Не отпускать

Соулмейты — обман, насмешка природы. Чудо, которое никто не ищет, потому что найти практически невозможно. Те же, кто решаются, могут потратить на это всю жизнь, ведь им известен только цвет глаз своей пары и только при поцелуе можно понять, тот это человек или нет. Акутагава своего искать даже не думает. Во снах он видит светлые, карие глаза, и это будто приговор. Таких — словно гальки на дороге. Девяносто девять из ста, каждый второй на улице. И лишь немое обещание никогда не отпускать выделяет их среди остальных, будоражит душу одним своим наличием. Иногда, когда выдаётся свободная минута, он вспоминает о них, а затем корит себя за момент слабости. Мечтать о родственной душе позволено только ухоженным мальчикам и девочкам из лучшей части города. Для таких, как они, это непозволительная роскошь. Он топит непрошенные чувства в ежедневных заботах о пропитании, закапывает надежды на счастливое будущее с тем же тщанием, с каким заметает следы. Акутагава тонет в рутине борьбы за жизнь. Сосредотачивается на выгрызании ещё одного дня для себя и своих ребят и практически не видит снов от усталости. О соулмейте он вспоминает, когда его мир уничтожают. Взрослые безжалостно разбивают его на маленькие кусочки, усыпают телами некогда подопечных и сдабривают ненавистью, распалившей голод жившего внутри него зверя. Его укротитель, его мессия смотрит на него карими, тёмными глазами. Акутагава жадно всматривается в чужую бездну в надежде увидеть там знакомое обещание, но видит лишь пустоту. Он позволяет нацепить на себя ошейник, подставляется под жёсткую руку и продолжает смотреть, искать несуществующее, пока Дазай-сан с наигранным, сухим смехом не прекращает этот затянувшийся фарс. У родственной души его наставника глаза — яркий фиолет. У Акутагавы на лице — бледная, скучная серость. Он прячет разочарование за покорным смирением. Пытается, по крайней мере, но пустые мечты, от которых он бежал всё это время, оказываются настолько важны, что он срывается. Снова и снова, и снова. Учитель ругается много и бьёт больно: как словами, так и собственными кулаками. Акутагава принимает наказания без возражений. Заслужил ведь. Позволил чувствам взять верх над разумом, запутать, отвлечь от верного решения. Два плюс два сложилось в пять голов на алтаре его некомпетентности, и исправить уже ничего нельзя. Месяц он пытается работать как обычно, а потом просит у одного из докторов мафии снотворное. Такое, чтобы не видеть снов. Через неделю становится проще. Больше обилие вокруг карих глаз не раздражает и не вызывает желание придушить каждого из их обладателей за само их существование. Больше во снах ему не дают молчаливых обещаний вечной любви, не клянутся найти, чего бы это ни стоило. Даже Дазай-сан отмечает, что он стал спокойнее. Не хвалит, нет. Он никогда этого не делает. Но и простого одобрения, которое слышится в его голосе, достаточно Акутагаве, чтобы убедиться в правильности принятого решения. Он прожил без родственной души шестнадцать лет, а значит, не так уж она ему и нужна. Только Чуя-сан — напарник его учителя — относится с осуждением, но все знали, что он просто повёрнут на теме соулмейтов. Уже больше половины города перецеловал, пытаясь найти своего. Поэтому его слова Акутагава пропускает мимо ушей. Тратить полжизни на то, чтобы найти человека, который может быть в совершенно другой стране, он считает полнейшим идиотизмом. И не говорит об этом вслух исключительно из уважения к чужому статусу. Так проходит год, два. И когда кажется, что удача наконец обратила на него свой благосклонный взор, еле собранный обратно мир трещит по швам, расходится в наиболее уязвимых местах. Его, как ненужную шавку, оставляют охранять полупустой дом, пока хозяин не соизволит заглянуть проверить, не издохла ли некогда любимая псина. И пусть он не собака, а в портовой мафии осталась верная сестра, он не может чувствовать себя иначе. В этот день он не принимает таблетки. Во сне всё также покрыто туманом, и только глаза напротив смотрят острее, внимательнее, будто пытаются выжечь его образ в памяти. Смешно. Он знает, что его родственной душе тоже не видно ничего, кроме его глаз, но не может избавиться от ощущения, что его видят насквозь. Исследуют каждый сантиметр его тела, выбивая на светлой радужке, словно на камне, его образ. Обещание найти и не отпускать, вновь видимое в чужом взгляде, кажется плохой шуткой. Акутагава уже привычно отметает его на задворки разума, а после пробуждения возвращается к обычной жизни. Дом сменяется работой, работа — домом. Изредка в рутину вклиниваются поиски наставника и походы с сестрой по магазинам. Иногда — поездки с коллегами на очередной отдых, организованный боссом то ли для бессмысленного сближения подчинённых друг с другом, то ли для ещё более напрасного лечения. В основном его и его пневмонии. Таблетки он перестаёт пить совсем. Он никогда не признается в этом вслух, но вид карих глаз по ночам успокаивает, прогоняет страхи и неуверенность, подаренную уходом важного для него человека. Акутагава неумело, но упорно собирает себя обратно. Он уже давно не ждёт от жизни ничего хорошего. Уже не надеется на сказочные встречи, на любовь и понимание, пусть и жаждет их всем сердцем. Он совсем не ожидает, что после сплошной чёрной полосы жизнь решит подсунуть ему белую. И что произойдёт это так… буднично. Своё новое начальство он знает хорошо. Накахара Чуя — бывший напарник его учителя, сильный одарённый, помешавшийся на соулмейтах и всём с ними связанном. Акутагава помнит несколько скандалов, когда враги пытались этим воспользоваться и были безжалостно раздавлены силой гравитации. Тем не менее, Чуя-сан не прекратил поиски своей родственной души. Наоборот, удвоил усилия и теперь известен по всей Йокогаме как «вечный искатель». Акутагава не может не уважать такое упорство. Да, он считает соулмейтов глупостью и слабостью, но это не значит, что те, кто пытаются их найти, заслужили презрения. В конце концов, даже он когда-то всматривался в каждого прохожего, пытаясь поймать тот самый взгляд. Смотря на то, как Чуя-сан раз за разом уходит проверять очередного человека с подходящим цветом глаз, он чувствует зависть. И, наверное, немного вины. Терпкой, как ягоды, которые он однажды нашёл в лесу на окраине трущоб. Она оседает на языке неприятной кислотой и заставляет спрашивать себя: «Может, стоит поискать? Может, стоит поверить, что он кому-то нужен?» Может, стоит перестать искать подвох там, где его нет? С каждым разом отгонять эти мысли всё труднее, но Акутагава старается. Берёт больше заданий, зарывается с головой в книги по истории, забивая мысли подробностями о жизни и смерти какого-нибудь египетского фараона, и пытается меньше сталкиваться с Накахара Чуей, которому одним своим видом удаётся вытащить на поверхность самые сокровенные, по-детски наивные желания. Избегать новое начальство не получается только когда он сдаёт отчёты. Почему он должен делать это лично он не понимает: всё равно ведь за него их пишет Хигучи, но исправно приходит и кладёт на стол стопку бумаги, заполненную аккуратным почерком. Чуя-сан, как обычно, ворчит, что он снова эксплуатирует своих подчинённых. Делает он это скорее по привычке, так как сам, увидев почерк Акутагавы, запретил ему прикасаться к каким-либо официальным документам. Акутагава не обижается. Смотрит в окно и ждёт, когда его, наконец, отпустят. — Всё в порядке, — раздаётся в тишине кабинета вместе со стуком бумаги о стол: Чуя-сан выравнивает листы в стопке. — Ещё задание брать будешь? Он переводит взгляд на отчёты, а затем мотает головой. Как бы ни хотелось снова уйти рвать врагов на куски, глаза уже слипаются от долгого бодрствования. Да и поесть не помешало бы. — Хорошо. Отчёт я боссу передам, так что можешь ид… — Чуя-сан поднимает голову и вдруг запинается, замолкает, глядя на него, как на привидение. С тем же неверием, недоверием и сомнением. Акутагава не понимающе склоняет голову набок. Всё как обычно. Ни в нём, ни в кабинете ничего не изменилось, так отчего же такая реакция? — Эй, с каких пор у тебя серые глаза? — задают ему ещё более озадачивающий вопрос. Чуя-сан пытается улыбнуться, но выходит криво и немного нервно. — С самого детства, — отвечает он. Недоумение так и сквозит в голосе. Он ждёт, потому что прямого разрешения уходить не было. Рассматривает стены, книжные шкафы, чтобы убить время. В конце концов, переводит взгляд на странно ведущее себя начальство. Начальство же, поправив шляпу, твёрдым, почему-то немного охрипшим голосом приказывает: — Подойди. И Акутагава подходит. Вопросительно смотрит в карие, светлые глаза, запрещая себе думать о нереальной, уже давно похороненной где-то в глубине души возможности. В следующее мгновение его притягивают за воротник и целуют. Тело пробивает током. Разряд проходится от пересохших от волнения губ до тела и оседает приятной дрожью в области груди. Он замечает: такая реакция не у него одного. Чужие пальцы с силой впиваются в плечи, а в глазах напротив расцветает такое знакомое ему обещание. Поцелуй становится глубже, жарче. Акутагава, до этого никогда ни с кем не целовавшийся, чувствует себя щепкой, выброшенной в море во время бури. Его сносит волнами чужой страсти, и он хватается за единственную доступную ему опору, понимая, что ещё немного — и он будет лежать на столе. — Блять, я полнейший идиот, — бормочет его… соулмейт, оторвавшись, наконец, от его губ. Акутагава чувствует на лице его дыхание и видит, с какой жадностью Чуя-сан всматривается в него. Чувствует, как подрагивают его руки от сдерживаемых чувств, как хватка становится только сильнее, обещая оставить синяки на коже. Акутагава задыхается, потому что на него не могут так смотреть. Потому что родственная душа — мираж, который должен находиться за тысячи километров от него, но никак не рядом, практически за соседней дверью. Он разделяет ладони, которые сцепил в замок за чужой шеей, и пытается отстраниться. — Пустите, — просит он, когда ничего не получается. — Ни за что, — отвечают ему, не сдвигаясь ни на миллиметр. — Я слишком долго тебя искал. На этот раз улыбка у Накахары-сана выходит получше, счастливее. — Вам надо занести отчёты, — напоминает Акутагава. Ему срочно надо побыть одному, разобраться в лавине мыслей и чувств, разом обрушившихся на его неподготовленную голову. Его соулмейт понимающе усмехается. — Хорошо, — соглашается он, продолжая удерживать его на месте. — Но даже не думай сбегать. Из-под земли достану. Акутагава кивает, и только тогда его отпускают, позволяя привести себя в порядок и, под радостный смех, пулей вылететь из кабинета. У него в душе раздрай, но по телу разливается приятное тепло, а губы изгибаются в еле заметной, удивлённо-счастливой улыбке. — Зайдёшь после работы! — доносится ему вслед. Он не успевает ответить прежде, чем захлопнется дверь, но они оба знают — он придёт. Потому что тот, кого он видел во снах, наконец исполнил своё обещание. Потому что его нашли. И отпускать не собираются.