громоздким шрамом. Было странно и очень пугающе видеть друг друга настоящими. Словно не просто иллюзии как накидку сбрасываешь, а душу обнажаешь, кричишь о собственной боли и показываешь самое худшее в себе. Лю'эр расслабляет плечи, берет в руки пару персиков, горсть фиников и садиться на кровать рядом со своим Царем. Укун почти не реагирует, только как может - а может он сейчас не многое - помогает, когда его чуть приподнимают, заставляют опереться на подушку. Когда Макак разрывает персик пополам, вытаскивает косточку, отделяет кусочек мякоти, чтобы кусать не пришлось, и подносит к губам Царя, оба вспоминают последний раз, когда подобное случалось. Тогда они оба скрывали себя за непонятно кому необходимыми масками, бросались обвинениями и расставались, чтобы в следующий раз встретиться врагами. В этот раз оба молчали. В этот раз обоим не было что скрывать, и в этот раз Сунь Укун принял угощение из чужих рук, благодарно склоняя голову. Со стороны это не казалось чем-то особенным, но для двух демонов, запертых в своих гордости и обиде, момент искренности был решающим. Следующий день они встретили на одной кровати, со сплетенными хвостами и успокоенными сердцами.