Суд

Голфри застала это ужасное событие в Неросиане, куда вынуждена была уехать ради дипломатических встреч. Естественно, она не могла лично проверять, что на душе у каждого его воина, и потому случившееся стало для нее такой же неожиданностью, как и для всех остальных. Несколько чудом спасшихся из Дрезена были приглашены на суд – те, кто был достаточно здоров и вменяем, чтобы описать произошедшее. И хотя их голоса дрожали, то и дело срываясь, а слова путались, Голфри ожидала узнать от них достаточно информации, чтобы вынести решение. Вместе с ними был приглашён Йоран – он сидел рядом с братом на скамье подсудимых, хоть и не имел никакого отношения к его действиям. Первым говорил Стонтон, говорил честно и без прикрас, рассказывая, что и почему он сделал, так что картина складывалась достаточно яркой. Дварф не пытался переложить всю вину на Минаго, но рассказывал очень подробно и детально – наверное, ему нужно было исповедоваться хоть кому-то, и его не волновало, что этим он подписывает себе смертный приговор. Поэтому королева ощущала все это. Видела этот томный силуэт у окна – как только эта тварь пробиралась в Дрезен. Чувствовала эти липкие, грязные прикосновения длинных пальцев, этот искусственный приятный запах, из-под которого пробивался запах мертвечины. Слышала этот воркующий голос, нашептывавший такие желанные слова. Ощущала всем нутром эту подлую, гнилую ложь. Стонтон тоже понимал истинную природу вещей, но в конце концов лилиту достучалась до его сердца. Растопила его обещаниями жизни без войны, спокойной и благополучной; раздразнила уверениями в неминуемой славе и доблести, какой и должен обладать победитель Мировой язвы; раздавила угрозами неминуемого падения Голариона, если только он, Стонтон, не возьмёт дело в свои руки. Опытная искусительница, Минаго с лёгкостью играла давным давно заученные ноты на струнах души дварфа, и в конце концов тот сдался. И тогда он взял Клинок доблести. Охрана не стала помехой – они попросту пошли с ним. Знамя Иомедай покинуло свое место, и город остался без защиты. Когда Голфри только услышала о причинах произошедшего и знала только общие черты, у нее сразу промелькнула мысль, что в отряде смертников оказалась и Яниэль. Лучшая подруга Стонтона, она была слишком недовольна политикой крестовых походов, на ее взгляд чересчур медленной и аккуратной. Вкупе с ее дерзостью и желанием как можно быстрее уничтожить демонов, это могло привести ее прямиком в загребущие лапы Минаго – хорошими людьми всегда легко манипулировать, если не гнушаться использовать все средства. Однако было в девушке что-то такое, из-за чего и Стонтон, и Минаго даже не подумали попытаться завербовать ее. Все-таки Яниэль была не только сильным воином, но и сильным человеком. Недавно сформированный отряд вышел из Дрезена с наступлением ночи, гордо неся над головами знамя Иомедай. Они двинулись на Из, постоянный камень преткновения крестоносцев, убежденные в собственной непобедимости – Минаго хорошо поработала над ними, некоторые успели стать почти что фанатиками и в какой-то степени сойти с ума. Им позволили пройти несколько часов. Несмотря на то, что сделал этот разношерстный отряд, Голфри искренне сочувствовала им. В конце концов ни один из них не был действительно плохим, им просто не хватило сил устоять перед умелой лилиту. Однако это было вопиющее неподчинение, а на войне это всегда наказуемо, но, увы, карающей рукой стала рука не Голфри. Около трех ночи и без того тёмное небо как будто бы исчезло. Вокруг выросла черная стена копошащихся тел; в темноте были видны лишь силуэты и горящие глаза. Демоны были повсюду, разве что не под ногами. Какое-то мгновение никто не шевелился, крестоносцы от неожиданности, демоны – от предвкушения. За несколько минут горе-отряд стерли в порошок. Клинок доблести не спас их – даже ослабленная толпа порождений Бездны без труда разорвала воинов в клочья. Остался лишь Стонтон. На нем не было ни царапины. Знамя Иомедай выпало из рук убитого еще в самом начале свалки и тут же скрылось в куче визжащих от радости демонов. Неудавшийся спаситель Голариона стоял среди истерзанных тел доверившихся ему и неотрывно смотрел на гогочущую ораву. Ноги его почти не держали – Тораг отвернулся от него, и дарованные им силы покидали дварфа, вместо них наваливалась тяжесть осознания. Он бросился в бой, желая умереть в попытке вернуть священную реликвию, но демоны оттолкнули его и захохотали. Тогда Стонтон развернулся и пошел к Дрезену. Толпа расступилась, осыпая его насмешками, глумясь и приглашая остаться с ними. Толпа билась в экстазе, ее ругательства становились все грязнее и жёстче, для нее не было никаких преград в желании издеваться над своей жертвой. Сильнее всех измывалась недавняя возлюбленная. То и дело она выскакивала перед ним и кидала в лицо оскорбления, унижала все его сокровенные мечты, на которых она так умело сыграла. Стонтон попытался ударить ее, и она отвесила ему звонкую пощёчину. Толпа взвыла, достигнув пика удовольствия. Стонтон вздрогнул, пошатнулся, но продолжил идти; лицо его напоминало карикатурную маску утопленника. Никто больше не тронул его – он был собственностью Минаго и принадлежал ей и Бездне со всеми потрохами. Не он шел признаваться командованию – ему позволяли это. Ведь не может быть для демонов удовольствия больше, чем казнь крестоносцами своего же, душой не предававшего их идеалов. Пустой, мёртвый голос, которым Стонтон рассказывал о самых ужасных минутах своей жизни, неожиданно ярко рисовал картины этих самых минут. Все сидящие в зале, это было видно по их глазам, прониклись к дварфу сочувствием. Несмотря на то, что он сделал, несмотря на тяжелейшие последствия его поступка, невозможно было игнорировать мучительность того, что он перенёс. Если только ты не перенёс по его вине нечто худшее. Выжившие в Дрезене сидели напротив виновника их несчастья. На их лицах явственно читались презрение и ненависть. Казалось, они были бы рады, если бы Стонтон заново пережил это. Они считали его не заслуживающим сочувствия и тем более милосердия из-за того, что он стал причиной их несчастья. Посмотрев на них, Голфри испугалась даже сильнее, чем под стенами Иза. Как можно выиграть в затяжной войне с демонами – тогда уже было понятно, что быстро ее не закончить, – если твои подданные так реагируют на лишения и невзгоды, делаясь максимально уязвимыми для влияния хитроумного врага? Да, это были мирные жители, не воины, но и те могли принести большой вред. Королеве еще только предстояло узнать, что ее солдаты недалеко ушли от населения. Когда Стонтон закончил свою часть рассказа, пришел черед свидетелей из Дрезена. Они пытались говорить, но то и дело путались, сбивались, ссорились. То и дело их речь сбивалась на то, как им было страшно, и как сурово должен быть наказан изменник. Из их слов следовало, что ни у одного, ни у другого в городе родных и близких не было; они потеряли только имущество. Это плохо походило на объективный пересказ событий, поэтому слово дали Йорану. Его голос был приятнее, чем у его брата, хотя бы потому, что в нем еще теплилась жизнь. Однако он был печален – дварф знал, что своими словами подписывает брату смертный приговор. Но ослушаться приказа он не смел – Голфри сама слышала, как Стонтон наказывал Йорану подробно и честно рассказать все до мельчайших подробностей. Мужество этого поступка могло бы если не восхитить, то хотя бы вызвать уважение. Но только того, кто не видел глаза Стонтон. Он хотел умереть. А потому для него была смысла скрывать что-то, наоборот, даже самого поверхностного описания событий хватило бы на высшую меру наказания. Но так просто вопрос разрешиться не мог. Йоран говорил медленно, как и ожидают обычно от дварфа, чуть растягивая слова, как будто тщательно обдумывая их. В общем же его рассказ тек, словно спокойная река, в отличие от горной с множеством порогов реки его брата. Другие свидетели тщательно слушали каждое его слово, готовые уличить его во лжи и обвинить в оправдании преступления Стонтона, но повода не было – даже дотошные, обозленные очевидцы не смогли придраться к правдивости его изложения событий. Примерно тогда же, когда знамя Иомедай скрылось в гуще демонов, и стало ясно, что вернуть его не смогут, нападение на Дрезен началось. Караульных почти не было – большая их часть ушла со Стонтоном, смена еще не произошла. Оставшихся разом убили захватчики, беспрепятственно телепортировавшись сразу в город. Тревога прозвучала только тогда, когда отродья Бездны заполонили улицы и начали прорываться в казармы. Туда ушли те, кто был сильнее, остальные же, в полном соответствии со своей идеологией, начали истребление спящих мирных жителей. Один особенно чуткий солдат успел проснуться и каким-то чудом обойти толпу налетчиков, пробить тревогу. И хотя его имя тут же кануло в небытие, а сам он был разорван на куски шайкой озлобленных осложнением дела демонов, неизвестный герой спас всех тех, кто смог потом выбраться из города. Войска успели проснуться до того, как их зажали бы в казармах, население – прежде, чем враги сумели забраться в каждый дом. Те, кто пытался надеть хоть какой-то доспех, был убит на месте. Выжили только те, кто сразу выбежал на улицу, похватав, что было под рукой. Массивная волна демонов не могла развернуться быстро, а потому она всё-таки затекла в жилища солдат, моментально раздавив всех оставшихся там. Горстка уцелевших собралась в один кулак на улице. Пространство для маневра еще оставалось, демонов было не так много, чтобы затруднить обзор или передвижение, но они все прибывали и прибывали. Каждый хотел поучаствовать в уничтожении Дрезена. Даже самый заспанный и оптимистичный солдат с одного взгляда понимал – город могла удержать разве что сама Иомедай. Почти каждую секунду раздавался чей-то душераздирающий вопль – это очередной демон добирался до очередной безоружной жертвы. Город не жгли – не было необходимости, зато он становился замечательным трофеем, костью в горле всех крестовых походов. В первые же минуты были перебиты не только командиры, но и фонари, все факелы остались в заполненных демонами помещениях. Дрезен погрузился во тьму, и, хотя площади и широкие улицы худо бедно освещались луной, то в узких переулках ничего не было видно. Только богам известно, что происходило под покровом темноты в раздираемом безумными захватчиками городе. В некоторых местах мглу разрезало золотистое свечение – так шли в бой ангелы. Их было очень мало, все либо оставшиеся лекари, либо серьезно раненые. Теперь все они стали барьером между смертными и порождениями Бездны, позволяя первым отступить. Они появлялись в самых неожиданных местах, ударяли врагу в спины и отходили. Взбешенные демоны на какое-то время забыли свою первоочередную цель и устроили за надоедливыми букашками охоту, те убегали и снова наносили тщательно выверенные уколы. Но ничто не могло продолжаться вечно, тем более что врагов с каждой секундой становилось все больше. Воспользовавшись передышкой, солдаты, чья численность заметно выросла за счет спасшихся мирных жителей – за оружие взялся каждый, – отступили к дальним воротам. Успела выйти первая группа, когда выжившие услышали один лишь вскрик. Гордый и неукротимый, полный силы и негодования. Вскрик небес. Было видно лишь как из переулка неподалёку в небо взмыла яркая стрела, как вокруг нее сгустился мрак, и, задавленная и приглушенная, но все еще горящая, она рухнула вниз. Йоран шел одним из последних, нес на себе сразу двух раненых, а потому видел больше. Демонов стало так много, что у них получилось окружить небожителей, зажать их в узком проходе. Те, кто мог лететь, попытались спастись; остальные были моментально растерзаны толпой чудищ. Однако никому не суждено было вырваться из этой мышеловки – демоны подпрыгивали, карабкались по стенам и собратьям, телепортировались вверх. Падая, они успевали схватить ангелов за ноги или крылья, и обоих скрывала рычащая и копошащаяся орда демонов; обоих разрывали на куски. Лишь один воин небес смог подняться над крышами, но дотянулись и до него. Визжа и хохоча, улюлюкающая волна понеслась к убегающим смертным. После нее на улицах оставались тела задавленных своими же. Не считая слов Йорана, в зале царила полная тишина. Все завороженно слушали рассказ о падении города, на лице каждого читался ужас. Почти каждый мог представить себе описанную ситуацию, ощутить себя в ней, а потому эффект был невероятный. Голфри была задета историей не меньше, она ощущала этот запах страха и крови, неизвестность и ужас, желания бежать и сражаться до конца; эти чувства были ей знакомы. Однако она не позволяла себе погрузиться в это. Она выступала в роли судьи, а потому должна была принять во внимание все. Поэтому, слушая, она наблюдала за Стонтоном, лишь изредка бросая взгляд на свидетелей. С последними все было ясно, в их остекленевших глазах издалека виднелся отблеск той ночи. Они помнили себя в этой испуганно жмущейся толпе мирных жителей, идущих среди солдат, и теперь вернулись в этот момент. Со Стонтоном было чуть сложнее. Дварф выглядел печально: осунувшееся лицо было серо, запавшие глаза смотрели в пол, скрывая свое выражение, но за них все говорила сгорбленная спина. Однако он на удивление стоически переносил последствия своего поступка, лишь заскрежетали на весь зал зубы, когда Йоран рассказал о смерти ангелов. Догадка пришла почти сразу – Стонтон и так примерно представлял себе, что происходило в Дрезене, вероятно, он прошёл через него по дороге в Кенабрес, к тому же он знал повадки демонов. А придя к брату – Стонтон первым делом зашел к Йорану, – он заставил того рассказать все, что тот видел собственными глазами и слышал от других выживших. Однако Йоран не рассказал одну лишь деталь – пожалел брата, и без того раздавленного произошедшим. Потом у них не было времени вернуться к этому вопросу. Но здесь, на суде, его нельзя было обойти стороной. Поэтому следующие слова Йорана стали неожиданностью для всех, кроме очевидцев. – Мы живы только благодаря Яниэль. Сидящие в зале слышали это имя не раз, но впервые оно приобрело однозначно положительный оттенок – чтобы больше никогда не потерять. Теперь все взгляды, кроме двух, были устремлены на рассказчика. Сердце Голфри ликовало, но она сдерживала его – сначала надо было узнать, что именно совершила неспокойная паладин, к тому же суд еще не закончился. Но все равно на душе у королевы стало теплее. Стонтон, напротив, побледнел еще сильнее, сжал кулаки так, что кости не трещали лишь чудом. Об этом Йоран ему не рассказал, это явственно читалось в его в на долю секунды вспыхнувшем негодованием взгляде, который тут же заволокла пелена уныния. Казалось, что одна лишь мысль о том, что его лучшая подруга совершила подвиг, разбивала сердце: то ли тем, что после таких подвигов не выживают, то ли тем, что сам он чуть ранее обрек на смерть сотни соратников. Голфри склонялась к мысли, что, хоть в глубине души и кололся второй вариант, главенствующим оставался первый. Мало кто видел, что произошло. Они лишь слышали рев демонической волны, которая катилась на них, и пытались как можно быстрее выбежать из города. Но Йоран видел. Видел этот солнечный свет среди мрака, свет Иомедай. Видел, как Яниэль взбежала на башню, бескомпромиссная и отважная в жизни и смерти. Слышал ее слова, которые теперь повторил в суде, слова, которые уже на следующий день станут общеизвестным примером доблести; в голосе его слышны были слезы. Едва заметно скатилась слеза по сухой щеке Стонтона. По залу прокатился тяжёлый вздох. Яниэль была без щита, но каким-то образом успела надеть доспех. Он, сияя, усиливал благочестивый свет. В умирающем Дрезене на долю секунды наступил день. Потом свечение ослабло, но хватало и оставшегося. Демоны шли к нему, как мотыльки на огонь. Никто не пытался напасть на убегающих жителей, все они стягивались к последнему защитнику цитадели. След Небес завораживал и их, манил к себе, пусть и реагировали они на него не как смертные. Яниэль знали с обеих сторон баррикад: крестоносцы как хорошего воина, но слишком непослушного и бунтарского паладина, демоны – как ярого врага их народа, который первый бросается в бой и не уходит, не убив десяток отродий Бездны. Теперь ей шли мстить. Злопамятнее демонов лишь смертные. Вырвавшийся вперед отряд демонов ударился в Яниэль и разлетелся по всем окрестностям кучей изрубленных тел. Раз за разом наскакивали на девушку рокочущие оравы, и раз за разом Яниэль отбрасывала и, и никто не смел сказать, что Небеса оставили ее, такая сила была в каждом ее ударе. Падающие тела сбивали с ног следующих нападающих, давая несколько ценных секунд для исцеления ран перед следующей атакой. В какой-то момент ее глаза встретились с глазами Йорана, упорно несущего раненых товарищей подальше из города. Глядя в эти обреченные, но сияющие счастьем – благодаря ей ее друзья будут жить! – и безмерной отвагой очи, дварф, едва сдерживая слезы, поклялся увековечить подвиг подруги. За одну ночь он потерял всех, кем дорожил больше всего – брата он считал погибшим, – и не мог допустить потери памяти о героическом поступке Яниэль. Последнее, что он успел увидеть – адресованную ему улыбку его лучшего друга, в одиночку вставшего против полчищ Бездны. Потом Йоран вышел из города, а Яниэль захлестнула тьма. Больше они друг друга не видели. В зале наступила гробовая тишина. Слушатели замерли с приоткрытыми в изумлении ртами. Выжившие в Дрезене, казалось, были готовы потерять сознание. По их глазам ясно читалось, что клятва Йорана будет выполнена, и сразу же после оглашения вердикта они разнесут весь о героической смерти Яниэль по всему городу, а потом и по всей стране. Голфри не могла сдержать улыбки, несмотря на всю горечь ситуации – она была рада, что ошибалась в непокорной воительнице, и после всячески поддерживала память о спасшем не одну сотню мирных жителей подвиге. Голфри почла бы за честь такую кончину, но, будучи королевой, не могла ее себе позволить. На Стонтоне не было лица, ему не хватало воздуха, глаза покраснели. Голос дрожал, в горле было слишком сухо, но он взял слово. Он хотел поставить точку в этом затянувшемся мучении. Запинаясь, рассказывая куда хуже, чем в начале – новость о Яниэль окончательно выбила его из колеи – он поведал о том, как шел в Кенабрес. Как шел по выжженным землям Саркориса, и за ним по пятам, улюлюкая и насмехаясь, бежали демоны. Как он шел по опустевшим, заваленным телами улицам Дрезена, и на каждом углу его встречали демоны, встречали как своего героя. Как на главной площади его пригласила на танец Минаго, а когда он молча прошел мимо, она бросила в него отрубленной рукой. Как у ворот Кенабреса его встретили как чудом спасшегося из Дрезена, как гадко он себя чувствовал, как он молча прошел мимо. Как он нашел брата и рассказал тому все. Как он пришел с повинной как раз тогда, когда смогла приехать Голфри. Остальное было известно. Когда он закончил, никто не проронил ни слова. Но в отличие от той торжественной и почтительной тишины, что воцарилась после рассказа о Яниэль, от этой веяло могильным холодом. Все в зале уже похоронили Стонтона, и теперь лишь дожидались смертного приговора, но не Голфри. Несколько секунд она еще размышляла, взвешивала услышанное. Стонтон сказал правильно – его отпустили, потому что он принадлежал демонам. Фаразма отправила бы его в Бездну, и дварф вернулся бы к своим бывшим соратникам в уже совсем другом обличии, устроив знатную потеху для Минаго и ей подобных. Но в то же время он полностью сознавал свою вину и раскаивался в ней, содеянное мучило его, но он уже не мог ничего исправить. Это нельзя было не принимать во внимание. Голфри встала, готовая вынести свой вердикт. – Стонтон Вейн, ты поддался влиянию демона и ослушался командования, из-за твоего поступка были потерян город Дрезен и знамя Иомедай, погибло много солдат и мирных жителей, и хотя ты раскаиваешься, этого недостаточно, чтобы исправить последствия твоих действий. Смерть слишком лёгкое наказание для тебя, ты получаешь еще один шанс. Отныне и до конца жизни ты будешь служить в Приговоренных, дабы искупить свои грехи. Суд Фаразмы тебя подождёт, твои дела в этом мире еще не завершены. Добро пожаловать на службу, солдат. Голфри бесстрастно чеканила каждое слово, и с каждой новой фразой лицо Стонтона, уже совсем было мертвенное, понемногу оживало. На долю секунды в его глазах промелькнула надежда. На какое-то время он поверил, что сможет хоть как-то загладить свою вину. Когда королева закончила речь, зал как будто бы взорвался. Одни аплодировали, восхваляя мудрость и милосердие своей повелительницы, другие в гневе кричали, требуя для предателя сурового наказания. Как бы то ни было, Голфри не сказала больше ни слова – она озвучила свое решение и не собиралась его менять. Вечером того же дня новый солдат поступил в распоряжение командования Приговоренных, а весь Мендев заполнили разговоры о великом подвиге Яниэль и ужасном предательстве Стонтона. Могла ли Голфри знать тогда, чем обернётся ее решение? Могла ли знать, что даже в самых тяжёлых боях Стонтон останется в живых, что даже в самый разгар инквизиторской деятельности на Стонтона не падет ни единого необоснованного подозрения? Могла ли знать, что сослуживцы загнобят Стонтона до такой степени, что тот, несмотря на все случившееся, спасёт Минаго от смерти? Возможно ли предсказать такую череду из сплетенных вместе случайностей и закономерных итогов? Как бы то ни было, решение было сделано, и изменить его нельзя, а судить о последствиях глупо. Тогда сила все ещё была за крестоносцами, и они имели право на милосердие, хоть и далеко не все смогли его осуществить.