Грязь

      Олег устал. правда устал, и эта усталость – не физическая. конечно, он каждый раз выкладывался на концертах на все 150, ебашил до рассвета, забывая про сон. какой может быть сон, когда мысли бегут быстрее скоростного поезда москва-спб, путаясь между собой, превращаясь в один непонятный комок, и непонятно, за что потянуть, чтобы хотя бы начать его распутывать. когда свои мысли смешиваются с чужими, когда уже непонятно, где кончается Олег и начинается этот ебаный лирический герой (откуда он только взялся?). когда вообще непонятно ни кто он, ни где он, ни зачем это все в принципе.       это усталость, которая успела поселиться в самой глубине тела. застрять тупым ножом для масла где-то между ребрами и растечься холодной тоской, заполнив каждую клетку, пронизывая кости тупой болью.       это больше, чем усталость. это прямо-таки тотальная заебанность.       когда сил не было даже на злость, на радость, да ни на что не было. Олег чувствовал себя амёбой, просто двигаясь по инерции, продолжая ебашить чисто из принципа, абсолютно без цели и конкретного плана.       когда жизнь – череда спутанных кадров, в непонятном порядке вспышками возникающих в памяти. концерты, города, квартиры и горы мусора, мусор, мусор, мусор на полу, мусор в корзине на ноутбуке, мусор в тяжелой башке, везде сплошной мусор и ебаное бессилие.       два тела на кровати, спутанные конечности, мерное сердцебиение. холодная половина кровати и Рома на диване. пустая квартира и недокуренная сигарета в пепельнице – единственное напоминание, что Олег Рому не выдумал. иначе у Олега уже крыша поедет. он скорее поверит, что просто придумал это все, чем найдет силы со всем этим говном разбираться.       они сталкиваются и разбегаются. сталкиваются с такой силой, что хватит на рождение новой звезды или вселенной. это яркая вспышка смазанных прикосновений и голодного, почти животного желания. это неизбежная пустота после, когда мягко хлопает дверь, отрезая тесную студию на 5 этаже от остального мира. это снова ебаное бессилие, пока Олег все еще пытается отдышаться, раскинувшись посреди кровати, и непонятно: то ли курить пора бросать, то ли он просто уже задыхается. в легких острое жжение, или это сердце, там уже не разберешь. а может он умер давно, еще тогда, три года назад, а это все – больная предсмертная фантазия воспаленного мозга. как будто не мог что-нибудь поприятнее придумать. какая жизнь такое и посмертие, видимо.       это хриплый смешок на грани истерики, вдох, выдох, перевернуться. шаг, второй, ванная. свет белой лампочки омерзительно бьет по уставшим глазам. Олег еле сдерживает рвотный позыв. вдох, выдох. плеск холодной воды в лицо. вдох, выдох, не смотреть в зеркало. не споткнуться о коврик. дойти до кухни, допить остывший кофе. докурить ебаную сигарету.       это просто грязь, грязь, грязь и километры текста, обреченного навсегда остаться в забытой папке или утерянным в коротком порыве ярости.       это первый, второй, десятый скандал. это найти еще с десяток седых волос, ночуя на ссаной табуретке у больничной койки.       это десятки невысказанных слов и в три раза больше лишних, выплюнутых в порыве ссоры. едкие, оставляющие мерзкий горький привкус желчи на языке.       это опять мягкий хлопок двери, опять старый приевшийся ритуал: соскрести себя с кровати, дойти до ванной, докурить сигарету. это звонок под утро. ебаное воскресенье. все таки не успел. это пустое хриплое «я знаю». конечно, блять, знает. когда не дозвониться пол ночи, когда сообщения так и висят непрочитанными. как будто это могло закончиться как-то иначе. хоть Олег и продолжал зачем-то цепляться за эту тупую надежду, но какой в этом смысл? если только чтобы совсем окончательно не свихнуться.       это ебаная усталость, пронизывающая все существо, потому что кровать теперь всегда холодная, потому что пепельница разбилась нахуй, а Олег больше не курит. это забытый, покрывшийся пылью ноут в углу стола.       это покупать ебаные цветы каждый месяц. Ромка бы педиком назвал и улыбнулся бы своей кривоватой улыбкой все равно. но какая нахуй разница. трупы не улыбаются и педиками не обзываются. трупы молчат и тихо гниют где-то на южном кладбище.       да Олег и сам то не сильно от трупов отличается теперь. ходячий мертвец, ни мыслей, ни желаний. только напиться в слюни и разъебать что нибудь. Олег переезжал, менял квартиры, менял города, и нихуя это не помогало. Олег начинал курить и снова бросал, Олег напивался и брался за ноутбук, часами тупо пялясь в пустой лист.       и снова Питер, снова ебаная слякоть и ветер, пробирающий до костей, старая квартира с хуевым окном, пепельница, уже новая. кладбище и заросшая тропинка, кладбище и могила, откуда-то заваленная цветами, хотя Олега полгода не было. ебучая фотография на камне, абсолютно уродская. были лучше, в сто раз лучше. в сто раз лучше до сих пор висит где-то на холодильнике, еще одна завалялась где-то под чехлом. кто нахуй вообще эту фотку выбрал?       Олег пялится на ебуче-стремную фотку. горло дерет истерический хохот, клекочущий где-то в груди, и Олегу и правда кажется, что он тонет. задыхается. задыхается и падает задницей прямо на отсыревшую землю. задыхается и достает сигарету. задыхается и затягивается медленно, задержав дыхание.       тупо фыркает, вдыхает опять и бросает недокуренную на землю. в загробном мире, наверное, с сигами напряженка. хоть так.       если он вообще есть, этот загробный мир. сам Ромка всегда считал, что нет там нихуя, как дырка в жопе. может, оно и к лучшему.       Олег выдыхает, прислоняется к камню и закрывает глаза. и как будто бы снова...       кровать, мерное сердцебиение и сигарета, одна на двоих.       и дышать как будто бы чуточку легче.