Видеть с закрытыми глазами

      Тишина. Напряжённая, душащая своими щупальцами, лишь шорох перелистывающих страниц сотрясает её, но только не для него. В комнате тепло, а по телу проходит мелкая дрожь. Ничего не чувствует, не слышит. Пустым взглядом ведёт по тексту, даже не пытаясь вникнуть в суть написанного, машинально листая страницу за страницей. Монотонность действий помогает отвлечься, и это главное. Не думать о прошлом. Не думать о предстоящем. Не вспоминать и не строить ложных надежд. Судорожный выдох, опустошающий болезненно сжавшиеся лёгкие, и ставшая привычной судорога в ладонях. Книга выпадает из ослабевших рук, с глухим ударом твёрдая обложка ударяется об пол, но он и на это не обращает внимания. Перед глазами ничего, внутри ничего. В голове слышится фантомный голос, низкий, хриплый, на грани рыка. Рывок, секунда и горячие мозолистые пальцы до боли, до синяков сжимают запястья, а щёку опаляет жар удара.              Он чувствует этот металлический, ржавый, тошнотворный запах забивающийся в нос.              Юджи вздрагивает, трясёт головой, сгоняя нахлынувшие воспоминания. Не думать, вдох и выдох, ещё раз и ещё, до блаженной пустоты в мыслях. Вниз по виску стекает одинокая капля холодного пота, сердце рвётся из оков рёбер, стремится проломить грудную клетку. В голове мелькает дурной вопрос: а могут ли люди прожить без сердца? Он отвечает своим мыслям. Могут, вместо него — раскалённый уголь, что жаром своим гонит под кожей потоки лавы. Руки этого человека всегда горячие, а каждое касание болью ожогов остаётся. Рёмен Сукуна — это пламя, сжигающее всё на своём пути, не знающее пощады и жалости. Сукуна это само пламя преисподней, но Юджи холодно рядом с ним. Больно рядом с ним.              — …и это только начало дня! — точно, он и забыл, что находится в своей дорогой камере не один. Присутствие Махито не ощущается, а его громогласные речи давно стали заменять собой белый шум. Всё лучше, чем Урауме с её прожигающим взглядом. Он осоловело моргает, невпопад выдавливая из себя слабую тень улыбки в ответ на восклицание. Тянется за выпавшей книгой под внимательным взглядом. — Ты резко побледнел. Всё хорошо?              — Всё хорошо, — пожимает Юджи плечами, спуская ноги с края постели, садясь. С ним всё хорошо, он просто день за днём истекает кровью, умирая ночами и возрождаясь каждое утро. — Умоляю, не зови её. Не стоит. Но за открытое окно я буду благодарен.              Махито мнётся, не решаясь.              — Если ты заболеешь, он меня на лоскуты порвёт. Ты что же, даже скучать по мне не будешь?              И голубые глаза его вмиг становятся такими несчастными, такими преданными. Бледного голубого оттенка, совсем не такие, как…              — Не волнуйся. Клянусь, буду горько плакать, ты можешь отправляться на тот свет спокойно, — как же давно он искренне не смеялся. Звонко, прикрыв широкую улыбку рукавом худи. В ответ обиженное ворчание, но всё же Махито тянется к оконной ручке, чуть приоткрывая, впуская свежий прохладный воздух. С широкого подоконника он вынужденно пересаживается на пуф в изножье кровати. Пневмония ему не улыбается, его босс и мёртвым заставит работать.              — Вы злой, господин Итадори, — мужчина осторожен в подборе слов, и за это Юджи ему благодарен. Не напоминает лишний раз, игнорирует блеск золота на безымянном. Юджи хмыкает, потягиваясь, разминая поясницу. — Но я тебя прощаю за эти твои миленькие щёчки.              Юджи в игривом жесте склоняет голову к плечу, обнажая и демонстрируя изгиб шеи и изображая таким образом подчинение, смирение перед силой другого. Махито смущённо кашляет в сторону, взгляд свой отводит. Таким свободным, открытым мальчишка бывает редко, а уж с его боссом и вовсе никогда, Махито уверен. Мальчишка? Он одёргивает сам себя. Юджи уже взрослый юноша, ему бы радоваться своей удаче, а не прятаться в своём горе, кутаясь в него с головой. Он так отличается от всех прочих, и именно это отличие и погубило его. Махито был свидетелем их встречи. Среди той чёрно-белой толпы, мальчишка в светлых джинсах и вызывающе голубой рубашке не мог не остаться без внимания. Слишком ярко сияли его глаза, слишком яркой была его улыбка. И какими же громкими были его крики, какими горькими были слёзы.              В открытое окно задувает снег. Не слушая возобновившуюся болтовню, босыми ногами Юджи подходит к нему, полностью распахивая одну створку. Красиво. Спокойно. Локтями он облокачивается о подоконник, взглядом сверху вниз провожая пушистые перья, ночное небо стряхнуло с себя. Он перестал любить зиму, снег. За какие-то секунды эта белизна способна окраситься алым. Вдох и выдох, ещё раз и ещё. Монотонность действий и пустота в голове. Кованные ворота медленно, словно нехотя распахиваются, впуская внутрь машину. Юджи напрягается, низ живота неприятно скручивает. Машина неспеша двигается с места, заезжая во внутренний двор, ворота за ней закрываются. Его клетка закрывается, а он бессилен что-либо с этим сделать. Останавливается. Человек внутри не ждёт, пока водитель покинет своё место, обойдёт и откроет ему дверцу. Тёплое пальто его небрежно накинуто на плечи, в одной руке зажаты перчатки, пальцы второй сжимаю сигарету. Юджи чуть кривится, уже ощущая этот горький запах на себе. Господин Рёмен не торопится, докуривая в спокойном темпе, о чём-то переговариваясь с подошедшими своими людьми, Юджи слышит голоса, но не может разобрать ни слова. Помутневшим взглядом он смотрит лишь на одного человека, того, в чьих руках догорает сигарета. Сукуна стряхивает мокрый снег с волос, запрокидывая голову. Увидел. Его губы растягиваются в усмешке, глаз больше не сводит, хоть и не прекращает разговор. Жаждет, предвкушает, Юджи почти физически чувствует это. По позвоночнику точно разряд тока пускают, так его трясёт. Не от страха, от омерзения. В ушах гул крови перекрывает окрик Махито за спиной, тот подходит непозволительно близко, что-то щебеча и мягко обнимая за плечи, уводя от окна. Перед глазами красная пелена, голова идёт кругом, а во рту кислый привкус. Его мутит. Ему плохо. Он снова оказывается на коленях, ткань штанов мокрая от снега и чего-то алого, тёплого. Это что-то липкое, оно стекает по рукам. Слишком много красного цвета.              Махито паникует. Сукуна явно не будет в восторге от подобного состояния своего омеги, а кто окажется виноват? Конечно же тот, кто должен был за ним присматривать. И не объяснить, что до его возвращения Юджи был вполне нормален. Действовать надо быстро, но аккуратно. Он опускается на корточки у его ног, слабо похлопывает по румяным от поцелуев холодного ветра щекам и не прекращает звать по имени. Медленно, но это приносит результат. Взгляд омеги ловит фокус, становится осмысленным. Тело уже не норовит упасть, спина крепнет. Махито с шумом выдыхает, плюхаясь на пол.              — С омегами одни только проблемы, — беззлобно ворчит он себе под нос, косясь на сидящего перед ним. Юджи словно уменьшился в своих размерах, сгорбленная спина и втянутая в плечи шея с опущенной головой.              — Всё в порядке, прости, — острыми крючьями тянет из горла слова, ножницами вырезая на побледневших губах улыбку. — Голова закружилась. Наверное, ты был прав, не стоило открывать окно.              Махито далеко не так глуп, как кажется, наблюдая со стороны за всем и понимая. Но он зеркалит улыбку, натягивая на лицо маску беззаботности. Юджи не нужны слова утешения, они только вскроют незажившие раны. Он отмахивается, всем своим видом выражая комичное возмущение.              — Ты точно смерти моей хочешь, господин Итадори, — хочет, но не его, и Махито сам это понимает, каждый раз читает это желание в глазах. — Он же псих, в курсе? Придёт, а тут ты весь такой не в себе. Думаешь, он по голове меня погладит и скажет: «Молодец, Махито, ты так ответственно подходишь к поставленной перед тобой задаче! Держи тебе пулю промеж глаз!»? — говоря, он забавно искажает голос, понижая тон, хрипя, как несмазанные дверные петли при каждом слове. Отошедший, Юджи не может сдержать благодарной улыбки. Махито с облегчением выдыхает, а смерть за его плечом разочарованно зачехляет лезвие косы. Не сегодня, но она подождёт.              У Юджи красивые глаза, даже он не может отрицать. Необычного медного оттенка, меняющегося в зависимости от освещения и его эмоционального состояния. Сейчас же цвет их тусклый, невзрачный.              — Тебе обязательно уходить? — Юджи страшно, он не хочет оставаться наедине со своими мыслями. Своими воспоминаниями. Тёплая влага всё ещё ощущается стекающей меж пальцев, пропитывая собой рукава. Слишком много красного. Ладони давят на грудь в бесполезной попытке остановить, зажать кровотечение. К горлу подступает тошнота, в животе продолжает болезненно тянуть. Махито вновь напрягается, поднимается и крепко, ломая слабое сопротивление, обнимает его. Юджи прячет лицо в жёсткой ткани его пиджака. Ткань отдаёт слабым ароматом парфюма и сигарет. Более мягких, не таких, что курит Сукуна. Махито нервно сглатывает. Омега в его руках в этот момент ощущается ребёнком, что ищет у своего родителя защиты и поддержки. Невольно в памяти всплывает образ. Копна тёмных волос, постоянно спадающая на юное, симпатичное лицо молодого омеги, его худощавая фигура, нижняя губа, припухшая от частых прикусываний. Его привычка, которая так нравится Махито. Совсем скоро, через каких-то пару часов он сделает ему подарок, на который тот не сможет ответить отказом. А Юджи, этот мальчишка, раз за разом кричал своё звонкое «нет!» в лицо Сукуны, бился, не кичился умолять о помощи его людей. Именно Махито был тем, кто оттаскивал его, упирающегося, от тела. Слишком много красного тогда было на снегу.              Они провели вместе ещё какое-то время, Сукуна, вопреки ожиданиям, не торопился навестить супруга в их спальне. Махито не удержал язык за зубами, делясь радостной новостью о предстоящей помолвке. Как ни старался, но Юджи не мог представить себе этого человека на фоне семейной жизни, картина выходила до смешного абсурдной. Да, ему любопытно взглянуть на выбранное кольцо, скриншот которого тот сохранил в галерее. Да, оно очень красивое и обязательно покорит его избранника. Нет, оно ни в коем случае не выглядит дёшево, наоборот, и не стоит менять его на другое. А ещё Юджи было бы интересно познакомиться с тем, кто смог приструнить этого неуёмного мужчину. Смеясь, Махито пообещал обязательно их познакомить.              — Вы обязательно найдёте общий язык. Только, молю, не в прямом смысле. Вместе и в жизни, и после смерти, но не хочется ускорять время, — Махито осекается, краем глаза улавливая движение. Отточенные инстинкты не улавливают опасности, но каждая мышца в его теле напрягается. Юджи выпутывается из его рук с неохотой. — Чего тебе, моль?              Юджи знаком этот тон. Брезгливый, высокомерный. Так он обращается только к одному человеку в этом проклятом всеми богами доме.              — Господин Сукуна требует тебя, — не ждёт, этот человек не привык ждать. Юджи и не смотрит в её сторону, бросая взгляд на окно. Снег так и падает, водой оставаясь на подоконнике. — Плохо выглядишь, Юджи. Ему это не понравится.              — А мне хоть когда-нибудь было дело до того, что ему нравится или нет? — в голосе слышна сталь, Махито на подобное заявление одобрительно усмехается.              — Твой муж делает для тебя всё невозможное, а тебе всё не то. Удивительно, что с таким отношением ты всё ещё жив. Ты не стоил его жизни и последующих проблем. Эгоистичная, неблагодарная дрянь.              — Соблюдай границы, Урауме, — он не позволяет Махито вмешаться, поднимая руку и жестом останавливая готовый изрыгнуться поток бранной речи. — Я второй хозяин этого дома после своего мужа. Я по рождению выше тебя, младший своей фамилии. Не смей обращаться ко мне, как к равному. Ты поняла меня? — девушка поджимает губы в тонкую прямую линию. Ладони её сжимаются в кулаки. — Отвечай мне.              — Да, господин, — говорит, а каждое слово истекает ядом. Не говорит, плюёт. — Прошу прощения. Второй господин Рёмен.              Юджи готов напасть, Махито по взгляду его видит.              — Ну всё, всё. Я тебя услышал и уже со всех ног бегу, нет, лечу. Иди уже отсюда, все цветы сдохнут от твоей рожи, — подходит ближе, подталкивая девушку в спину. Словно муху отгоняет, отмахивается. Показывает на прощание большой палец, подмигивает и скрывается за закрытой дверью. Юджи ещё долго слышит его стенания и возмущения, доносившиеся из верениц коридоров. Махито не сторонник тишины и покоя.              Оставшись в одиночестве, Юджи может свободно выдохнуть, откидываясь назад. Матрас прогибается, пружинит под его весом. Низ живота всё тянет болью, он ложится на бок, подтягивая колени к груди и обнимая себя за плечи, сминая в пальцах и без того мятую ткань рукавов. Потряхивает, но всё хорошо. Так легко сейчас представить себя в другом месте, не здесь. Прочь от этого дома, туда, где никто не найдёт. Закрывать глаза страшно. Картины безрадостного будущего сменяются одна за другой, и от этого боль, что не заглушить таблетками, только усиливается. Что-то копошится, ворочается внутри, там, под черепной коробкой, скребётся коготками. Ему плохо, но всё хорошо.              Шум накатывающих волн успокаивает, вода, согретая солнцем, ласкает обнажённые стопы, накатывает выше, задевая край закатанных выше колен штанов. Перед глазами его лазурные воды. Граница с небом на горизонте столь размыта, а ощущение бесконечности столь завораживающее что дыхание перехватывает от восторга. Юджи довольно жмурится, подставляя лицо под тёплые лучи полуденного солнца. Слух улавливает движение. Он слышит мягкие шаги по кромке воды, узнаёт идущего по походке. Расслабленной и вместе с тем твёрдой. Ближе и ближе с каждым шагом. Человек не пытается скрыться, но и не обозначает себя.              — Здесь волшебно, — Юджи оборачивается, смотря на подошедшего мужчину из-под козырька ладони. Тот горой нависает со спины, руки спрятаны в карманах брюк карго, что подвёрнуты немногим выше лодыжек. Юджи окидывает его фигуру взглядом. Всё ещё смущается, но глаз своих не отводит. Распахнутая рубашка и не стремится скрыть сильную, широкую грудь, твёрдый пресс и узкую талию. Мужчине нечего стыдиться или скрывать, он никогда и не знал подобных слов, юный омега уверен. В горле пересыхает. Юджи тянется к нему, ладонью ощущая жар чужого тела, его силу, как напрягаются мышцы под кожей. Он только мой, мурлычет голос внутри, пока он подставляет румяную от смущения щёку под касание губ. Всё ещё осторожное, мягкое. Длинные, красивые пальцы ведут по вмиг пересохшим губам, вдоль высоких скул, пока не зарываются в волосы, ероша пышные пряди. Улыбается, даже сквозь тёмные стёкла очков Юджи может увидеть блеск в его глазах. Океан. Своим красивым, необычным цветом они сравнимы только с ним, как и его характер подобен ему. То бушующий, то спокойный, утягивающий в свои глубины.              — Сатору, — одними губами, но его слышат. Опускается на тёплый песок, прижимает к своей груди, голову устроив на плече. Юджи не может сдержать смешок, светлые пряди щекочут чувствительную кожу шеи, хранящую его отметины. Нет смысла скрывать их. Старший брат не увидит, до прочих нет дела. — Я бы хотел остаться здесь, с тобой.              — А без меня я тебе не разрешаю, — мурашки по коже и снова кровь приливает к щекам. Смеясь, мужчина оставляет за ухом короткий поцелуй, но и этого хватает, чтобы омега в его руках закусил губу, сдерживаясь. Игнорировать выходки Сатору Годжо — плохая, наихудшая идея, сам он не в состоянии видеть границы дозволенного, а потому распаляется только сильнее. Зубы прикусывают чувствительную плоть ровно там, где под кожей бьётся пульс. Невыносимо жарко, невыносимо хорошо. Сатору жмурится довольным котом, смакуя вкус омеги на языке. Его омеги. Аромат его кожи сейчас не смешан с парфюмом, он чист и раскрывается с каждой манипуляцией только больше. Сатору глубоко вдыхает, заполняя им лёгкие. Это нечто едва ощутимое, с чуть горькими нотками, что так подходит Юджи.              Время теряет свою значимость, растворяясь в бесконечности вод. Здесь и сейчас есть только двое. Большая ладонь ложится на поджатый от прикосновения живот, круговыми движениями поглаживает сквозь кофту. Что-то не так. Юджи хмурится, не понимая. В нос ударяет запах сигарет, но Сатору никогда не курил. Прикосновения Сатору никогда не взывали неприязнь, непреодолимое желание ногтями соскрести с себя кожу. Дыхание сбивается, он кашляет, задыхаясь. Рывком открывает глаза и жмурится от яркости искусственного света. По какой-то причине на щеках и губах солёная влага. То был не сон. Воспоминание. Их последнее лето.              — Тебе приснился плохой сон, — Юджи всхлипывает, рукавом стирая соль со своих щёк, губ. Стирает улыбку. Он не будет реагировать на его слова, пусть думает, что хочет. — Посмотри на меня.              Сукуна оказывается ближе, чем думал вырванный из сновидений омега. Сидит на краю кровати, снисходительно глядя. Как родитель на своего нашкодившего ребёнка. Родитель. Юджи сглатывает сухой ком. Сукуна протягивает руку, раскрытой ладонью поглаживая его бедро, успокаивая, а Юджи дрожь не может контролировать, что вызывает это простое касание даже сквозь плотную ткань джинс. Поглаживания медленные, осторожные, но всё же не те.              — Посмотри на меня, — третьего раза не будет. Будет боль от зажатых в кулаке волос, но, зная это, омега поворачиваться лицом к мужу не спешит. Сукуна громко выдыхает, в голосе сквозит раздражение. — Хорошо. Ладно! Ничего не имею против твоей тихой компании.              Они сидят молча, смотря один в сторону, а второй на сгорбленную фигуру. И увиденное не доставляет альфе радости, он хмурится тому, как выглядит его юный супруг, которого толком и не получалось увидеть в последнее время. Слишком много дел требовали его непосредственного присутствия. Залёгшие под глазами тени почти чёрные, глаза усталые, воспалённые, в правом глазу сеть от лопнувших сосудов. Махито упоминал, что тому не здоровиться, но умолчал, что настолько. Он зажимает ткань джинс на бедре, привлекая к себе внимание, и достаёт из глубин кармана обитый чёрным бархатом небольшой футляр, открывая. На подушечке эксклюзивная работа, потрачена баснословная сумма, и всё ради него. Юджи долго смотрит на молчаливо врученное кольцо. Жёлтый металл и переливающийся всеми оттенками алого в свете рубин, кроткий блеск бриллиантов. По руке проходит дрожь. Он закрывает крышку с тихим щелчком. Слишком много красного на его руках.              С губ Юджи срывается нервный смешок, больше похожий на всхлип.              — Спасибо, — сухо, дрожащим голосом. Футляр оказывается небрежно отброшен в складки смятого покрывала. Это совсем не то, чего ожидал Сукуна. Полнейшее безразличие. Он болен, напоминает себе Сукуна, усмиряя сжирающий изнутри него гнев, он не в себе, но несмотря на это мужчина крепко сжимает челюсти. Он чувствует, как жар сдерживаемого гнева заливает его лицо, струится под кожей огненной водой. И прежде, чем он успевает открыть рот, Юджи на выдохе произносит:              — У меня будет ребёнок, — приговор, вынесенный врачом каких-то несколько дней назад. От него же Юджи узнал, что у его ребёнка уже бьётся сердце, он даже его слышал. Быстрое и громкое сердцебиение его ребёнка. Согласился и на его первый снимок, что смятым так и остался лежать в кармане. Невероятными усилиями, но он смог убедить Махито, что поездка всего лишь плановый осмотр, контроль за здоровьем, которое начало ухудшаться. И ни слова о паре пластиковых полосок, все как один с положительным тестом, что завёрнуты в бумагу и покоятся на дне мусорного ведра.              Господин Рёмен замирает. До него не сразу доходит смысл сказанного. Юджи смотрит всё так же равнодушно и как-то сквозь него. Что за ребёнок, о чём речь? Племянник? Сердце бьётся в груди всё быстрее, разгоняя поток кровь смешанный с адреналином. Не в силах усидеть на месте, он встаёт, мечется по комнате зверем. Из груди рвётся безумный смех, Сукуна громко, хрипло хохочет, пятернёй ероша волосы на затылке, сжимая до боли жёсткие пряди в попытке привести мысли в порядок. Он никогда не задумывался о подобном, не высчитывал как одержимый циклы, не насиловал юного супруга днями и ночами в попытках зачатия, полагаясь на волю случая. Случай выпал аккурат под Рождество.              — Ты умеешь делать подарки, — отсмеявшись, всё же говорит Сукуна, аплодируя. Омега на кровати напряжён, смотрит своими большими глазами внимательно, а рука нет-нет, да тянется к прикроватной тумбе. К пустой вазе. Сукуна обязательно наполнит её цветами, самыми красивыми цветами достойными его мужа.              Он опускается на пол подле кровати, своими большими мозолистыми ладонями со всей осторожностью обхватывает чужую руку. Проводит по тонкой коже запястья большим пальцем, лаская, а затем подносит его к губам, целуя. Он не будет выражать свою благодарность и радость словами, всё это пустое, недостойное.              — Если ты ещё никому не сообщил, объявим об этом на Рождественском ужине у твоей семьи.              — Только папа, — Сукуна недовольно цокает. Он должен был быть первым, кто узнал бы о столь важной новости, а не лис Кэндзяку. — Мне нужно было с кем-то поделиться, поговорить. Я позвонил ему сразу, как вернулся.              — Успокойся, я не злюсь. Понимаю, — очередное касание сухих с вкусом горького дыма губ к коже, там, где под кожей переплетение синеватых нитей вен. Сукуна глубоко вдыхает в себя запах его кожи. Невозможно надышаться, зависимость им неизлечима. А на месте касаний кожа рвётся с треском, кровь вытекает толчками на смятые покрывала. Сукуна отрывает куски плоти с костей, осознанно причиняя боль, пусть даже и не физически. Юджи сильный, очень сильный, но рядом с этим мужчиной он не сильнее новорождённого котёнка. — Весь мир к твоим ногам брошу по одному твоему слову.              — Мне ничего не нужно, — Юджи ощетинивается, пытается вырваться из обманчиво нежных рук, но встречает сопротивление. Сильные пальцы в тот же миг до боли, до отметин сжимают запястье. — Отпусти.              Меня.              Сукуна скалится, глядя в потемневшие глаза. Каждый раз тщетно ищет в них любовь, то тепло, с которым Юджи смотрел на него. Но в них ничего кроме холодного безразличия. Тяжёлый взгляд опускается ниже, цепляется за искушенные губы, вкус которых невозможно забыть, ведёт ниже, пером проводя по шеи, на которой не хватает его отметин, ниже и останавливается на животе. Юджи под его взглядом не по себе, рукой инстинктивно прикрывается. Защищает.              — Я ничего плохого не сделаю, — не дождавшись реакции, спешно уточняет. — Ни тебе, ни своему ребёнку.              Он мой, рвётся из груди звериный рык и стучит в висках, но всё же убирает руку, задирая бесформенное, на размер больше худи, обнажая живот. Подтянутый, скоро он станет округлым, кожа на нём натянется, станет мягче. Впервые Сукуна дрогнул. Уже сейчас там формируется новая жизнь. Впервые он не отнял её, а создал новую. Волнующе, невероятно трудно поверить.              — У него уже бьётся сердце, — с нежностью произносит Юджи, а у Сукуны дыхание перехватывает от того, с каким трепетом сказаны эти слова. С какой любовью к ещё нерождённому человеку.              Юджи вздрагивает от прикосновения к животу. Грубая ладонь поглаживает, на коже оставляя ядовитый запах сигарет. Возвращается тошнота, во рту пересыхает. Себе клянётся что не позволит замарать этому человеку своё дитя, не позволит извратить невинную душу. Слишком много красного вокруг него.              Вдох, выдох. Вдох и выдох, снова и снова.              Время пролетит стремительно, надо начинать готовить дом к появлению в нём маленького господина Рёмена уже сейчас. Сукуна довольно улыбается своим мыслям, ни на дюйм не отстраняя ладонь и не переставая поглаживать. Первые несколько месяцев спать младенец будет в их комнате, Сукуна лично купит и своими руками соберёт для него колыбель. Игрушки нужны будут сразу или позднее? Какие? Мысленно он ставит отметку расспросить Кэндзяку о таких вещах и ещё о многих мелочах касательно воспитания и развития. О, хитрец будет рад новости, сомнений нет. Связь двух семей отныне нерушима. Если раньше он, да и сам Сукуна ждали очередного побега, любой дурости, что взбредёт в светлую голову младшего сына семьи Итадори, то отныне можно выдохнуть. Юджи будет связан по рукам и ногам не верёвкой — цепями. Сукуна касается мимолётным поцелуем ярко выраженных скул, звонко чмокает кончик носа, улыбаясь, когда Юджи начинает ёрзать и жмуриться, стараясь увернуться от любого прикосновения к себе. Одёргивает край худи, что-то говорит и остаётся неуслышанным. Выглядит он при этом настолько невинно и в то же время соблазнительно, что сдерживать себя нет ни сил, ни желания. Рывком он укладывает вскрикнувшего юношу на смятые покрывала, нависая сверху, переплетая их пальцы. Обжигающе горячие и холодные, подобно зимнему солнцу. Невозможно оторвать взгляда от этих румяных щёк, от этих чуть прищуренных глаз, от заманчиво приоткрытых губ, которые так ярко будут гореть от поцелуев-укусов. В глазах альфы желание, он едва ли не рычит от голода, а сопротивление всё больше распаляет аппетит. Он целует сразу глубоко, болезненно, одной рукой поддерживая под голову, пальцами второй же удерживая за подбородок, не позволяя отвернуться. Он сам выгибается навстречу, старается прижаться как можно ближе, на подбородке оставляя отметины от ногтей, так сильно сопротивление омеги под ним. Юджи стонет в поцелуй, пытается разорвать контакт, но всё тщетно. Альфа кусает мягкую кожу, всасывает выступившую кровь вперемешку с чужой слюной, коленом вклиниваясь между ног, не давая свести их.              — Не надо, стой, — сипит Юджи, стоит ему получить свободу. Опухшими губами ловит такой необходимый воздух, пытаясь отдышаться. Сукуна в ответ молчит, прижимается к его лбу своим и вбирает в себя его дыхание, — остановись.              — Почему? — интересуется он. Воздух в комнате раскалён, вниз по виску стекает капля пота. — Врач запретил?              Юджи качает головой.              — Назови мне хотя бы одну причину, — тёплое дыхание опаляет ушную раковину. Не говорит, рычит, получая в ответ молчание. Острой бритвой на его губах мелькает оскал. Юноша под ним замирает, но не расслабляется. Сукуна выпускает из жёсткой хватки его подбородок, опуская раскрытую ладонь на бедро, поглаживая. — Если ты боишься, то зря. Я не наврежу, — поцелуй, нежнее первого, дикого. Печать, скрепляющая обещание.              Первобытный крик ломает грудную клетку, вспарывает изнутри горло. Он кричит, но крик этот беззвучен. Рёмен Сукуна из тех, кто хотел и мог обладать, кто всегда и любыми способами получал желаемое. Вот и сейчас он настойчиво тянул вверх плотную ткань светлого худи, обнажая потрясающее, такое желанное тело. Юджи нельзя было назвать хрупким или тонким, Кэндзяку позаботился о том, чтобы младший сын-омега мог постоять за себя. Гибкий, крепкий и в то же время изящный и пластичный в каждом своём движении. И принадлежит ему одному. Раз за разом Сукуна касается кожи губами, словно художник холста кистью, рисуя восхитительные узоры своей чёрной, губительной любовью. Он водит языком по ключицам, спускается к груди, теряя над собой контроль. Лёгкий, ненавязчивый аромат податливого тела кружит голову, и альфа с силой прикусывает чувствительный сосок, наслаждаясь громким стоном. Он снова возвращается к покусанным губам, затягивая, словно на дно, в поцелуй. Юджи остаётся только стонать и ёрзать по сбитой постели, цепляясь длинными пальцами за лацканы расстёгнутого пиджака. Глаза крепко закрыты, разум его не здесь, не с ним. Он слышит знакомый смех откуда-то издалека, тянется к нему. Как же он скучает, тоскует без него! А тело кровью истекает, пропитывая собой всё, тёплыми ручьями стекает с ласкающих пальцев, пачкая собой чужое лицо. Но мучителю всё мало, напиться ею не может. Сукуна хочет его сердце в своих руках и не успокоится, пока не получит. Вот только он живьём вырвал его из груди, ошмётком оставив валяться на холодном снегу.              Сукуна нетерпелив. Ему не терпится перейти к чему-то большему, поэтому он нагло опускает ладонь между ног юноши, сжимая его пах в грубой ласке. Он шумно выдыхает сквозь плотно сжатые зубы и принимается стягивать с омеги штаны, осторожно избавляет от кофты. Сам же он срывал с себя одежду, не беспокоясь о сохранности брендовых вещей, чертыхаясь себе под нос, спеша. Глаза Юджи закрыты, но Сукуне другого и не нужно. Он не хочет видеть в его глазах непролитые слёзы, он не хочет видеть в них ненависть к себе. Равно, как и сам Юджи не желает видеть его. Плевать. Сукуна тянет безвольную его руку к себе, проводя той по своему животу с четко проступающими кубиками пресса, лаская себя. Он заживо сгорал от желания, мечтал обладать этим человеком, что марионеткой раскинулся под ним и которой управлял он. Юный омега не сдерживает стон, но не от ощущения крепких мышц под своей ладонью. Ему больно. Невыносимая боль в области сердца.              Намеренно, Сукана болезненно прихватывает мягкую кожу на изгибе шеи, вонзая зубы в плоть. Юджи бьётся пойманной птицей, которой ломают крылья, просит прекратить. Тщетно. Альфа слизывает тёплые капли, перекатывает на языке, смакуя вкус и опускается к выступающим ключицам, не стесняясь оставлять яркие засосы. Его потряхивает от желания всё тело омеги отметить — пусть все знают и помнят, кому оно принадлежит. Стоны наполняют комнату, Юджи мечется, прижатый тяжестью чужого тела, ногтями впиваясь в крепкие предплечья. За закрытыми веками он видит иной образ, тот, что до мельчайших деталей навсегда запечатлён в памяти. Так проще, так легче. Он хнычет, шёпотом с пересохших губ срываются мольбы о ласке. Его подбрасывает на месте, стоит мужчине втянуть бусину соска, посасывая. В голове туман, реальность неотличима от наваждения.              — Осторожно, — хрипит, стоит мужчине пальцы поднести к его рту, водя ими по губам и медленно вводя фаланги в рот, подушечками касаясь языка.              — Осторожно, но тебе нужно оставить побольше слюны, — эгоистичное желание накрывает с головой. Это необязательно, омега и без того мокрый, но отказать себе в удовольствии мужчина не в силах. Рваным движением он смахивает упавшую прядь на раскрасневшееся лицо свободной рукой, тяжело дыша, порыкивая, точно хищник. Нетерпеливо, с хрипотцой. Юджи послушно открывает рот, сглатывая и начиная обсасывать пальцы, глухо причмокивая, тщательно вылизывая каждый. Воздух вокруг них раскалён до предела. Опухшие губы смыкаются вокруг фаланг, он не просто бездумно обсасывает, смачивая слюной — он имитирует минет. Ещё немного и Юджи выпускает те изо рта, с одного из двух пальцев тянется тонкая нить слюны.              Слишком откровенная в своём безумии картина.              Сукуна заворожён, с восхищением в потемневших глазах смотрит на него, такого отзывчивого, разморённого. Неспеша он стягивает бельё вниз по его бёдрам, и, скомкав, отбрасывает в сторону. Красив, как же его супруг красив. Тёмные ресницы трепещут, тени отбрасывая на алые щёки. Юджи льнёт к нему всем телом, шепча что-то неразборчивое покусанными губами, а потом прогибается в спине, словно демонстрируя себя, словно предлагая. А Сукуна слишком слаб, чтобы отказаться. С нечеловеческим рыком он припадает к и без того истерзанной шее в том месте, где под кожей судорожно бьётся артерия, с силой сжимая в ладони мягкие пряди волос. Юджи хмурится, шипит, трепыхается в сильных руках подобно пойманной в паутину бабочке, только запутываясь больше. Знакомый голос шёпотом извинятся, с озорным смешком прихватывая мочку. Дурак, какой же он дурак. Такой, каким был.              Раскрытая ладонь уже лежала на его животе, с каждой секундой грозясь спуститься ниже. Поглаживала, успокаивая. Ни за что не навредит. Юджи задыхался, разгорячённый воздух обжигал лёгкие, а член болезненно ныл, требуя разрядки, но альфа, словно издеваясь, не давал желаемого. Голос его срывался, с головой выдавая его совершенно невменяемое состояние, беззвучно произнося заветное имя.              Юджи не в себе, Сукуна в полной мере осознаёт это. Но пока это тело и эти стоны принадлежат ему, он согласен мириться. Он сжимает зубы сильнее, зная, что причиняет боль, но боль эта одна на двоих. По тому, чего не вернуть, по тому, чего никогда всецело не будет принадлежать.              Сукуна, словно издеваясь, в очередной раз проводит ладонью по его телу, а потом скользит пальцами между влажных от смазки ягодиц, склоняясь к изгибу шеи со свежими отметинами на ней, глубоко дыша. Запах этого тела кружит голову, а каждый вдох вбирает в себя парам опиума. Смоченный слюной палец осторожно надавливает на тесное колечко мышц, а потом, преодолев сопротивление, скользит внутрь. Осторожно, не торопясь. Все движения были слишком медленными, Сукуна не привык себя сдерживать или ограничивать, но что-то на подкорке мозга вынуждает действовать с неприсущей ему осторожностью. Сложно, Сукуна гонит от себя внезапное осознание, но он боится. Боится навредить млеющему на постели омеге, не сдержаться и навредить их ребёнку.              Второй палец входит более плавно, по костяшкам капля за каплей стекает выделяемая возбуждением естественная смазка. Тёплая, вязкая, плотная субстанция, альфа помнил её вкус и от одного только воспоминания рот наполнялся слюной. Каждое его движение внутри слишком медленно, слишком размеренно, а Юджи, как заведённая игрушка, всё твердил «пожалуйста, пожалуйста», охрипшим от стонов и сухости в горле голосом. Вместе с третьим пальцем увеличилась и скорость проникновения, и Сукуна предвкушал, что будет с юношей под ним потом, если сейчас он трахал его пальцами до потери рассудка. С протяжным стоном ему пришлось прикрыть веки, чтобы не видеть, как тот облизывает свои губы, как закусывает их от такого наслаждения при каждом движении. С каждым толчком пальцы касались заветного, надавливая, отчего на ногах поджимались пальцы, а голос пропадал от постоянных стонов. Очередное движение заставило омегу откинуть голову назад и хрипло закричать, содрогаясь всем телом от такого желанного оргазма. Губы мужчины растянулись в довольной улыбке. Он и подумать не мог, что Юджи сможет кончить от одних пальцев, без других прикосновений. Тот всё ещё содрогался в блаженной неге, когда Сукуна закинул крепкие ноги на свои плечи и без труда, на одном жарком выдохе вошёл в подготовленное для себя тело. Первые поступательные движения неспешны, осторожны, как когда внутри было только два пальца. Большая плоть растягивала омегу до чувства жжения, сильные руки сжимали его бёдра, а внутри разгорались угли. Поза была неудачной, поясница ныла, Юджи почти не чувствовал пальцы ног, но раз за разом подавался навстречу, принимая в себя член альфы до основания, прикусывая губы и втягивая при особо глубоком толчке щёки, кусая изнутри. Звонок телефона остался проигнорированным. Сукуна вышел из него резко и быстро, оставляя ощущение пустоты после себя, и перевернул на живот, помогая встать на колени и прогнуться в спине.       Что-то было не так. Наваждение испарялось, таяло дымкой, несмотря на немые мольбы. Юджи протягивает руки, но кончики пальцев задевают одну лишь пустоту. «Не уходи!», кричит он, падая на колени. Не снова. Сатору молча наблюдает, а глаза его по-прежнему смотрят с былой нежностью, чуть прищурившись. Юджи старается, но не может дотянуться, коснуться его. И тогда Сатору тянется рукой навстречу, тёплые его пальцы касаются щеки. Юджи открывает глаза.              По щеке скатывается одинокая слеза. Руки его заведены за спину, запястья зажаты в болезненной хватке. Вдох, выдох, ещё и ещё. Все его ощущения сосредотачиваются на том, как мучительно медленно теперь входил в него член. Он мог почувствовать каждую оплетавшую ствол вену, слышал хлюпающий от смазки звук с движением. Хватка на руках ослабевает, но сил опираться на них нет. Юджи грудью падает на кровать, и большая рука тут же ложится на его живот, мягко поддерживая. Его тело в огне, он сгорает заживо прямо сейчас, в руках собственного мужа, который тяжело дышит ему в заднюю часть шеи, шепча что-то о том, насколько же он прекрасен. Сукуна оставлял на плечах его болезненные до вскриков укусы, из которых, Юджи мог поклясться, толчками вытекала кровь, алыми нитями паутины оплетая его тело. У него кружилась голова от духоты и боли, снова начало ломить поясницу. Это безумие, пытка, не знающая конца. С каждым толчком внутри его голос всё больше садился, горло саднило, а завязанный внутри узел готов был развязаться. Сукуна обхватил его член под налитой влажной головкой, сжимая, и резко провёл вниз по напряжённому стволу до основания. Юджи забился, закричал, забывая про открытое окно, плюя на то, что что под дверью наверняка топчется Урауме, ожидая хозяина, когда чужая ладонь повела ниже, сминая тяжёлые яички. Он сам подался навстречу, принимая альфу на всю длину, принимая его всего. И, когда изнутри его обожгло горячим семенем, он прогнулся в позвоночнике, ломая себя, спиной прижимаясь к влажной от пота груди. Омега кончал, зажмурив глаза и ненавидя глупое, охочее до удовольствия тело. Рёбра внутри схлопываются с оглушающим грохотом.              Крепкие руки не дают упасть, поддерживая и укладывая на бок, укутывая одеялом под подбородок. Юджи спешит зарыться лицом в пуховое, такое тяжёлое для него сейчас одеяло. Сукуна не задерживается в кровати лишней секунды, спешно поднимаясь, окидывая пол взглядом, отыскивая мобильный. Юджи не вслушивается в слова, разбирая какие-то отдельные фразы. Что-то о согласовании сроков, о том, что без предварительного осмотра первой партии предоплаты вторая сторона не получит. Сукуна ведёт разговор жёстко, подавляя явное несогласие человека по ту сторону.              — Кто звонил? — просто чтобы не молчать, ему нет дела до разговора, и Сукуна это прекрасно понимает.              — Если бы это было твоего ума дело, я бы сказал прямо и сам, — альфа всё ещё под напряжением, ни следа неги ни в голосе, ни во вновь напряжённых мышцах. Сейчас бы огрызнуться в ответ, вот только Юджи нет дела и до его грубости, его мысли заняты другим. Он буквально физически ощущает на себе взгляд голубых глаз, что прожигает плоть до костей. Страшно ступить в этот океан и захлебнуться его водами. Страшно увидеть на дне его глаз презрение.              — Не бери в голову, — Сукуна воспринимает молчание за незаслуженную обиду, откладывает телефон и ложится рядом поверх одеяла, обнимая. Немного погодя стоит закрыть окно, а пока что пусть ветер гоняет свежий воздух. — Ты что-нибудь чувствуешь?              Ко мне.              — Нет, — прежде чем край одеяла приподнимается, комната погружается во мрак. Юджи вздрагивает всем телом, как от разряда тока по венам, когда на поджавшийся живот ложится обжигающе горячая ладонь. — Тебя что, магнитом притягивает? Ты так вмятины на мне оставишь.              — Разве плохо, что я хочу быть ближе к сыну? — Сукуна усмехается, стоит слуху уловить тихий смех. Настолько тихий и лёгкий, что его можно спутать с щебетанием птиц в летнюю пору. Его значение очевидно. — Или дочери. Это не столь важно, как ваше общее здоровье.              Голова омеги ложится на равномерно вздымающуюся грудь мужчины, рука обвивает торс, кончиками пальцев бездумно очерчивая враз напрягшиеся мышцы. Сукуна готов котёнком замурчать, лишь бы время остановило свой ход. Травянистый аромат шампуня, исходивший от волос, забивает собой лёгкие, а незамысловатая ласка столь желанна, что что-то болезненно ёкает глубоко внутри слева.              — Ты можешь мне пообещать одну вещь? — очертания комнаты растворяются перед глазами, но виной тому не темнота. Жар тела рядом сменяется холодом, острые, словно лезвия наточенных ножей, края снежинок царапают лицо. По рукам струится вязкая теплота, и только низкий голос Сукуны удерживает крохи ясного сознания на плаву, не давая погрузиться с головой в преследующие кошмары.              — Всё, что захочешь.              — У нашего, — как же тяжело даётся такое простое, обыденное слово. В горле першит, мешает вставшее поперёк гортани стекло, — у нашего ребёнка всегда будет право выбора.              Сукуна молчит, поджимая губы в неудовлетворении. Понимает, о чём именно говорит и просит его Юджи.              У него не было этого выбора, Сукуна Рёмен ничего не оставил, разливая по снегу тёплую кровь.              Юджи не торопит с ответом, но удерживать сознание более-менее ясным становится всё труднее. Собственные дикие криком эхом отдаются в ушах, и от криков этих уже саднит горло. Умоляет остановиться, обещает и заверяет в возможном и невозможном. Оглушительный грохот выстрела перекрывает собой всё.              — Обещаю, — уверенно озвучивает своё решение мужчина, запечатывая своё слово поцелуем во взъерошенную макушку. Выцветшие пряди щекочут нос, оставляют на губах приятное покалывание. Всего одно слово, но сколько глубины в него вложено. Несмотря ни на что обещает быть рядом на жизненном пути, помогать встать, когда споткнётся о трудности, и не дать упасть. С таким отцом не придётся бояться, никто не посмеет тронуть. Ни его, ни Юджи, в чьё прерывистое дыхание он вслушивается в тишине спальни.              Алые капли драгоценными камнями утопают в снегу. Юджи упрямо держал голову мужчины на своих коленях, чувствуя, как пальцы руки вязнут в холодной уже крови пропитавшей рубашку, и нажимая на рану на груди, вдавливая так сильно, как только мог. Он пробовал разговаривать с ним, отвлекал своим глупым бессмысленным лепетом, но реакция с каждой минутой становилась слабее. Господин Рёмен смотрел на развернувшуюся перед ним картину равнодушно, ни одна эмоция на его лице не отражалась.              Юджи ни разу в жизни так отчаянно не молился, как в тот вечер. Разум всё понимал, а глупое сердце верило, надеялось. Выкарабкается, сможет. Горячие слёзы, падая, стекали по чужим щекам.              — Не плачь, — вместе со словами изо рта брызнула кровь, Сатору закашлялся, отхаркивая алые сгустки. Юджи, всхлипнул, усилил нажим. Кровь не останавливалась. — не надо.              — Молчи! — ещё один всхлип, на этот раз яростный, а в голосе такая горечь, что наблюдавшим за происходящим становится не по себе. Всем, кроме одного. Алая кровь просачивается сквозь пальцы, манжеты уже успели пропитаться ей. — Не трать силы. Смотри на меня, просто, чёрт возьми, смотри на меня!              Он вытирает влагу со своего лица, заместо оставляя алые разводы. Рука Сатору, лежащая на животе, дёргается, пальцы лихорадочно двигаются. Своей измазанной в крови ладонью Юджи перехватывает его, переплетая пальцы. На фоне его, тёплой от крови, ладонь мужчины ощущается куском льда. Сатору спокоен, лицо его безмятежно, а на посиневших, в потёках алого губах, вопреки всему, улыбка. Он в полной мере осознаёт своё положение, уже принял его и смирился.              — Прости меня, — Юджи в неверии качает головой, отказывается слушать. — Похоже, я буду вынужден тебя оставить.              Снег под ним меняет свой цвет. Слишком много красного.              Безутешные рыдания сотрясают мрачные, серые, ко всему равнодушные небеса. Юный омега, чьи руки и одежда испачканы кровью любимого человека, волком воет, умоляет помочь, сделать хоть что-нибудь! Но без команды дейстовать не рискнёт никто, страх слишком велик.              Господин Рёмен докуривает очередную и кидает окурок под ноги, затаптывая, кивком указывая своему человеку на сгорбленную фигуру.              Сатору Годжо умирает в одиночестве, паром с губ в последний раз слетает бесценное признание.