Вместе мы можем убить тишину

      Он осторожно, примеряя каждый шаг, стараясь не издавать лишних звуков, ступал по неширокой тропинке, ведущей к комплексу массивных строений. Брусчатка под его ногами легко проминалась и с громким в ночной тиши шорохом рассыпалась в стороны, обозначая присутствие незваного гостя. Размашистые кроны деревьев укрыли тропу от какого-либо света, оставив любого, кто зайдёт на неё, чуть ли не в кромешной темноте. Хотя и ходить здесь было некому — целый остров, хоть и совсем небольшой, в сравнении с популярными и курортными, остался брошен, никому не нужен. Если кто-то и ступал на этих заросших тропах, то только дикий зверь, заточённый посреди океана, без единого шанса выбраться из плена природы.       Дима замирал после каждого шажочка, прислушиваясь к редкому шороху от богатой растительности, захватившей, кажется, каждый сантиметр острова. В такие моменты ему думалось, что сильные порывы ветра куда приятнее, чем совсем тёплые и незаметные, заставлявшие ветки трещать в самые неожиданные моменты. Атмосферу нагнетал шум от обеспокоенных птиц, который в наушниках усиливался в разы, и частый-частый бег каких-то грызунов в кустарниках. От очередной тени, получившейся от движения его фонаря, Дима чертыхнулся, ещё раз взглянул на экранчик своей камеры, и снова двинулся вперёд.       Серые, угрюмые и тяжелые постройки принадлежали бывшему элитному отелю. Остров был приятной забавой для миллионеров — возможность отдохнуть вдали от цивилизации, ожиданий и статусов, в компании только экзотических высоких деревьев, да чистых пляжей с лазурной водой. Недалеко от Европы. Совсем чужая, не знакомая Диме земля. Будь он даже иностранцем — остров с опаской пустил бы его к себе. В его реалиях остров чуть ли не прогонял его, пугая завываниями в глубинах полуразрушенных коридоров и побитыми, страшными пейзажами разваливающегося отеля. — Удивительно, почему такую роскошную территорию забросили, — в полголоса проговорил Дима в микрофон, выходя с тропинки во внутренний двор отеля.       Теперь со всех сторон отель глядел на него своими чёрными, пустыми окнами-глазницами, отмечая каждое его движение, взгляд, вздох. Ветра почти не было, но здания будто перешёптывались между собой, рассыпая уже иссохшие в песок покрытия из краски, шурша мелкими камушками, которыми были усыпаны абсолютно все дорожки. Чем ближе к отелю подходил Дима, тем сильнее ему хотелось бросить всё, развернуться, и бежать прочь, не оглядываясь. — Какая же крипота, — нервничая, шёпотом сказал он, снимая здание снаружи. — Столько отвратительных звуков.       Отель словно и не знал, что оказался заброшен. Он продолжал жить своей устрашающей жизнью, благоухать тропическими цветами при свете дня, мирно спать в ночи, принимать постояльцев, которыми теперь стали заблудшие нематериальные души. Воображение издевалось над Димой — вот-вот, и из этих обветшалых, висящих на каком-то ржавом гвозде, скрипучих деревянных ворот выйдут гости, семьи, и как ни в чём не бывало пойдут на пляж. Только вряд ли Дима захочет с ними встречи. Передёрнувшись от неприятного наваждения, он громко выдохнул и полез в рюкзак за камерой для общего плана здания.       Деревянными от нервов и, какого-никакого, страха пальцами Масленников, сидя на корточках, крепко установил штатив поодаль от потрескавшегося мраморного фонтана. Поднимаясь во весь рост, он краем глаза заметил движение в одном из чёрных окон, и, резко обернувшись на него, замер. Буквально на долю секунды он выхватил боковым зрением что-то белое, полупрозрачное, похожее на дым, которое тут же растворилось дальше от окна в комнате. «Показалось,» — Дима потряс головой, приводя себя в порядок, и, посмотрев в то окно ещё пару секунд, отвернулся к камере. Скрежет. Не успел он нажать на кнопку включения камеры, над которой уже занёс палец, за его спиной раздался неприятный лязг, словно кто-то ударил кирпичами друг о друга. Дима быстро обернулся, но за его спиной никого не было, зато в комнате, уже в другой, на первом этаже, прямо напротив окна, посыпалась побелка. Возможно, что-то упало с потолка и ударилось о пол — здание совсем старое.         — Да пошло оно, — сплюнул через плечо Дима, включив, наконец, камеру, и вновь надев на плечо другую. — Знаете, здесь так стрёмно, что с ума сойти можно.       Стараясь не предаваться страху и не воображать себе невесть что, он с напускной уверенностью отправился ко входу в отель, бормоча любую брехню, которая только приходила ему на ум, лишь бы не наводить на себя панику. Комментировал каждый куст, каждый камень, пока не оказался вплотную к тем почти отвалившимся дверям. Протянув ладонь к широкой дверной ручке, Дима остановился, уставившись на свою трясущуюся от страха руку. В груди всё сжалось от нарастающего беспокойства, и он, задержав дыхание, круто распахнул дверь, от чего она с грохотом полетела в сторону, чуть не потянув за собой Диму, забывшего разжать на металле пальцы.       В воздухе прозвучал протяжный, нарастающий визг, напоминавший женский крик, и резко оборвался, стоило двери свалиться на дорожку и поднять над собой клуб пыли. От этого завывания у Димы даже перед глазами потемнело от ужаса, и он сделал шаг назад от открывшегося ему дверного проёма. — Блядские старые двери, — выругался он, судорожно сжимая веки, переводя взгляд себе под ноги и переводя дыхание. — Эти скрипы меня доведут когда-нибудь, — а скрип ли?       За дверью его ожидал непроглядный, всепоглощающий мрак. Полностью открытые окна совсем не помогали, от них под сводами высоких потолков не становилось светлее, лунные лучи застревали между веток зарослей, а разбитые стеклянные люстры не зажигались уже десятки лет. Дима пугливо шагнул на мраморный побитый пол, оглядев каждый сантиметр помещения. Просторный, даже слишком пустой холл, наполненный лишь обломками здания или старой рухлядью, которая раньше была мебелью. Прямо по центру между двумя этажами не было потолка, а коридорчики отделялись от пропасти витиеватым каменным ограждением, которое тоже кое-где надломилось. Из-за отсутствия потолка кружилась голова — стены в отеле вышли помпезно высокими. С двух сторон по периметру холла остались нетронутыми лестницы к пролётам второго этажа, где размещались все отельные номера.       Дима навёл камеру на второй этаж и сам вгляделся в пустующие двери. Многие из них остались открытыми, некоторых даже не было — возможно их остатки разбросаны по первому этажу, — и лишь одна дверь оказалась плотно закрыта. Масленников сосредоточил всё своё внимание на комнатах, обводя каждую объективом камеры и вглядываясь во все щели. Как обычно и бывает, внезапный звук вырвал Диму из транса и перепугал до смерти. За его спиной послышались быстрые шаги, как от бега, удаляющиеся вглубь коридора, ведущего в соседний корпус. Несмотря на жаркий июль, ему в затылок подуло холодом, от чего он поёжился и трусливо обернулся, ожидаемо не увидев за собой никого. Лишь, кажется, бесконечную темноту, уходящую вдаль пустынных залов. — Крысы бегают, наверное, — прокомментировал Дима, тяжело дыша прямо в микрофон. — Надеюсь, не хищники, хотя бы.       Все стены, испещрённые трещинами, каждый сантиметр кровли отеля, каждая пустая комната — всё стало сейчас притаившимся хищником, выслеживающим свою добычу. Куда бы Дима ни повернулся, отовсюду на него упадёт чей-то пристальный взгляд, неосязаемый, несуществующий, но пронзающий и выжидающий. Теперь и он оказался в этой клетке, из которой пока есть выход, но жертва добровольно его не замечала и шла всё глубже. Масленников двинулся вперёд украдкой, совсем тихо, словно боясь потревожить кого-то, однако эхо от стука подошвы о мрамор всё равно разлеталось по всему помещению. Он ступил на первую ступень лестницы. Пасть захлопнулась. Слева от Димы стремительно прошёлся холодный порыв ветра вверх на второй этаж, хотя погода не располагала к такому сквозняку. Масленников весь сжался. «От холода,» — успокаивал он себя, укутавшись сильнее в свою походную демисезонку.       Дальше идти совсем не хотелось, но долг звал вперёд. Поднявшись по довольно высокой лестнице, Дима обернулся и посмотрел вниз, на первый этаж. Сверху открывался ещё более жуткий вид на господствовавшую в отеле разруху. Он не стал заострять внимание на высоте, разделявшей этажи — только от одной мысли, сколько между ними могло быть метров его бросало в дрожь. Впереди его ожидал длинный пролёт с шестью комнатами по левую сторону, круговой поворот к пролёту у противоположной стены и ещё шесть дверей отельных номеров. Первая же около него комната оказалась без двери, отчего проходить мимо неё было до ужаса неприятно. На негнущихся ногах он двигался вперёд, и, поравнявшись с дверным проёмом, заглянул в комнату и посветил туда фонариком. На удивление, в номерах мебель осталась на своих местах, правда была вся переломана. Вряд ли кто-то смог бы обворовать отель на острове, с которого можно уйти только вплавь. Вопреки своей привычке снимать всё подряд неприлично долго, чтобы потом выбрать самые удачные кадры, в этот раз он хотел уйти подальше как можно скорее.       Все комнаты были однотипными — помпезно просторными, богато обставленными и кошмарно грязными. За полуприкрытыми дверьми мебель не была повреждена так сильно руками человека, только, разве что, влиянием времени. Такая наполненность комнат пугала даже больше, чем пустые, обрисованные граффити заброшки — время словно просто поставили на паузу, и стоит нажать красную кнопку и сюда прибегут уборщицы и приведут здесь всё в порядок.       Дима уже приблизился к пятой двери, как застыл на месте, не в силах пошевелить ни пальцем. Последняя, плотно закрытая дверь медленно, совсем без скрипа начала открываться. Неспешно, лениво, словно просто привлекая к себе внимание. Она распахнулась в тот момент, когда воздух стоял смирно, не подгоняемый ничем, когда Диму окутало жаром и духотой. Распахнулась и замерла. Будто она так и стояла в этом отеле прошедшие десятилетия. Вокруг было мертвенно тихо, никто не выходил из комнаты, и никто не пытался в неё зайти. Она пригашала его. — Пиздец, — всё, на что хватило Димы, продолжившего в оцепенении стоять, где и остановился. Руки онемели от испуга, ноги буквально приросли к земле.       Масленников хотел сделать шаг назад, потом ещё один, следующий, развернуться и убежать к старой бухте, куда должен был утром вернуться его сопровождающий. Но вместо этого нога качнулась вперёд, и он пошёл прямо туда, куда соваться точно не стоило. Чем ближе он подходил к странной комнате, тем больший обзор на её внутренности ему открывался. Пустая. Совершенно пустая комната, без единого элемента мебели, без обломков, без чего-либо, что напоминало бы ему о классическом номере отеля. Лишь толстый слой пыли и кое-где отвалившиеся куски сухого бетона. Его окатило холодом. Как… — …плотно закрытая комната оказалась пустой? — Дима озвучил свои мысли вслух, напугав сам себя звуком своего голоса. — Ещё и последняя по коридору, отсюда же неудобно тащить мебель.       Над головой раздался неразборчивый торопливый шёпот, от которого Дима громко выругался и сделал пару шагов назад, чуть не свалившись вниз из-за отсутствующего ограждения. Масленников, испугавшись за свою жизнь, резко качнулся вперёд, чтобы не повалиться от тяжести рюкзака на первый этаж, и упал прямо внутрь комнаты. Пыль под ним рассеялась, поднялась вверх, заставив Диму кашлянуть и помахать перед лицом рукой. Камера слетела у него с плеча вперёд, но, кажется, не пострадала. Объектив выжидающе уставился на него, а маленькая красная лампочка дала понять, что всё работает и съёмка продолжается.                    Дима сел на полу, отряхнув куртку от пыли, и хотел потянуться за камерой, но протянутую руку резко обдало холодом, будто он окунул её в жидкий азот. Холод полез дальше по руке, заставляя замерзать даже тепло закрытое одеждой предплечье, и остановился на плече. Дима весь продрог и одёрнул вытянутую руку, прижав к груди, и холод мгновенно растворился в воздухе. — Да что за… — хотел выругаться Масленников, однако слова застряли в груди, так как в этот раз мороз окутал его шею.       Это не было похоже на ледяной ветер или морозь от остывших голых стен, скорее, то были… касания. До боли, до ожогов холодные касания крупной, широкой ладони. Тонкие длинные пальцы, наверняка болезненно костлявые, сошлись вокруг его шеи, оставляя ледяные следы, стискивая побледневшую кожу. Они не душили его — воздух пропадал из-за пропитавшегося холода, как в зимнее утро, когда выходишь из тёплого помещения на улицу и не можешь сделать вдох. Дима хотел поднять руки к шее, убрать невидимые студёные оковы, но неосязаемые ладони намертво вцепились в его запястья, заставив руки замереть на месте. Дима совсем потерялся. Он не понимал, что происходит, хотел взвыть, закричать, но страх сковал всё его тело, его голос осип, в какой-то момент он даже забыл, как говорить.       Он совершенно один на целом острове, застрял в жутком до чёртиков отеле посреди полного паранормального явления. В ушах громко зазвенело, отчего Дима свёл брови в отвращении, а затем с нездоровой скоростью застучало сердце, что кроме этого стука он не слышал больше ни единого звука. Хватка призрачных ладоней на руках в этот раз не была настолько холодной, лишь слегка остывшей. Мороз с шеи пропал, и Дима судорожно, хрипло вдохнул ртом. — Что происходит? — сипло выкрикнул Масленников, сам не понимая кому.       Ладони, сжатые на руках, дёрнули его назад, заставив слабо приложиться головой о стену за собой. Бегунок на его куртке начал ехать вниз, и Дима пристально следил за ним, не веря собственным глазам. Но если бы дело было только в его глазах, он бы просто решил, что всё это галлюцинации, прошёлся пальцами по молнии и понял, что она осталась не тронутой. Ощущения казались слишком реальными. С протяжным писком замок дошёл до конца, и полы куртки словно сами разошлись в стороны, а толстый вязаный свитер задрался. «Это уж точно не сквозняк,» — в попытке успокоиться подумал Дима, однако ни доли спокойствия от этого не прибавилось.       Он зажмурился, почувствовав всё те же стылые прикосновения к оголённому животу, и весь напрягся. По венам поплыл адреналин, разгорячив паникующего Диму до румянца на щеках, до случайных красных пятен по всему телу. Даже с закрытыми глазами чувствуя на своей уязвимой коже отпечатки призрачных пальцев, их размеренные движения и слабые нажимы, он отказывался верить настоящему. Возможно, он на самом деле упал со второго этажа в груду обломков, разбился и теперь попал в персональный ад?       Масленников попытался задержать дыхание, будто от этого ему перестанут мерещиться прикосновения, но ощутив, как лёгкая прохлада начала окутывать его постепенно оголяющиеся бёдра, он сразу же набрал в лёгкие больше воздуха и распахнул глаза. Резкий вдох резанул глотку, он закашлялся, делая только хуже, пока джинсы с нижним бельём съезжали до колен. Дима лишь на мгновение опустил взгляд вниз, но снова зажмурился, боясь смотреть на происходящее.       Он чувствовал себя беспомощным, униженным, слабым. От страха свело все мышцы, а за руки его продолжали держать невидимые оковы, пресекая любую попытку дёрнуться в сторону. То ли от того, что он сжимал веки так сильно, то ли от тревоги, в глазах скопились слёзы, одна капля скатилась вниз, остановившись на щеке. Дима быстро проморгался и наткнулся взглядом на объектив всё также работающей камеры. Записывающей всё его постыдное положение. Всё, что невозможно было объяснить банальной физикой. Масленников потерянно заскулил, утыкаясь затылком в стену, закрывая глаза, больно закусывая губу, лишь бы отвлечь внимание на боль. Но он продолжал ощущать неизвестно чьи руки, проходящие по всему его телу, каждой клетке покрывшейся мурашками кожи.       Ладони, пальцы, ногти хватали, мяли, стискивали, тянули всё подряд. В окно рядом стали попадать редкие капли мелкого дождя, на которые Диме сейчас было совершенно наплевать. Он думал, что это конец. Сейчас неведомая ему сила сведёт его с ума и убьёт, сделав своим вечным постояльцем. Это долгая замогильная прелюдия, похоронные сладостные игры самой неизбежной смерти. Он думал, что умрёт. Вертелся, извивался, подгибал ноги, разводя колени в стороны. Отворачивался в сторону, изгибал спину, больно давя затылком в стену, и тяжело дышал. Он не смотрел на своё тело, не смотрел на камеру, несколькими минутами ранее упавшую так неудачно прямо перед ним. А минутами ли? Сколько длится эта блаженная пытка?       С губ Масленникова сорвался звук, похожий на протяжный скрип, и его всего разом отпустило. Он растерял все силы и обмяк на полу, в холоде и грязи, прерывисто дыша. Хватка на его руках пропала, словно её никогда и не было, а на использованном теле больше не отпечатывались мертвенно холодные ладони. Только почувствовав свободу в руках, Дима тут же прикрыл постыдную наготу, не обращая внимания на холодящую, липкую грязь. Его наполнило отвращение к себе, к мерзкому телу, ко всем злосчастным съёмкам. Он был готов плеваться от омерзения. Дима рвано дышал сквозь стиснутые зубы, полностью одевшись и встав на колени. Он прожигал взглядом пол под собой, на который начало редко капать что-то — то ли слёзы, то ли пот, — в ладони, на которые Дима опирался, врезались острые мелкие камни. Наплевав на режущую боль, он бил кулаком по земле, с каждым ударом слёзно выкрикивая оскорбления, выливая весь свой гнев в каждый колкий стук.       И стоял так пару минут, приходя в себя. Он не просто думал, что умрёт, он надеялся, что умрёт. Потому что не сможет нести этот груз случившегося на плечах. Дождь за стенами усилился, и крупные капли, попавшие на оконную раму и отскочившие на голову Димы, отрезвили его. Не заботясь о батарее камеры, он схватил её, не выключая, и, кое-как поднявшись, на ватных ногах поплёлся к выходу. Сердце всё ещё больно замирало от устрашающего пейзажа внутри отеля, но Дима просто больше не обращал на него внимание. К чёрту отель, к чёрту съёмку. Лишь бы не находиться здесь больше.