чинить-ломать

а ты все ломаешь. ломаешь-ломаешь-ломаешь. а ты все изобретаешь. ты все изобретаешь, потому что папа бросил тебя в песочнице с болтами и сказал: "разбирайся". потому что пока другие дети играли в мячик, ты только и делал, что собирал детали. гаечные ключи, винты, отвертки. тригонометрия, физика, матанализ. а ты все болтаешь со своими роботами, потому что в базовую коммуникацию с людьми тебя не учили. потому что с людьми не сделаешь шаг назад, не вставишь выскочивший шуруп: нет, они все помнят. хранят обиду у самого сердца. один раз проколешься — потом будешь век разгребать, чтоб неповадно тебе было. а еще людям нравятся твои изобретения, но почему-то не нравится, когда ты часами сидишь в мастерской. парадокс такой забавный выходит: пеппер любит твой мозг, но не любит, когда ты его используешь. это было бы обидно, если бы ты заранее не винил себя настолько, чтобы кивать ей болванчиком, когда она тебя ругает. соглашаешься. подписываешься под каждым словом. она хочет как лучше, у тебя лучше не получается — значит, ты хуже. значит, ты плохой. а пеппер хорошая, потому что ты ее любишь, а себя любишь только когда торчишь в своей тупой песочнице с тупыми детальками. ты не забрасываешь свои разработки, но сидишь в лаборатории меньше, пока не перестаешь заходить туда вообще и в итоге все-таки все забрасываешь на пару недель. всем время от времени нужен отпуск, даже если ты такой гений как тони старк. ты даже начал высыпаться, регулярно есть и выходить на улицу, но от этого — почему-то — на душе пусто. ты только снаружи свежий, а внутри все гниет. и уже не вены у тебя, а ржавые трубы. смазать бы их, да ты больше не прикасаешься к инструментам. у пеппер лицо сияет, но рано или поздно снова кривится. потому что когда ты не изобретаешь, ты ломаешь. хотя, ты даже когда изобретал умудрялся все ломать — твоя личная фишка. эдакий баланс в природе: чтобы построить что-то одно, ты неизбежно рушишь что-то другое. всю заботу, что тебе дают, ты сводишь на нет, когда находишь себя утром у разбросанных по столу микросхем вместо того, чтобы просыпаться с ней в постели. пеппер не любит, когда ты ведешь себя как уличная кошка, но еще больше не любит, когда афганистан преследует тебя, и ты мечешься в поту и панике, оставляя ее обескураженной. потому что когда ты не в лаборатории, тебе вдруг снова сорок и ты в плену. пеппер думала, что у тебя нет сердца, раз ты оставляешь ее по ночам — но вот оно, бьется быстро-быстро. еще какое живое, теплое и противное, когда ты суешь руку, чтобы поменять дуговой реактор. она это не оценила, и ты снова все сломал и снова один. ты все портишь, потому что когда подростком впервые выходишь в люди, оставив в стороне чертежи, ты не можешь насытиться. ты просыпаешься с незнакомыми людьми и нюхаешь так много, что тебя потом выгоняют с аудитории. и ты пьешь, пока цифры не плывут, потому что совсем не знаешь меры. ты больше не подросток и не употребляешь, но все еще не знаешь меры. ты думаешь, что ты взрослый и можешь остановиться, и затираешь это всем своим друзьям, пока однажды не закидываешь в себя столько виски, словно поставил себе цель моментально откинуться. оранжевый цвет уже как родной, когда ты качаешь в пальцах стакан. примерно таким ты впускаешь в свою жизнь питера, и внезапно в твоей песочнице не слишком одиноко, а будто в самый раз. и ты, может, ломаешь, но чинишь как-то на удивление быстро, а он все смотрит и любуется. и верит, что у тебя есть сердце, и что оно теплое и вовсе не противное, а мягкое и нежное. даже чуткое, когда ты на лету считываешь все эмоции с лица питера и точно знаешь, что его обрадует. и он все вьется около тебя, подбирается, пока не хватает твое сердце и не ворует, убегая и смеясь. ты ему позволяешь. ты ему все позволяешь, потому что он не подозревает, что оно было в его руках уже давно, и ему даже не нужно вскрывать дыру в твоей груди, чтобы его забрать.