Ночной трамвай

      Трамвай едет, слегка покачиваясь, колесики трутся о железные рельсы, уставший водитель едва подавляет зевок. В окне мелькают темные переулки, раскрашенные яркими и разноцветными неоновыми вывесками магазинов и мягким, приглушенным светом фонарей. На улице почти нет людей, хотя стоит удушливый июль, который лишь ночью позволяет выйти на улицу, сменяя дневную жару на ночную прохладу.       В трамвае, кроме меня и водителя, больше никого нет. Никто не нарушает нашей тишины громкими разговорами, ерзаньем на сиденье или сопеньем в стекло. Мы едем вдвоем уже порядка пяти остановок и, кажется, смогли поймать то хрупкое, почти невесомое чувство, которое при дневном свете всегда прячется. Романтику. Конечно, романтику не в том ее понимании, когда чувства бьют через край, когда испытываешь нежные чувства к кому-то и жить без него не можешь, нет. Строго говоря, мы даже не знаем имен друг друга. Да что там, кроме единственной моей фразы: «Доброй ночи», - сказанной в самом начале, мы и словом не перекинулись.       Эта романтика не между нами двумя, она в пространстве, которое нас окружает. Приглушенный свет от лампочек вверху, гул работы механизмов под ногами, тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием старых сидений и поручней, и полная наша солидарность эту тишину сохранить – вот о какой романтике я толкую.       И если кто-то подсядет в нашу компанию на следующей остановке, то он тоже сразу почувствует это. И скорее всего, не будет нарушать. Да и зачем? Это днем нужно играть, строить из себя кого-то, кем не являешься, а ночью темнота освобождает тебя от этого обязательства. Нет смысла продолжать играть, когда на сцене и в зале темнота и ни души.       Скрип тормозов, меня бросает вперед, и я привычно хватаюсь руками за сиденье спереди. Остановка. Водитель нажимает на нужную кнопку, и двери пропускают в нашу маленькую романтику запах ночи. В нем смешались свежесть воздуха, асфальт, мокрый от поливающих его машин, душистые липы и тополя. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Сладость и легкая горечь смешались, создавая невероятный аромат, который заставляет меня задыхаться от невозможности вдохнуть больше, чем позволяют легкие. Я выдыхаю и открываю глаза. Кроме удушающе сладкого воздуха на улицах трепетно любимого мною города есть она. Ти-ши-на.       Водитель, прождав положенные пять секунд, снова жмет на кнопку, и двери с шелестом и скрипом закрываются, отрезая тишину и запах ночного города от тишины и запаха наших – трамвайных. Никто не подсел к нам и на этой остановке. Я перевожу взгляд на противоположное окно. В нем видны очертания металлической мусорки, набитой под завязку жестяными банками, и лавочки – она сиротливо стоит на пару с мусоркой, и никто даже не проходит мимо.       Трамвай ускоряет свой ход, и деревья скрывают от меня ту пустую лавочку и мусорку, которые стоят посреди темноты и тишины. Интересно, а сколько на земле людей, таких же одиноких, стоят и ждут чего-то или кого-то?..       Я отрываю свой взгляд от окна и перевожу его на соседнее сиденье. Моя остановка следующая. Я покину эту маленькую романтику, выйду в большую ночную тишину. Оставлю водителя здесь одного и пойду своей дорогой. Я не знаю его имени, и я наверняка не запомню, как он выглядит, но я точно запомню то, как мы делили с ним на пару маленькую тишину в трамвае, наполненную ночной романтикой, гулом шестеренок и скрипом старых сидений.       Трамвай едет, слегка покачиваясь, колесики трутся о железные рельсы, уставший водитель едва подавляет зевок. В окне мелькают темные переулки, раскрашенные яркими и разноцветными неоновыми вывесками магазинов и мягким, приглушенным светом фонарей. Трамвай оставляет меня позади, а я смотрю ему в след и улыбаюсь чему-то, сам не знаю чему. Ночь удушливого июля подходила к концу, а впереди у меня целая жизнь.