Like a doll

«Арсений Сергеевич, зайдите, пожалуйста, к начальнику перед обедом» — пришлось пропустить обед, ведь разговор сильно затопился вёдрами воды. «Задержитесь немного — есть одно маленькое дело» — не такое уж и маленькое оно оказалось, раз отпустили его домой к двум часам ночи. «Поймите, без Вас мы никак» — удивительно, как они без специального аппарата научились дышать без его помощи. «Как начальник отдела, Вы должны меня понять» — вот только, понимание это работает в одну сторону и явно не в пользу Арсения. Беспрерывное напоминание себе о важности своей работы и желанной должности больше не справляются со своей ролью стимулов для будущего развития. Шагов назад он тоже не ощущает — есть стабильность, но она более не приносит чувства безопасности и спокойствия. Привычная рутина превратилась в железный якорь, что погружает его в пучину равнодушия ко всему. Это не значит, что он ничего не чувствует, скорее, он чувствует слишком много и не знает, что выбрать, какой эмоции дать волю, а какую держать под контролем. Не знает, как разгребать бардак, который словно снежный ком, что катаясь по склону, стал валуном, который давит. В контроль он умеет. Работа всего отдела держится на нём, по словам каждого непутёвого сотрудника, которых у него пруд пруди. Каждое решение работников, отделов, даже компании проходит через его редактирование, которое часто ограничивается бессмысленными бумажками на подтверждение или отвержение тех или иных изменений там, где в этом нет необходимости. Он может контролировать других людей. Одной из его прямых задач является направление специалистов в нужное русло. С особо тяжёлыми случаями он не нянчится, но и отпускать их восвояси не может — знает, что всё равно они бумерангом вернутся к нему. Может, стоит сменить место работы? Нет, его всё устраивает, да и глупо надеяться, что с его любовью контроля в другом месте всё будет по-другому. Но есть то, что он не контролирует, а стоило бы. Без этого вся идеально выстроенная система рухнет, а на месте порядка вознесётся хаос, который зацепит всех на своём пути. Сколько бы раз он ни пытался взять бразды управления в свои руки, осилить ему до конца никогда не удавалось. Он знает, как держать на плаву всё и всех, кроме самого себя — не хватает сил. Отвечать за действия других оказалось легче, чем нести ответственность за собственную жизнь, когда все цвета в ней смешались в уродливый серый, которым ничего не нарисуешь. По крайней мере, его навыками горе художника получится клякса — мало кто их любит. Пессимизм — не часть жизни Арсения и не грань его личности. Ему не грустно и не тоскливо — он устал. Сроки и сраки горят, каждый день в офисе сплошной ад, от которого каждый убегает по-своему, поэтому у них прочные стёкла на окнах, на всякий случай. Снова проблемы, снова нехватка времени, снова на него кричат за то, в чём не виноват ни он, ни сотрудники его отдела. Голова болит пуще прежнего, терпение тоже на пределе. Чем он думал, когда соглашался на дополнительные задачи? Но так ведь не всегда. Арсений может сказать «нет», может отказаться, может отвергнуть, может не делать, если не хочет. Жалко, что все эти слова лишаются смысла, когда перед ним стоит твёрдое «должен», произнесённое собственным голосом. Но скоро всё закончится: бесконечный контроль, тревожность из-за несоответствия, злость на себя за то, что не получилось сделать то, что физически невозможно. Арсений прекрасно справляется со своими задачами, но не умеет оценивать объём ответственности, который издалека кажется камушком, что поместится в ладонь, а вблизи оборачивается булыжником, способным раздавить в лепёшку. Вспомнишь говно — вот и оно. Надоедливый своими «правдоподобными» историями у кулера секретарь направляется к нему с большой папкой, которая вот-вот лопнет от обилия бумажек в ней. Ещё и лыбится, гнида, знает ведь, что не он будет эту кучу разгребать. Из-за нервов некогда озорная улыбка до ушей его коллеги превратилась в насмешливую физиономию, которая так и мечтает о свидании с его кулаком. Агрессия — не решение, но путь, однако это не есть хорошо, а Арсений хороший, но не для всех. Для одного. — Почему такие кислые, Арсений Сергеевич? — больно жизнерадостно спрашивает секретарь. «До тебя было лучше», «Тебя увидел», «Давно не ебали» — колкие фразы вертятся на кончике языка, а не спадающая с лица коллеги улыбка так и соблазняет выпустить их на волю. Раньше в нём не было столько злобы на всё вокруг (кроме котят), но раньше и работа имела смысл. Ему давно пора отпустить себя, но не сегодня. Надо только продержаться ещё час, но, судя по папке-переростку, ещё на час дольше. — Может тебе взять отпуск? — советы раздавать явно не его конёк, поэтому лучше бы и не начинал. — Я подумаю над этим, когда ты покинешь мой офис, а пока скажи, чего хотел, — грубо, но слушать его нет желания, поэтому не жалко. — За что так грубо? — улыбка с лица испарилась, но, зная этого клоуна, ненадолго. Он бесцеремонно ставит толстую папку на стол перед Арсением, будто победный трофей из леса принёс, а не пинками под зад из кабинета директора пёрся с неверными данными. А по тону Арсений определяет, что это именно они. — В общем, надо это всё просмотреть, в некоторых неправильно указаны данные, их исправить. Дышать, главное дышать. Арсений обводит обречённым взглядом огромную стопку, мысленно прикидывая, сколько годов жизни у него уйдут на эту чепуху. На плаву его, медленно плавящийся, мозг держит только одно — грёбаные выходные и влажные фантазии об увольнении с этого четвёртого круга ада. Рациональность велит ему отказаться от поручения, а лучше — уволиться прямо сейчас, обматерив всех вокруг, но внутренняя тревожность велит брать и сделать всё на высшем уровне. От одной мысли, что всё пойдёт в тартарары, гудит в голове, отчего та готова расколоться на мелкие кусочки и рассыпаться пылью у его ног. — Отправь мне все файлы на почту и я разберусь, — цедит, потирая переносицу пальцами, отчего очки съезжают вверх на лоб и держатся на ребре ладони. Нервы и так на пределе, а тут ещё и это. — Иди давай! Не кричит — отчётливо и строго просит. Арсений умеет отказывать, но он не умеет выпускать что-то из-под своего контроля. Может, дело в недоверии к людям, к большинству людей. «Хочешь сделать хорошо идеально — сделай сам», «Не можешь — не берись» — два главных столпа его нарушенной психики и постоянной работы на износ. От напоминаний, что всё вот-вот закончится, тошнит. Косяк компании, который его не касался, зацепил всех, а значит, теперь это и его ответственность тоже. Он должен держать себя в руках, в которых больше не осталось сил и это не его вина. Глаза за стёклами очков болят от долгого воздействия света, но осталось совсем немного, главное — всё внимание на… Звонок — мелодия его телефона, что затерялся под горой документов и папок. С одной рукой на клавиатуре, пока вторая ищет мобильник, взгляд всё также прикован к экрану монитора. Оторваться от срочного дела всё же приходится. Телефон будто сквозь землю провалился, а мелодия дошла до самой бесящей части и по новой. Кто бы ему ни звонил, этот человек рискует быть облитым целой бочкой трёхэтажного мата и самых изощрённых ругательств на свете. Нашёл! — Антон, — злость отходит на второй план, оставляя явной только усталость и сонливость. — Ты снова задержался? — прямо спрашивает у него ровным голосом, отчего он чувствует себя нашкодившим пацаном, которого отчитывает дядька постарше. — Зато проблему решили, — так себе оправдание, но всяко лучше, чем ничего. — Обещаю, это последний раз, — Антон на том проводе вздыхает и более мягким голосом говорит: — Арс, не надо оправдываться или стыдиться чего-то, я не упрекаю, я забочусь, поэтому сообщи, когда выйдешь, я жду тебя в машине внизу. — Ты заехал за мной? — в приятном удивлении он печатает быстрее, чтобы не заставлять его подолгу ждать. — Да, у тебя машина в ремонте, а час поздний, — делает паузу для затяжки, — так что жду тебя, любовь моя, ты не спеши, — перед сбросом он шлёт ему поцелуй, получив такой же в ответ. Антон — его островок спокойствия, который пахнет домом. Из-за всей суеты на работе, на которой он был женат последние две недели, он позабыл это будоражащее тепло от его объятий и вкус родных губ. По приходе с работы Антон либо спал, либо у Арсения не было сил ни на что: даже дышать порой было лень, а про тактильные нежности и говорить не стоит. От спешки пальцы не попадают по клавишам и по сто раз приходится исправлять ошибки, но «бля» вместо «Юля» руки чешутся оставить. Последние штрихи и стёртый в пыль палец нажимает на злосчастную кнопку «отправить». Арсений облегчённо выдыхает и, торопливо приведя своё рабочее место в порядок и захватив свой портфель, покидает офис. Терпение ждать лифт отсутствует, поэтому он летит, сверкая невидимыми крыльями по лестницам вниз, будто для него это весёлые горки. С его плеч спал тяжёлый груз, беспокоиться за проект больше не надо — у него заслуженные выходные, которые он проведёт только с Антоном и кроватью, а порой с обоими одновременно. Измученное сознание с трудом верит, что в кои-то веки он может не думать ни о чём. Он слишком устал принимать решения, слишком. Хочется стать куклой на день, а может два, и ничего не делать. Передать руль кому-то другому, кому-то близкому и любимому, который не откажет и сделает всё с любовью. По пути он чуть было не спотыкается, неуклюже возвращает равновесие и снова мчит к Антону, который к его приходу успел и сигарету выкурить, и пиво безалкогольное выпить, судя по бутылке, и матч глянуть на телефоне. Цели напугать у Арсения не было, но, из-за переизбытка эмоций, он чуть ударился лбом о стекло водительской двери. От испуга душа Антона покинула его тело и провалилась вниз. Ладонью хватается за бешено колотящееся сердце, пока округлённые глаза смотрят на провинившегося Арсения. Тот обходит машину, садится на пассажирское сидение к отходящему от шока Антону и тянется поцеловать его в щёку. — Прости, что напугал, — извиняется за свою незапланированную шалость и кидает портфель на заднее сидение. — Пустяки, кирпич хочешь? — отшучивается, смеётся и заводит машину под звонкий смех Арсения. Желание наверстать всё упущенное время проигрывает перед усталыми глазами, которые хотят немного сладкого сна без ненавистного звона будильника с утра пораньше. После нескольких фраз об успешном сглаживании углов на работе, адской усталости и планах на выходные Арсений засыпает, как младенец. Он не кричит, не писает под себя, просто сопит и мило храпит, периодически проклиная кого-то во сне. В уютной тишине, довольно быстро, они добираются до дома. Нехотя, Антону приходится будить своё спящее чудо, чтобы они поднялись в свою квартиру. Нести спящего Арсения на руках до спальни — единственная причина записаться в зал, и ещё для секса на весу. Он не совсем дохляк и может закинуть его на плечо, на бёдра, чтобы стройные ноги обхватили его пояс, но удержать дольше двадцати секунд не получится, увы. Сонный, Арсений до конца не разбирает, где он сейчас, зачем он здесь, кто это рядом и почему он такой хороший. Просыпается он, когда они переходят порог квартиры — холодной, тёмной, немного пыльной, но родной, которая за предыдущие недели чувствовалась мотелем для ночлега, нежели домом. Оковы усталости и цепи напряжения медленно спадают в его плеч, позволяя чувствовать себя легче воздуха. Тело магнитом тянет то к тёплой постели, то к душу, затрудняясь сделать выбор. Раздеться любезно помогает Антон: сначала плащ, за ним пиджак и жилетку, с обувью он справляется сам. — Хочу в ванну, — молвит протянуто, не открывая глаза. — Арсюш, ты же там заснёшь, а мне потом тебя до постели по полу волочить, — Антон сам бы ему набрал ванну, помыл бы всеми ста и одним средством для тела, которые занимают три полки, и вытер бы полотенцем везде досуха, но сам валится с ног. — Тогда ты помоешь меня завтра, я очень устал и не хочу больше ничего делать, и думать не хочу, — идёт на компромисс. — Я хочу быть куклой, твоей куклой. После услышанного, о серьёзности слов Арсения Антон спрашивать не стал, лишь помог переодеться в пижаму и прикрыл одеялом. Если всё дошло до стадии «куклы», значит всё серьёзнее, чем просто переутомление. Арсению нужна полная разгрузка, с которой Антон ему поможет. Он осторожно целует его в лоб, забирается под одеяло, обняв Арса со спины, и чувствует, как к нему жмутся ближе.

***

Доброе утро это то, которое начинается не с мерзкого звука будильника, а с поцелуя в кончик носа. Арсений морщится, вертится и, несмотря на всю нежность жеста, накрывает голову одеялом. Из-под него слышатся фырканье и мычание: не рад, что разбудили, но после бы жаловался, что этого не сделали и он пропустил целый день. — Арс, — зовёт ласково, — Арсений, — тянет букву «е» и чуть заглядывает под одеяло к затаившемуся ежу. Почти тридцать лет, а ведёт себя, как маленький капризный ребёнок, ещё и отвернулся в придачу ко всему. Антон обходит кровать и снова пытается достучаться до сонной лежебоки. На сей раз ему позволяют приподнять краешек и посмотреть на заспанное недовольное лицо, как у кота, когда в миске пустая середина, а корм только по краям. Переходить к контратаке без предварительного обсуждения он не хочет, однако имеет разрешение на своеволие, данное ему самим Арсом. Видят небеса, не он первым начал. — Куколка моя, — использует специальное обращение, от которого кровь стынет в жилах, а сердце начинает биться сильнее, но это только первые пять минут. Арсений обездвижен всего двумя словами. Он чувствует руки, знает, что они двигаются, как и ноги, но не может ими управлять. У него забрали контроль, нет, он отдал его добровольно. Одеяло сползает с лица, на котором смешались неподдельные предвкушение и покорность. Будь Антон извращенцем до мозга костей или помоложе, они бы сейчас предались чувствам и занялись горячим утренним сексом. Но он ответственный взрослый, поэтому гонит Арсения почистить зубы и принять ванну, которую он заботливо ему приготовил, пока тот смотрел девятый сон. Буркая и дуясь, Арсений топает в ванную, пока Антон, довольный своей заботой о нём, следует за ним с халатом в руках. Не до конца вышедший из тумана разум не сразу заметил слежку, поэтому сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда он увидел в отражении хитро улыбающуюся моську Антону. — Прости, я думал, ты знаешь, что я сзади стою, — извиняется за свой ненарочный проступок и передаёт полотенце. Арсений вытирает лицо от воды, снова что-то бурча себе под нос, но без гнева или злобы. — Кирпич нужен? — возвращает ему шутку и тянется поцеловать. С чистыми зубами поцелуи приятнее, несмотря на то, что применяется оно только в утренней рутине. Губы, которые испытали много поцелуев, будто встретились после долгой разлуки. Арсений обнимает его за талию, скрестив руки за его спиной. Обычно он предпочитает висеть на его шее и чуть привстать на носочки, подчёркивая их большую-маленькую разницу в росте. Ладони Антона в это время покоятся на его талии: одна ладонь на талии, другую же тянет немного пошалить — силой воли её удаётся удержать в сантиметре от неизбежного. Отрываться друг от друга совсем не хочется. Напряжённый график не означает, что они не виделись или жили, словно в разных квартирах, но недостаток друг друга и касаний в организме зашкаливал с каждым днём. Работа не позволяла эмоционально быть рядом с партнёром, оставляя его плавать где-то на периферии сознания. Были касания, были поцелуи, были объятия, но не было сил, чтобы ощутить всё, чтобы прочувствовать любовь, которую ему показывали в нежности, заботе, словах, действиях. Целоваться они закончили давно, просто не заметили этого. Голова Арса с растрёпанными тёмными прядями лежит на груди Антона. Он сам всегда чуть наклоняет голову, устраиваясь поудобнее, как кот по утрам на подушке хозяина, и чувствует себя таким же маленьким на его фоне. Антон же, как правило, утыкается ему в ямку шеи и вдыхает родной запах. Лучше всего это делать утром перед душем: за ночь все лишние запахи сходят, позволяя раскрыться его собственным. Рука аккуратно тянется к полам домашней футболки Арса — по факту Антона, но у них всё общее — и поддевает её. Жест не остался незамеченным. Арсений отрывается от тёплой груди и смотрит на Антона вопросительным взглядом, не расцепляя руки за его спиной. В ответ ему указывают глазами посмотреть назад, что он послушно и делает. Арсений видит привычную им ванну, но с мелкими изменениями, которые не заметил спросонья несколько минут назад. Вода не горячая, как пекло ада, как он любит, но тёплая, что видно по испаряющемуся пару. Много плотной пены, в которой можно утонуть, словно в пушистом одеяле. И вишенка на торте — три горящие декоративные свечи, прикреплённые на дальний бортик ванной, где по плану должна ложиться голова. На их глазах одна свеча отлипает от своих собратьев и падает в пенную воду. Антон матерится, как сапожник, и грозится запихнуть их в жопу лживого продавца, который гарантировал водостойкость. Арсений не смеётся, но не может удержать мягкую улыбку — Антон безнадёжный романтик, в которого он будет влюбляться каждый день из-за таких милых поступков. И пускай свеча упала в воду, блинчики подгорели, струна гитары во время исполнения лопнула и чуть не убила их — Антон для него самый лучший и всегда им будет. — Ну, — говорит, продолжая снимать с Арсения одежду, — будем попу мыть. — Ты из-за одного мытья попы так заморочился? — смеётся без насмешки и лезет в ванну, держась за руку Антона, словно принцесса за принца. Тёплая вода окутывает всё тело за исключением головы. Накопленное напряжение по крупицам покидает его тело. Разум избавляется от ненужного комка гнетущих мыслей и бесконечной ленты напоминаний о прошлых и будущих проблемах, которые могут нагрянуть неподъёмным грузом. Пусто. Спокойно. Как на берегу моря в штиль. Приятно ни о чём не думать: ни о работе, ни об ответственности, ни об отделе. Только лениво следить за движениями Антона. Он до сих пор не забудет их первый секс в ванной: Антон сложился вдвое, а Арсений чуть не сломал себе колено, пытаясь сделать минет. Остаётся только сожалеть, что, делая ремонт, они не додумались учесть свои габариты. В целом, секс в душе или ванной так себе идея: высок риск получения травм, вода быстро смывает смазку, порой затрудняя проникновение, вдобавок, ею можно захлебнуться, да и когда в глаз попадает, ощущения не из самых приятных. Зато Антон знает, что приятно. Под пристальным взором Арса он снимает с себя домашнюю кофту, оставаясь в одной майке. Телосложением, как у спортсменов или качков, он никогда не обладал, но Арсений смотрит на него, как на греческого бога, не меньше. А может у него фетиш на худых с мягкими животами, или кудряшки любимые ждёт обратно, но дифирамбы читает он всегда ему всему, не отделяя на составляющие части. Взяв с полки губку, он наливает на неё немного геля для тела, потому что «Антон, не трать так много — он дорогой». Несколько раз мнёт её в своих руках, пока та не начинает пениться. Со стороны очень похоже на начало высокорейтингового порно для одного человека и что-то подсказывает, что это оно и есть. Он медленно приближается к Арсу, отчего тот выпрямляется. Вода стекает с веснушчатых плеч на острые ключицы и течёт вниз по груди. Плечи не эрогенная зона, но он обожает, когда по ним нежно проводят губами или языком. Впрочем, мягкая губка тоже сойдёт. — Арс, — голос вытягивает его из густой неги покоя, но спокойствие этим не нарушает, — можно задать тебе вопрос насчёт вчерашнего? Расслабленные секунду назад плечи чуть напрягаются, но особого волнения нет. Арсений совершает несколько попыток понять, с чем это может быть связано. Антона он не боится и не переживает, какой бы там вопрос ни был. Только условный рефлекс, как услышать своё полное имя вместе с отчеством от мамы. Рассудок верно напоминает ему, что перед ним Антон, который никогда нарочно не сделает ему больно, перед ним — его любовь. Арсений коротко кивает, дав разрешение на вопрос. — Ты вчера сказал, что хочешь быть куклой, — воспоминание накатывает волной, но не является чем-то неожиданным. — Ты правда этого хочешь или бес попутал сонного ангелочка? — Хочу, — отвечает, не задумываясь, прямо, чётко. Антон кивает и продолжает водить пенной губкой по плечам и шее. Арсений уверен, он хочет, в нём нет сомнений, что не может не радовать. Тревога и напряжение, что копились две недели, не уходят одной ванной с пеной и приятным времяпрепровождением вместе. Здесь нужно полностью отключиться и дать разуму и телу перезагрузиться, но не впасть в подобие эмоционального анабиоза. Гарантию никто не может дать, но, зная Арсения, он без этого не остынет и не расслабится ещё две недели, пока не закопает себя под толстым слоем непроработанных мыслей и бесконечной рефлексии. — Как именно ты хочешь? — смывает с плеч пену водой. Он более чем спокоен и готов выполнить любое пожелание Арса, если от этого ему станет легче и лучше. — Хочу, чтобы ты управлял мной, как куклой, чтобы я ничего не мог делать без твоего приказа, — Антон внимательно вслушивается в каждое слово. Между «разрешением» и «приказом» есть большая разница, еле заметная неопытному новичку, но пройденное и выученное наизусть ими, — хочу «голосовое управление». — С сексом или без? — Арсений думает, смотрит куда-то в мутную от ванной бомбочки толщу воды, после на свои чуть замёрзшие на воздухе колени и снова на Антона. — С сексом, с проникновением, — говорит с дрожью в голосе, но по-прежнему уверенно. — Хочу сейчас. — Ладно, неугомонный ты мой, — соглашается на все условия и льёт воду на голову Арса. Тот явно такого не ожидал, отчего смотрит на него невинными глазами и немым вопросом «за что?». — Сказал же, всего тебя отмою, потому не пиздеть тут мне. Пальцы нежно массируют кожу головы одним из пятисот шампуней, которые покупает в их паре Арсений. Антон взял тот, что пахнет тропическими фруктами, делая вид, что долго выбирает и читает состав, а не угадывает каждый рисунок на этикетке. Есть что-то интимное в купании партнёра, по сути, это забота, но более доверительная и деликатная, ведь они не переводят близкую нежность в секс, хотя никто и не против. Вода медленно воронкой смывается в слив, пока намытый, расслабленный и чистенький Арсений ждёт, когда его вытрут полотенцами и окутают в халат. Не очень понятно, началась у них сессия или ещё нет — пока идёт долгая прелюдия и подготовка, которой Антон никогда не пренебрегает. В ванной и ванне они провели больше часа: обговорили все пункты, желание, готовность и мелкие детали. Больше всего времени заняло бритье, ведь куклы гладкие, таким и должен быть Арсений. Антон эту часть не считает обязательной, но делает с удовольствием, зная, как Арсений краснеет, стоит лезвию пройтись по самым деликатным местам. Готовый и закутанный в халат с капюшоном, словно пингвин, он садится на диван в гостиной и смиренно ждёт Антона. Тот приходит, переодетый в домашнюю кофту, которую снял перед купанием Арса. Он подходит ближе к своей гусенице на диване и вытирает его тёмные волосы от лишней влаги. Сейчас самое время. — Старт, — полувопросительно произносит Антон в ожидании ответа. — Одобрено. Теперь он в полной власти Антона. Теперь он его кукла. Его вещь. Его драгоценность или одноразовая побрякушка — решать не ему. Конечности больше не слушаются, даже сердце отказывается биться, имитируя настоящую безжизненную марионетку, нитки которой в руках кукловода. Для человека, в руках которого чужая жизнь, Антон слишком осторожен и мил. Каждое движение отдаёт естественной заботой и аккуратностью, которая у него в крови, но Арсений его знает, как облупленного. Чем дальше в лес, тем темнее мысли, что таят не самые святые мотивы. Не наслаждайся Антон их сессиями, не согласился бы с самого начала, а сыграть так искусно никто не может. Халат спадает с плеч, держась на уровне локтей. По обнажённой груди ползут мурашки: в квартире не холодно, но влага делает своё дело. Капля воды с мокрых прядей стекает по шее и спине и спускается вниз, впитываясь в ткань халата. Некоторое время Антон не двигается, сидит и смотрит на Арсения, будто тот музейный экспонат — нельзя трогать, только восхищаться. Но взгляд постепенно сменяется с восхищенного на удовлетворительный: теперь он не посетитель музея, а владелец единственного в своём роде произведения искусства. От потемневших глаз, в которых летняя трава на лугу сменилась вечнозелёными лесами, хочется спрятаться, но больше — показать всего себя, откинув ненужный элемент преграды на теле. Арсений чувствует себя коллекционной куклой на полке у заядлого ценителя, который тщательно проверяет его на признаки брака. Антон тянется рукой к его шее и вытирает дорожки влаги, коих там намного больше, чем одна линия. Он недовольно цокает, но явно не на Арсения, а на его вид. — Встань! — словам тут же повинуются. От подъёма халат спадает ещё больше, дойдя до кистей рук. С одной она падает полностью, а на другой висит тряпкой. По телу бежит лёгкий стыд за свою позу: голым перед Антоном он стоял не раз и не два, но всему виной пронзающий насквозь взгляд. Руки не тянутся прикрыть тело от назойливых глаз, но голова норовит отвернуться в сторону и не смотреть на весь происходящий срам. Его разглядывают, как товар, который только-только распаковали и поставили на самое видное место, чтобы разглядеть на наличие дефектов. Антон делает шаг вперёд и скидывает с кисти мешающийся халат на пол. Руки проходятся по груди и ряду рёбер, на который приходится поцелуй. Большие пальцы гладят твёрдые соски: Арсению пришлось приложить массу усилий, чтобы не среагировать — куклы не разговаривают. Пытка заканчивается быстро, но не бесследно: эрекция тычет Антону в пах, но тот её профессионально игнорирует — у кукол её нет, но кончать никто не запрещает. — Следуй за мной в спальню, — подчиняется и идёт, — сядь лицом к зеркалу — приказывает, указав взглядом на стул перед зеркалом. Арсений послушно делает всё сказанное, пока Антон отходит обратно в ванную и возвращается с феном в руках и расчёской. Увидеть всё это можно через зеркало, ведь куклы не двигаются, а если и двигаются, то только в фильмах ужасов, которые они обходят стороной в пятнадцать километров, по просьбе Шастуна. Он не впервые сушит его волосы, но каждый раз Арсения клонит в сон то ли от тепла, — не только от горячей струи воздуха, но и от прикосновений — то ли от убаюкивающего голоса Антона, который обычно рассказывает про очередной курьёзный случай на работе, но не сегодня. Сегодня он молчит, изредка что-то шепча себе под нос, и хмурит брови, расчёсывая тёмные пряди. Великим стилистом и парикмахером его не назовёшь, но за старания похвалить всё же стоит. Тем более он сейчас в роли мальчика, которому «подарили» новую игрушку. А дети, как у них это заведено, любят перенаряжать своих кукол, как им будет угодно, хоть обрезать все волосы или оторвать руки и ноги или всё сразу. Антон не такой, не с ним, поэтому он лишь неумело поправляет непослушные, в отличие от него самого, волосы Арса. — Какая скучная у моей куколки причёска, — вздыхает наигранным голосом, — и совсем не милая. Это не похвала, но и не упрёк, однако внутри что-то сжимается и замирает от слов Антона. Держать лицо без эмоций даётся с трудом, но постоянное моргание возмещает непоказанные чувства и мимику. Критика была направлена не на него, но на его часть. Нагнетать себя раньше времени он не спешит, но процесс запущен, поэтому Антону лучше поспешить. Тот где-то копошится на заднем фоне, открывая и закрывая полки прикроватных тумбочек. Зеркало позволяет видеть только часть всех манипуляций Антона, из которых может сделать единственный вывод — он что-то ищет. Таким навыкам дедукции позавидовал бы сам Шерлок. Бурча себе под нос, он подходит к шкафу и находит то, что кропотливо искал. — Нашёл, — спокойно и с неким удовлетворением в голосе сообщает Арсу, демонстрируя цветные резинки для волос. — Сделаем из тебя милую куколку. Арсений их помнит. Пачка многоразовых разноцветных резинок, купленная для Антона. Тогда у него были длинные пушистые кудряшки, которые падали на лицо и не позволяли играть в видеоигры — причин собирать волосы в хвостик было много, но это — главная. Прослужили они у них недолго, но решили оставить, вдруг Арсений решит отрастить шевелюру. Долго они смеялись с этой шутки, пока она перестала быть таковой. Антон достаёт из пачки две резинки розового цвета и встаёт перед Арсом, беря в руки расчёску. Он аккуратно проводит ею по высушенным прядям, разделяя их посередине. Оставив одну половину распущенной, вторую он собирает в хвостик и закрепляет розовой резинкой. Несколько волосинок торчат в разные стороны, но, если закрыть на это глаза, то вышел милый хвостик. Со второй половиной он делает то же самое и довольно свистит. — Нравится, куколка моя? — ответить он не имеет права, поэтому обращение отображается реакцией внизу: член чуть дёргается, а живот скручивает — ему нравится, но Антон считает, что чего-то по-прежнему не хватает. — А, понял, подожди меня секунду, золотце, я сейчас. Он снова удаляется, оставив его одного любоваться своим творением на его голове. Хвостики точно, как у кукол маленьких девочек, которых им покупают на дни рождения их родители, а те потом творят такое «чудо» с их волосами. Благо, в отличие от них, Антон свою ценит и следит за ней, как за зеницей ока. Внутри мелькает желание повертеть головой из стороны в сторону, дабы увидеть, как маленькие хвостики будут двигаться и подпрыгивать, но Арсений быстро бьёт себя по рукам. «Я — кукла» — кричит он себе мысленно, когда Антон возвращается в спальню. В руках на этот раз скомканный ком ткани, снова розового цвета — сегодня у него, видать, пункт на Барби. Покрутив одежду в руках несколько раз, он выворачивает её во всей красе перед Арсением, который видит всё через зеркало и то, только малую часть. Поняв это, Антон подходит ближе и разворачивает его: держит рукой колено и перекидывает через сидушку, а после — усаживает прямо, чтобы голова смотрела чуть вверх, нежели вперёд. Когда всё внимание Арса зацикливается на нём, он торжественно показывает то, за чем уходил пару минут назад. В руках в раскрытой форме он держит свою длинную, когда-то белую до стирки с красной толстовкой, футболку и довольно лыбится. Несложно догадаться, что с ней и с ним хотят сделать, поэтому Арсений с предвкушением и лёгким волнением ждёт своей сладкой участи. — Нравится? — спрашивает в пустоту. — Сейчас принарядим тебя. Футболку закидывают на плечо, дабы не мешалась, а руки тянутся к рукам Арса и поднимают их вверх. Приходится совсем немного повозиться, чтобы выпрямить их над головой и поставить ровно, но результат того стоит. Антон осторожно продевает руки и голову в нужные отверстия футболки и тянет вниз: одевать неподвижного человека трудно, когда нет помощи, но приятно. Закончив, он берёт его за подмышки и притягивает вверх, чтобы тот встал на ноги. Движения со стороны Арсения минимальны, но не нулевые, только еле различимы. — Готов? — ещё один вопрос, который остаётся без ответа. Даже это не может не возбуждать. Его мнение тут не учитывают, но выслушать готовы, ради приличия. Разрешено только моргать, ведь здоровье прекрасных голубых глаз сильно беспокоит Антона и рисковать он ими не готов, как и всем Арсом. Обязательное условие, которое они всегда должны соблюдать — сказать стоп-слово, если что-то пойдёт не так. Отмалчивание они не приветствуют, поэтому знают границы друг друга, за которые нельзя выходить. Антон нежно целует Арсения в щёку, убирает свисающую прядь с лица за ухо и поворачивает его лицом к зеркалу, но не к тому, за которым Арсений сидел несколько минут назад, а к тому, что в углу — в полный рост. Дыхание перехватывает, отчего в горле образуется ком, который надо выкашлять, но Арсений его стойко проглатывает. Из-за плеча на него голодным хищным взглядом смотрит Антон, больно довольный своей работой. Глаза бегают по зеркалу, всматриваясь в отражение: два хвостика с розовыми резинками, длинное розовые «платьице», точно кукольный взгляд. Всё вызывает одновременно ужас и восхищение самим собой. — Теперь точно моя куколка, вот только… — снова чем-то недоволен. Изучающий взгляд обводит его всего, с ног до головы, хмурясь с каждой секундой. Внутри Арсений перебрал кучу вариантов, что может быть не так и чего не хватает: вспомнил даже предыдущие игры в куклу, но те были ничтожно малы и не так детализированы, как эта. С продолговатым «а» — единственное, что он слышит после долгой паузы — Антон кладёт свою ладонь на бугорок на платье, которое топорщится спереди, и, прижавшись грудью к спине Арса, шепчет тому на ухо: — Не думаю, что у милых кукол есть это, — Антон точно хочет его довести. Внутри всё дрожит и бьётся в конвульсиях, медленно умирая и оживая каждую секунду. Внешне он хладнокровный, как креветка, но в душе готов выть волком, если Антон снова проведёт так рукой. Физиологии и телесных ощущений кукла не лишена, поэтому глупо предполагать о его полном отключении от реального мира. Показать свою искреннюю реакцию на действия в его сторону равносильно концу игры, которое сейчас приведёт к полному провалу, от которого Арсений будет долго оправляться. Антон далеко не заходит и не зайдёт без предварительного согласия Арсения, но каждый его шаг непредсказуем. Боли они не принесут, но запомнятся надолго, отпечатавшись в памяти перманентными чернилами. Рука продолжает мять член Арсения через ткань, отчего на ней остаётся маленькая капля смазки. От трения головка становится более чувствительной, хочется стонать и дать волю эмоциям, но ещё больше он жаждет быть послушным, он хочет награду, хочет похвалу, но её надо заслужить. Поигравшись малёк и испытав нервы Арса на прочность, Антон поднимает член вверх и прижимает его к его животу. Вторую руку он продевает между рукой Арса и его боком, чтобы чуть приподнять край футболки и показать результат. Гладко, почти, как у куклы. — Вот, — с восхищением говорит, сильнее прижимая стояк к телу, — привязать только надо и можно в коробку и на полку магазина, — чуть хмыкает, — нет, мне на полку в спальню. Ты — мой подарок. По виску стекает капля пота, а член ощутимо дёргается под ладонью Шаста. Арсений молится всем богам, чтобы он этого не заметил, но те, видимо, отвернулись от такого блудника, не желая слушать его грязные мысли и мольбы. Панику и нарастающее возбуждение в нём выдают только глаза, которые словили подобие нервного тика и бегут марафон из стороны в сторону, а порой мелко дёргаются на месте. От каждого прикосновения Антона по телу пробегает электрический ток, ударяя по сердцу и остаткам клеток мозга. Он отпускает его член и берёт в свою ладонь его, полностью накрывая её. В неё он кладёт один конец футболки и сжимает, чуть поднимая, а после проделывает то же самое со вторым концом. Арсений стоит прямо перед зеркалом и обеими руками держит конец ткани, задранной вверх, чтобы та не мешала Антону. Тот снова отходит, но возвращается быстрее. В руках опять скомканная ткань, но на сей раз белого цвета, хотя от этого не спокойнее. Радостно тут только Антону, который готов от одного вида Арсения мурчать котом. Подойдя ближе, он оставляет ему один поцелуй на виске, слизывая стекающий пот, чуть цокая. — Не знал, что куклы могут потеть, — голос хрипит, но звучит без угрозы или серьёзного упрёка. — Неужели моя бракованная? Слова пронзают насквозь, заставляя сжаться до размеров беззащитного котёнка, коим сейчас Арсений и является. Рассудок торопливо напоминает, что его Антон просто играется с игрушкой, которую очень любит. Будь игрушка бесполезной, её бы не наряжали в красивые наряды, не собирали волосы в милую причёску, не заботились бы, в конце концов. Невидимое для простых глаз лёгкое волнение не осталось незамеченным Антоном, который успел прикусить свой язык за столь неосторожные слова. Ими он из игры не выбил, но нежелательный эффект получить мог. Губами он проходится по шее, чуть зарываясь носом в отросшие волосы и вдыхая нежный аромат шампуня. — Нет, — произносит ласково, без наигранности, — моя особенная и лучшая. Арсений более чем рад услышать эти слова. Задранная ткань не скрывает постоянно вздымающийся от сбитого дыхания живот и частично грудь. Особым же признаком удовлетворённости можно назвать стекающую с головки члена каплю смазки. Задача сие практики была помочь Арсению расслабить мозг и тело от всего лишнего, сделав вещью, которая не может думать, чувствовать или ощущать что либо. Но целиком откинуть значимость чувств и состояние Арса Антон не может, поэтому всегда удерживает себя на определённом уровне дозволенности. Когда сеанс поцелуев в шею и плечи подходит к концу, Антон спускается вниз и встаёт на одно колено. Арсений видит всё через своё отражение, которое преграждает картину. Ткань в руках выпрямляется и по размерам оказывается меньше, чем футболка. «Чёрт, только не это» — проносится в голове раздражённым голосом. В руках он держит специальное бельё телесного цвета, которое они выбирали вместе для первой практики «куклы». В нём невозможно двигаться — слишком тесное, но есть разделение сзади, которое позволяет иметь доступ ко входу. Особенность заключается в том, что спереди оно вплотную прижимает половой орган к животу, создавая впечатление, будто там гладко, как у настоящей куклы. Воспоминания без стука лезут в голову незваными гостями, разжигая возбуждение ещё больше. Привыкал он к белью добрый час: всё внутри потело и сжималось, отчего хотелось поскорее кончить. Хуже делал только Антон, который, вбиваясь сзади сильными толчками, говорил отвратительно пошлые вещи. Нежеланные кадры перед глазами помогают пропустить момент, когда, аккуратно передвигая его ноги, на него до середины бедра надели бельё. Арсений беззвучно фыркает, видя, что путь одежды затрудняется где-то в районе бёдер — говорил ведь Антону, что поправился, но нет, тот, как всегда, убеждал его, что это не так, а если так, то эти граммы для него и трогать их нельзя. С трудом и болью, которая ему не в новинку, бельё влезает на задницу Арсения, доходя резинкой до талии. Держать тело неподвижным при столь экстремальных выкрутасах Антона становится сложнее с каждой минутой. В тот раз нацепить проклятые панталоны они пытались вместе, а сейчас Антон сам по себе, но не жалуется. Поправляет рукой наклонившийся в сторону член: уложить его на место в возбуждённом состоянии гораздо труднее, чем кажется, но с этим он справляется. Последний штрих — поддеть края отверстия сзади и выпрямить их, проводя под ними пальцами, и побороть соблазн провести ими чуть глубже. — Другое дело! — ликующе произносит, любуясь на свою работу. Он выпускает из сжатых ладоней Арса края футболки и поправляет её рукой, чтобы лежала прямо, — Моя прекрасная куколка. Действительно куколка. Чем больше Арсений смотрит на себя фарфоровым взглядом, тем игрушечнее он себе кажется. Для полной картины не хватает только ниток на запястьях и коленях, но он уверен, до них осталось немного. Антон же словно именинник, который рад такому подарку от родителей, которые не щадят денег для своего чада. Внезапно он снова прижимается грудью к спине Арсения и кладёт руку ему на грудь, спустив её чуть ниже. — Я думаю, у моей куклы есть голос, — ехидно говорит Антон, — в упаковке было написано, что ты застонешь, если нажать сюда, — ясное дело, никакой упаковки нет, но Арсений стонет, когда ладонь сильно нажимает на грудь. Наличие такой функции у Арса объясняется большой любовью Антона к его стонам и всхлипам во время секса. По этой же причине, он любитель долгих прелюдий и предварительных ласк. Антон наизусть знает все эрогенные зоны на его теле, как второклассник таблицу умножения. Лизнуть мочку, укусить и оттянуть сосок, удерживать запястья руками — только верхушка айсберга. На грудь он нажимает, по меньшей мере, раза четыре, вырывая новые стоны. — Хорошая кукла, — хвалит и гладит по голове, нарочно задевая хвостики. Арсений спиной чувствует, как к нему прижимается стояк Антона. Он сам еле держится, хочет взять свою безвольную куклу, но контролирует себя, не давая дурным желаниям победить голос разума. Доверие между ними заставляет одновременно восхищаться и пугаться её силе. Арсений может без раздумий доверить своё тело, своё здоровье, свою жизнь, в конце концов, а Антон будет бережно проводить по ним остриём ножа, щекоча нервы, но не задевая их. В его правильных руках он может забыться, ему позволят быть бесполезной вещью, не лишённой цены. Мало, кто захочет ощутить себя беспомощным и обездвиженным, и, как же хорошо, что Арсений не входит в число этих ненормальных людей со здоровыми нервами. За всё время практики он ни разу не подумал ни о своих проблемах, ни о своей работе. Его сознание где-то за пределами реального мира, где единственное сущее — Антон. Имеют значение только его слова, только его действия, его приказы, слышен только его голос и ничей больше. Из состояния невесомости, в котором его сознание пробыло весь этап подготовки, Арсений перешёл на этап неукротимого желания подчиниться и быть использованным, но решать тут только Антону. — Будь ты настоящей куклой, то был бы редкой, нет, единственной, фарфоровой, — пронзительный, более гортанный голос Антона отдаётся тёплым воздухом на шее Арса, вызывая неконтролируемые мурашки по всему телу. — Я бы поставил тебя на полку, а лучше на стеллаж, подальше от чужих глаз, а может и на выставку, чтобы все знали, кто твой владелец. Нарастающее возбуждение делает больно не только физически, но и морально. Играй они в активную игру, Арсений давно бы ползал на коленях перед своим хозяином и молил его о разрешении прикоснуться до него. Умолял бы, заливаясь слезами, чтобы наказали и похвалили. Умолял бы кончить в себя и заткнуть всё пробкой, дабы не потерять ни одной капли. Сейчас он тоже о многом его умоляет, но его не услышат, ведь вещи говорить не умеют. Одно не может не радовать — Антон сам на пределе. Мучая Арсения долгими и безрезультатными прикосновениями, он также обрекает себя на испытание далеко не ангельским терпением, которое может подорваться в любую секунду. Они познакомились на одной из тематических вечеринок и их связь должна была представлять из себя одноразовую практику: Арсений сидел, связанный, на коленях перед Антоном, который выдыхал ему ядовитый дым от сигареты на лицо. Традиционного секса между ними не было, но что-то интимное, чего не было с предыдущими партнёрами, проскользнуло между ними и переросло в нечто большее. Арсений снова слышит возню за спиной, но не сразу глядит на происходящее. Из необъятной пучины его вытаскивает прикосновение к задней части колена. Таким образом его ноги изгибают, чтобы он чуть присел, а после резко берут на руки и кидают на кровать без предупреждения. Та от тяжести скрипит, давая соседям знать, что пора надевать свои беруши, несмотря на то, что стонов сегодня будет явно меньше, но не тише. Безвольное тело падает на смятые с утра простыни и лежит не в самой удобной позе. Антон бесцеремонно наваливается сверху всем телом, но не давит, лишь привстаёт на колени, возвышаясь над ним. Цепь, удерживающая горячий пыл Антона, рвётся со звоном, падая на землю гильзами от пуль. Набрасываться, как голодное бешенное животное, он не будет, хотя соблазн и желание велики. Он аккуратно убирает беспорядочно раскинутые по лицу пряди волос и приводит Арса в более презентабельный вид. Стройные ноги откидываются по обе стороны от Антона, который встаёт между ними. По одним глазам видно, как Арсения трясёт, капля на белье стала больше, будто не выдержал и описался, а скорость биения сердца скоро сломает грудную клетку. Камеру бы сюда, но на это Антон не брал разрешения — в другой раз, хотя… — Грех — не запечатлеть такую красоту, верно? — вопрос прямой и Антон ждёт ответа: два раза — да, один — нет. Арсений моргает дважды, вызвав на лице напротив широкую улыбку. — Моя куколка. Два щелчка со вспышкой, которые чуть не ослепляют Арсения, теперь будут хранить этот день на плёнке фотоаппарата. Это фетиш Антона, который поддержали с первого раза. Арсений быть моделью не против — очень даже рад и каждый раз позирует с особым рвением и профессионализмом. В таких фотосессиях всегда задействованы реквизит, грация и секс. Каждый полароидный снимок хранится у Антона в маленьком сундучке, который они ласково называют «семейным альбомом» и заглядывают, когда не хватает друг друга рядом или когда становится скучно. — Самая красивая, — вспышка, — самая милая, — вспышка, — моя. Для последней фотографии он задирает конец футболки вверх, вновь обнажая бельё для пыток и унижения. Длинные пальцы проходятся по контуру члена, выпирающего бугорком под тканью. По телу пробегает давно знакомая дрожь: Антон давит на головку — издевается. В мыслях одновременно пусто и густо; мышцы, по ощущениям, давно парализованы; а единственный признак жизни — это движение глаз, которые сильно ограничены из-за позы, в которой лежит голова и всё тело. Наконец он откладывает фотоаппарат подальше и возвращает руки на Арсения. Правая давит на грудь, однако значение нового жеста не сразу доходит, и стон задерживается. От лёгкого страха за проступок в голосе слышится больше писк, чем стон, но им остаются довольны. Первый раз Антон прощает — каждый заслуживает второй раз, даже непослушные мальчики, второй — наказывает. Не всегда поркой и шлепками, но до слёз раскаяния метафорическим кнутом доведёт, а после вручит пряник в качестве утешения, который Арсений уплетёт за обе щеки и спасибо скажет. Преданной любовью, помимо Арсения, Антон любит изучать его тело. Он считает, что каждый месяц, каждую неделю и каждый день оно меняется, и для того, чтобы запомнить, надо подолгу исследовать изменения. Пока Арс отшучивается, что изучать там можно только новые морщины, Антон с безграничным восхищением целует, лижет и кусает эти места. На особо любимых участках — шее, груди, внутренней стороне бёдер и веснушчатых плечах, он оставляет заметные засосы, которые не спадают неделю. Он не жалуется, лишь трепетно хранит метки любимого под слоем ткани и изредка проводит по ним пальцами, заново переживая те самые чувства. Покорность Арса всегда сносит Антону крышу и уничтожает способность рационально мыслить. Удержать себя в руках требует не мало сил, с чем он искусно справляется, напоминая себе обговорённые условия. Пальцы так и чешутся обвить белоснежную шею и чуть придушить до тихих всхлипов, на которые есть разрешение. Но за одни выходные такие следы не исчезнут, а впутывать интерес и любознательность в их постель они не любят, несмотря на то, что первая сессия была публичная — это другое. — Хочу тебя, — только часть всей мысли, — задушить тебя хочу, не могу. А вот и целое желание. Для любого нормального человека это будет звучать, как угроза и сигнал, что надо валить, пока не завалили, но не для Арса. Слова только будоражат сознание, заставляя молча кричать и молить об исполнении сказанного. Всё, что он может делать, это лежать неподвижным грузом и ждать, пока с ним сделают всё, что захотят, но Антон не спешит. Не изменяет своим традициям долгих прелюдий и грязных разговоров перед и во время секса, а порой и после, но те кажутся больше смешными, чем томными. Пальцы чуть сжимаются на шее, но без ощутимой боли. Ребро ладони давит на кадык, чувствуя под собой каждый нервный глоток. Желание сдавить сильнее растёт с каждой секундой, и с такой же скоростью подавляется. Рука спускается ниже: ворот футболки не позволяет трогать оголённую кожу, но сдвигать её вниз Антон не решается — пока что. Вместо этого, он кладёт обе ладони на грудь, не давит, лишь массирует, из раза в раз задевая соски. Арсений держится на грани срыва. Тело ломит от жажды прикоснуться, притянуть, обнять, схватить, а его лишают этого и злорадствуют — нет — над ним. — Хороший мой, — шепчет, чуть наклонившись над губами Арса, и проводит по ним большим пальцем, — только мой. Антон накрывает его губы своими и целует. На поцелуй ему не ответят, и этот факт разъедает душу обоих изнутри. Арсений любит целоваться: жадно, нежно, горячо, мокро, долго, кратко, с языком, до окровавленных и искусанных губ, пока те не онемеют. Антону нравится чувствовать это на себе: боль в губах, чужую слюну, кусачие зубы, неутолимое желание. Поцелуи действительно стоят того, чтобы ждать, а ради поцелуев друг с другом можно умереть. От пятна смазки на белье становится некомфортно, внутри всё сильно потеет, что замечает и Антон тоже. Разорвав сладкий поцелуй, он тянется вниз и выпрямляется между разведённых им же ног Арса. Благодаря прекрасной физической форме и растяжке, его ноги двигаются, как у настоящих кукол, которые не знают законов анатомии и физиологии. Руки его также всё время были и остаются неподвижны: раскинуты по обе стороны и рефлекторно дёргаются, но не беда. — Думаю, пора бы использовать мою куклу по назначению, — одним движением он притягивает к себе Арса ближе, задрав мешающую ткань вверх до середины груди. От резкого движения хвостики чуть испортились, но резинки на волосах держатся. Арсению требуется несколько секунд, чтобы осознать происходящее и подготовиться к предстоящему. Схема предельно проста: сперва из головы выкидывают всё лишнее, а после заполняют либо заботой и отдыхом, либо сексом, а порой всем и сразу, главное — баланс. Добиться идеальных результатов с первых практик удавалось редко, а ко всему, что они имеют сейчас, пришли вместе. Антон помог очистить голову от гудящей тяжести и теперь намерен заполнить пустоту удовольствием, которое должно эмоционально разгрузить ещё больше. Конечный результат и эффект от практик — чистая лотерея с шансом один на тысячу. После, а иногда во время, сессий может случится дроп, и никто не будет в этом виноват. Оба практикуют подобное не первый год и в любом случае могут подстраховать друг друга, но мнимый страх за здоровье партнёра и по совместительству родного человека всегда будет сковывать их, не давая совершить что-то из ряда вон выходящее. Предупреждение было своеобразным знаком, который даёт Арсению понять, что пора отключать разум и отдавать себя на произвол ощущениям, которые ему не подвластны. Описать все реакции, происходящие в голове, трудно, но ощущение, будто из розетки выдернули кабель телевизора, в котором круглосуточно шёл белый шум. Вся концентрация направлена на прикосновения Антона: на левую руку на талии, на правую, что давит чуть ниже яиц, на глаза, которые бегают по всему беззащитному телу. — А я ведь могу войти вот так, без смазки, — кончик пальца проходится по сжатому кольцу мышц, которые от касания сжимаются ещё больше, вызывая у Антона ухмылку. Ежу понятно, что он блефует: сам, как миленький, его подготавливал и бурчал, что Арсений торопится и растянут не достаточно, будто в него кулак пихать собирались. В грубости Антона он не сомневается, а в жестокость с его стороны не верит — он не простит себе, если навредит. Поэтому он слышит щелчок крышки от тюбика смазки с запахом клубничной жвачки — точно на Барби помешан. Два смазанных пальца без предупреждения входят в него. От неожиданности Арсений шипит, но быстро замолкает. Боли нет, только дискомфорт от необходимости привыкнуть к новому положению. Антон всё же был прав, когда тянул с растягиванием, пока внутри свободно не поместились четыре пальца. Проходит от силы две минуты, и Антон начинает двигать фаланги внутри. Движения не быстрые, не резкие, но длина всё компенсирует. Арсений с большим трудом пытается давить крики, не говоря уже о стонах, которые так и рвутся разрушить плотину тишины. — Моя куколка хочет что-то сказать? — он чуть наклоняется над ним, не вынимая пальцы из ануса, лишь меняет угол, что становится ещё одной проверкой на прочность для Арса. Рука снова давит на грудь, помогая высвободить протяжный громкий стон, но тут же отпускает её, тем самым заткнув источник приятной мелодии, — послушная куколка. Третий, на удивление, влезает охотнее и не доставляет неудобств, но Антону становится скучно. Он аккуратно вынимает пальцы и вытирает их об простынь. На секунду от чувства пустоты внутри становится мерзко, словно покинули душу, ничего не сказав и не оставив. Времени погрустить над своим положением было ничтожно мало: его переворачивают на бок, но только нижней частью тела. Спина такому не рада, однако так он может видеть Антона и все его манипуляции над ним. Тот больше не церемонится: грубо держит бёдра, шлёпает по ягодице и снова вставляет пальцы, чуть согнув внутри. Рука с груди исчезает, поэтому слышится одно сдавленное короткое шипение. Из голубых глаз текут слёзы, скатываясь по перегородке носа, и висят каплей, пока их не собирает Антон. Влага на большом пальце блестит и переливается на свету. Окончательно перейдя в режим садиста, Антон мажет каплю по губам Арса и целует. От такого башню теперь срывает у него, но тот взрыв произошёл в космосе, а потому никто не слышит. — Знал бы ты, как мне это нравится, — снова пустота, но не надолго, — когда ты такой беспомощный, беззащитный, безвольный, когда раскрыты не только ножки, но и душа. И всё это только для меня — делиться своими игрушками я очень не люблю. О собственничестве Антона можно слагать легенды. Будь его воля, он бы запер Арса в клетке, как редкий вид, или как фарфоровую куклу за стеклянным стеллажом. Справедливости ради, стоит отметить, что и Арсений не пальцем деланный: то тут кому-то подмигнёт, то там на неприкрытый флирт ответит. И всё перед глазами Антона, радужки которых от злости исчезают в потемневших и расширенных зрачках. Сзади снова чувствуется привычный холод: смазка — ничего нового. Антон опять проталкивает внутрь пальцы, но на сей раз долго не задерживается. Стараясь не терять связь с реальностью, Арсений следит за каждым его шагом. Удерживать тело в безвольном состоянии усложняется с каждой минутой. Внезапно его переворачивают на спину и раздвигают ноги, ставя чуть ли не в шпагат. Чтобы вытерпеть, приходится стиснуть зубы, не раскрывая губ — увидит, что тот выбился из роли. Арсений ждал, что его член начнут пытать медленным поглаживанием, однако, видать, чаша терпения Антона переполнена и он хочет быстрее перейти к самому сочному. Из-под подушки он достаёт упаковку презервативов — парочку они там хранят, чтобы, если приспичит, далеко не ходить. Раскрывать её он не спешит, вместо этого, тянет ко рту Арса и приказывает: — Сожми крепко между зубов, — сказанное послушно выполняют. Антон тянет упаковку на себя, отчего она открывается, чуть капнув смазкой ему на лицо. — Умница, выплюнь мусор. Серебристая полоска падает куда-то в сторону, пока остальная часть летит за пределы кровати. За превращение их спальни в мусорку Арсений ему потом предъявит, а сейчас пытается расслабиться: достаточно, чтобы облегчить проникновение и окончательно и бесповоротно отдаться ощущениям. Антон дополнительно смазывает член смазкой и пристраивает головку ко входу. Чутка трётся, дразнит и толкается. Сказать, что было неожиданно, язык не повернётся, но больно ощутимо. Произошли два диаметрально разных события, которые Арсений смог в себе вместить: тело сжалось в цельный прочный ком, в котором не было ни миллиметра свободного пространства и воздуха, чтобы дышать, и от рамок времени и притеснения освободился разум, что теперь пребывает в вольном полёте. Привыкнуть к ощущениям, что эмоциональным, что физическим, получается не сразу, а когда получается, то тело становится действительно кукольным. Антон делает первые толчки, на которые Арсений реагирует никак. Нет мелких рефлекторных движений, сдавленного шипения, заметного сжатия вокруг члена. Даже глаза с пушистыми ресницами закрыты, как если бы куклу положили на спину. Только редкая улыбка на лице помогает считывать настроение. Его трахают, как последнюю секс-куклу, отчего он безумно счастлив. Обмякшее тело чувствует каждый толчок: порой резкие, порой рваные и часто глубокие. Возбуждение растёт, а с ним и градус происходящего. Запертый за тканью член требует разрядки, норовя порвать бельё и истечь смазкой на кровать, но его мастерски игнорируют, оставляя дальше страдать в мучениях. Удерживать себя становится труднее, когда член попадает по простате. По сдержанным стонам Антон понимает, что нашёл ту самую точку и звереет. Ему нравится смотреть на извивания Арсения в попытках уйти от ощущений. Оба знают — тщетно, но попробовать стоит, быть может похвалят. А хвалить есть за что: тело двигается только от резких толчков, а звуки больше напоминают сломанную звуковую встройку в куклах — идеально. День обещал быть долгим, но утомлённый организм нет. Антон чувствует сильное сжатие вокруг своего члена, отчего чуть не кончает раньше поставленного себе времени. По бёдрам под руками бежит дрожь, Арсений чуть слышно скулит, а из глаз текут слёзы. Не сложно догадаться — он кончил и растущее пятно на белье этому доказательство. Хоть и не было запрета кончать, внутри что-то сжимается и разжимается, выпуская всю накопленную усталость и тревогу за эти дни. — Финиш, — не стоп-слово, а сигнал об окончании сессии. Антон осторожно выходит из уставшего тела и подходит ближе к Арсу. Тот тихо плачет, но не прибывает в истерике. Душу отпустило, случилась перегрузка, но ничего страшного. Ничего не сказав, он поворачивает Арсения на бок, а сам устраивается сзади. Маленькая ложка позволяет ему чувствовать себя защищённым и любимым. Плач утихает меньше, чем за пять минут. Антон не давит и позволяет ему самому принять первые шаги и дожидается. Арсений неуклюже ложится к нему лицом к лицу и на протяжении минуты смотрит прямо в глаза. Те слегка красные от слёз, но ни печали, ни горечи или усталости в них не виднеется. Антон не показывает эмоций: ни улыбается, ни хмурится — ждёт. Розовая резинка мило сбилась с хвостика, отчего тот чуть наклонился вбок. С волос её снимает рука Арса и протягивает Антону. От жеста он немного озадачен, но немую просьбу выполняет. — Соберёшь мне волосы? — спрашивает севшим голосом. — Соберу, — вступает в Тарантиновский диалог и, ворочаясь на одном месте, криво собирает хвостик. — Ну, вот так. — Спасибо, — благодарит, как думает Антон, за хвостик, но его перебивают: — Нет, за всё спасибо, — аффект медленно спадает, чему он не может быть не рад, — но я кушать хочу. Из-за практики Арсений с утра отказался от завтрака, сказав, что поест потом. Спорить с ним дорогого стоит, потому Антон согласился, хоть и слышал болезненное урчание. Поцеловав Арсения в потный лоб, он вскакивает с постели, чтобы пойти на кухню, но его останавливает голос: — Кормить меня будешь ты, — капризно бурчит, поднимая подол футболки и показывая испачканное в собственной сперме бельё, — куклы сами кушать не умеют. Антон только фырчит и передразнивает, но слюнявчик с собой из шкафа забирает. Так, на всякий.