В темноте

      Сквозь стену ливня горела щербатая луна. Ноа, до белых костяшек вцепившись в подоконник, вглядывался в разлом лунной поверхности и усиленно думал, перебирая варианты и теории.              В последнее время трещина на Луне занимала почти все его мысли. Даже не сама трещина — её последствия. Отряд посмотрел, пообсуждал некоторое время, Грег собрал отчёты, которые ничего не проясняли, и на этом всё кончилось: понятное дело, у них были проблемы посерьёзнее лунных сколов. А вот Ноа так легко переключиться не мог.              Пойдет ли трещина дальше? Луна разрушится? Что тогда будет с Землёй?              Ноа потёр переносицу, уставшую от очков, и вздохнул. Луна влияет на приливы и отливы, но вряд ли мир, погруженный в апокалиптический хаос, существенно пострадает от перераспределения океанов. Произойдёт дестабилизация земной оси: погода начнёт меняться, на полюсах станет жарко, а экватор заледенеет. Впрочем, сейчас было не лучше.              Вот что интереснее: исчезнет магнитосфера Земли, ядро перестанет двигаться и затвердеет, но до этого события пройдет достаточно времени, чтобы умер не только Ноа, но и его гипотетические потомки. Опаснее в случае разрушения Луны лишь один момент: её обломки, а также астероиды и метеориты, которые она перестанет притягивать, упадут на Землю, потенциально уничтожив оставшиеся очаги разумной жизни.              От моделирования ситуации ему стало спокойнее; хотя среднестатистичский человек от таких мыслей пришёл бы в ужас. Впрочем, для выдвижения гипотез не хватало данных, а для их подтверждения — ресурсов. Донован же все доводы Ноа проигнорировала, снисходительно посоветовав ему заняться чем-то более полезным.              Но ходить в патрули или думать об устройстве населения Оксфорда не прельщало, и Ноа коротал дни за помощью Лэйн. Она искала какой-то Орден, хранивший пропавшие страницы из книги Апокалипсиса. Ноа, впрочем, слабо верил, что пара строк поможет расшифровать текст, да и в целом скептически относился к идее спасения мира. В его представлении Земля уже была обречена, и их действия лишь продлевали её агонию. В божественную помощь он тоже не верил.              Когда дождевые тучи окончательно скрыли увечную луну, Ноа отпустил подоконник и отвернулся от окна. Куда он шёл? Для собрания отряда слишком поздно, в библиотеке экономят электричество — ничего впотьмах не разглядишь, на кухне вряд ли выдадут паёк сверх нормы.              Растирая виски, Ноа побрёл по коридору в противоположную от его комнаты сторону. После Роткова его мучили мигрени и кошмары, и засыпал порой только к волчьему часу, а на утро вставал разбитым и злым.              У Ноа и так была не самая лучшая репутация — а теперь некоторые его откровенно избегали; мало ли, что с ним в плену делали. Кто-то до сих пор сомневался, что Романов всё устроил сам, и видел в Ноа сообщника. Хотя сам Ноа этому русскому даже картошку чистить не доверил бы.              Он шёл по пустым, тёмным коридорам, вслушиваясь в фоновый шум дождя. Даже немного скучал по сибирским морозам — там хотя бы не было риска промокнуть в любую минуту. Там было проще: отряд был сам по себе. А теперь приходилось вновь лебезить перед начальством «Адама». Перед Донован. Ноа, к счастью, мало интересовал её.              Намеренно пройдя мимо нужной двери, Ноа достиг развилки: коридор делился надвое, словно предлагая ему выбор.              — Боже, — пробормотал он под нос; теперь, когда все знали имя Бога, было так странно звать Его обезличенно. — Зачем я себе вру?              Ноа развернулся, оставляя две тёмных глотки коридора позади. Он никогда не заходил дальше той двери. Не знал, куда ведёт распутье. Вряд ли в жилые комнаты — там не было окон. И не в лаборатории, не в учебные классы тоже. Разве что в подсобные помещения? Сколько ещё таких закоулков скрывал Оксфорд?              Ладонь привычно легла на потускневшую от времени латунную дверную ручку без всяких узоров. Сколько ей лет? Сколько поколений студентов уверенно или, наоборот, робко, озираясь по сторонам, нажимало на неё? Кто жил в этой комнате раньше? Спортсмен-красавчик, серая мышка, ответственный староста?       Ноа помотал головой, очищая мысли, вновь заполнившиеся гипотетическим развитием событий, пусть и прошлых, уже никому не нужных.              Он, должно быть, нервничал, пытаясь смотреть на свои эмоции рационально, подвергать их тщательному анализу, но сдавался, переключаясь на внешние раздражители. Цеплялся за любую возможность поразмышлять о происхождении вещей, чтобы не возвращаться к собственному состоянию. К причине, почему поздним вечером он шёл не в свою кровать.              Лишь когда ручка под давлением опустилась, а дверь неслышно стала открываться, Ноа понял, что сначала должен был постучаться. Но поздно: он застыл в приоткрывшейся щели, всматриваясь в слабо освещённую комнату.              Она была стандартной, небольшой. Две деревянных кровати с матрасами, сдвинутые вместе сразу, как только отряд вернулся в Оксфорд, тумбочки, убранные к стене, шкаф и стол с креслом у окна. Ноа сам когда-то делил подобную с Амиром.              От этой мысли он поморщился, отодвигая образ растерзанного товарища обратно в недра разума. Чуть шире открыл дверь, бессознательно ища взглядом, сначала уцепившимся за белую футболку на столбике кровати, а потом — наконец нашедшим хозяина комнаты.              Лестер стоял спиной ко входу и не заметил позднего посетителя. Из одежды на нём были только низко сидящие на бёдрах штаны. Ноа, опёршись плечом о дверной косяк, проследил глазами его крепкий торс, широкие плечи, перекатывающиеся под кожей мышцы — Лестер упражнялся. Где только взял гантели, которые так легко и ритмично поднимал? Умыкнул из спортзала?              Зрелище несколько увлекло Ноа, позволило отвлечься от вороха напрягающих мыслей. Он, в принципе, готов был простоять так до самого утра.              Лестер, напрягая бицепсы, поднимал и опускал гантели, ровно выдыхая. Ноа, сам того не замечая, тоже подстроился под ритм его дыхания. Раньше он за чужими тренировками так увлечённо не наблюдал.              — Ноа, — хрипло выдохнул Лестер на очередном подходе. — Сквозняк.              Конечно. Из коридора тянуло холодом, и разгорячённый тренировкой Лестер наверняка сразу почувствовал, как дуёт из приоткрывшейся двери. Чего только выжидал, позволял собой любоваться? Ноа невозмутимо шагнул внутрь и закрыл за собой дверь.              — Думал, ты в Роткове привык к морозам.              Ноа прошёл вглубь комнаты и опустился в продавленное кресло. Теперь он видел Лестера в профиль, и тот широко улыбнулся.              — Привык, да, но не приспособился.              Он картинно напряг мышцы. Ноа закатил глаза; впрочем, зрелище ему всё равно понравилось.              — Почему ты решил, что это я? Может, это генерал зашёл с очередным поручением или Грег решил позвать к остальным?              — Сомневаюсь, что кто-то другой стал бы целых пять минут залипать на меня, не проронив и слова. Знаю я, конечно, пару девчонок, которым бы понравилась моя форма, но они не смогли бы стоять тихо.              Ноа фыркнул. Дешёвый трюк — пытаться развести его на эмоции. Он знал, что Лестеру можно доверять.              — Что-то я не видел под дверью очереди.              — Твоя хмурая рожа их распугала.              — Отлично, — усмехнулся Ноа. — Буду постоянно рядом крутиться, разрушу твою репутацию ловеласа.              Лестер повернулся к нему корпусом; на его анатомически развитой и… физически привлекательной груди в свете лампы блестели капли пота. Мышцы пресса рельефно выделялись, а к резинке спортивных штанов уходила дорожка редких волос. А ещё эта его татуировка на руке — потрясающий графичный рукав, который хотелось рассматривать часами… Зрелище так увлекло Ноа, что он едва не пропустил следующую реплику:              — Знаешь, тебе необязательно искать оправдание, чтобы быть рядом со мной.              Пав в борьбе с собственными гормонами — хуже подростка в пубертате, честное слово, — Ноа не нашёлся, что ответить. Один-ноль в пользу мистера Мои-таланты-не-на-твой-пол-рассчитаны.              — Ты невыносим, — пробормотал Ноа, вжимаясь затылком в кресло. Он вдруг осознал, насколько устал за этот бессмысленно долгий день.              — Тебе это нравится.              — Нет, — слишком быстрый ответ. — Меня не привлекают люди, у которых вместо мозгов тестостерон.              Лестер отложил гантели и в два шага навис над Ноа, уперевшись руками в подголовник его кресла и склонившись. От него резко и будоражаще пахло потом, тёмно-рыжие волосы от влаги потемнели ещё больше.              — Бьюсь об заклад, у тебя сейчас участился пульс.              Разумеется! У любого начнётся тахикардия, если его станут зажимать в углу.              Ноа задрал подбородок, чтобы не смотреть на грудь Лестера, и ядовито улыбнулся.              — Твои познания в человеческой психологии и медицине поражают.              Вместо ответа широкая ладонь Лестера взъерошила тщательно уложенные волосы Ноа, мимолётно провела по щеке и опустилась на шею. Он приложил два пальца к сонной артерии.              Ноа задержал дыхание и в отместку сам обхватил запястье Лестера, чей пульс частил ещё больше.              — Кажется, мы квиты.              — Я же тренировался, — рассмеялся Лестер, отступая. Ноа шире расставил ноги и сжал подлокотники кресла.              — Почему ты, кстати, тренируешься не в спортзале? Грег не пускает?              — Конечно, конкуренции не выдерживает.              — Так и говори, что тебе просто лень тащиться в другой корпус.              Лестер ответил кривой улыбкой и опустился на пол. Ноа едва не свёл машинально колени, но тут же расслабился, поняв, что к нему приставать не собираются — Лестер лёг поудобнее и принялся качать пресс. Даже землетрясение бы не вынудило его прервать тренировку.              Повисла тишина, нарушаемая лишь громкими выдохами Лестера и ливнем за окном. Ноа бродил взглядом по комнате, безуспешно пытаясь придумать отвлечённую тему для разговора. Потом он снял очки и принялся протирать стёкла нижним краем футболки. Без чёткости зрения ушёл и соблазн смотреть.              Нет, Лестер не смущал его; в этой комнате Ноа чувствовал себя вполне комфортно. Но напрягали разом исчезнувшие рамки в их взаимоотношениях. И если Лестер относился к ситуации легко и с юмором, то Ноа пытался расставить личные границы, прощупать почву, определиться с тем, что делать дальше в новых обстоятельствах. Ему нужно было время. Непозволительная роскошь в этом мире.              Он замер с очками в руках, уставился в размытое тёмное пятно двери. Не заметил, как Лестер закончил с упражнениями и подполз ближе, упёрся подбородком ему в колено.              — Я схожу в душ. Подождёшь?              — Конечно, — Ноа проследил взглядом за тем, как нечёткий силуэт по имени Лестер скрывается в дверном проёме, и только потом снова надел очки. За день глаза так устали, что хотелось вынуть их как вставную челюсть и убрать на полку.              Поднявшись с кресла, он медленно разделся, складывая одежду аккуратной стопкой шов к шву. Убрал со столбика кровати белую футболку Лестера и тоже сложил, зная, что уже завтра она снова будет мятой. Что-то говорить в этом случае было бесполезно.              Больше в чужой комнате делать было нечего. Ноа растянулся на кровати, отодвинув одеяло в сторону, закинул руки за голову и уставился в потолок.              Им обоим сильно повезло жить не в казарме. Вряд ли там они смогли бы проводить время наедине. Ноа не умел, да и не хотел показывать что-то на людях. Даже тет-а-тет до последнего изъяснялся сарказмом и избегал близости. Так было легче.              Лестер же твердолобо проигнорировал все его попытки дистанцироваться, упрямо влез под кожу и в сердце да там и остался. Впрочем, они друг друга неплохо понимали и дополняли.              Ему было плохо после смерти Амира. Нет, хуже; Ноа не знал, как жить дальше. Лестер выслушал и помог снова обрести почву под ногами. Под личиной весельчака и сердцееда скрывался удивительно чуткий и понимающий человек. Ноа поддался его чарам — и они… переспали.              На следующее утро Ноа никак не мог придумать, что такого сказать Лестеру, чтобы тот не понял превратно, и вселенная услышала: из-за Романова он угодил в плен к монахам-фанатикам, едва не погиб и не лишился разума. Впрочем, ему всё равно повезло больше, чем Нику.              По дороге в Оксфорд им удалось поговорить пару раз, когда Дмитрий ставил вместе дежурить. Торопиться никто не спешил, давать название тому, что только зарождалось, — тоже. Ноа это устраивало.              В первую же ночь на «Адаме» они сдвинули вместе кровати в комнате Лестера — свою Ноа делил с ещё одним парнем из отряда. И медленно стали узнавать друг друга не как сослуживцы, а как нечто большее.              Пока Ноа прокручивал в голове события последнего месяца, вернулся Лестер. С его взъерошенных рыжих волос капала вода, из одежды — только закрученное на бёдрах полотенце. Судя по взгляду, у него было игривое настроение, но Ноа так погрузился в воспоминания и так устал, что не нашёл в себе силы поддержать очевидную прелюдию, которая началась бы с нелепого стриптиза и падения полотенца на пол.              Лестер это тоже понял. Не отворачиваясь, он переоделся в пижамные штаны, вытер волосы, смешно фыркая, как вылезший из лужи пёс. Только теперь Ноа заметил сигарету, заложенную за его ухо.              — Не знал, что ты куришь, — сказал он, облизывая пересохшие несмотря на оксфордскую влажность губы.              Он ещё многого не знал о Лестере. Про его семью, жизнь до того, как всей Земле пришёл конец, привычки и взгляды. Вопрос: знал ли он о нём вообще хоть что-то? Кроме некоторых реакций тела, чувства юмора и предпочтений в еде между консервами и лапшой быстрого приготовления.              — Я и не курю, — Лестер пожал плечами. — Так, иногда, когда хочу прочистить мозги. Своих у меня нет, а эту, — он щёлкнул пальцем по сигарете за ухом, — стрельнул у чувака в душевой.              Ноа не стал говорить, что мозги курение, может, и прочищает, зато лёгкие — наоборот. На него напала странная апатия, практически оцепенение. Перекатившись на бок, он наблюдал, как Лестер с неуёмным энтузиазмом ищет что-то на столе, как щелкает зажигалкой и подпаливает сигарету, держит её рукой, закованной в татуировку. Потом выключает лампу.              Комната погрузилась в вязкий сумрак, едва разбавляемый светом уличных фонарей. Ноа снял уже бесполезные очки, потянувшись по памяти к тумбочке.              Кровать прогнулась. Рядом сел Лестер, привалился спиной к стене.              — Опять думаешь? — негромко спросил он после затяжки.              Ноа рефлекторно поморщился, хотя не испытывал негативных чувств к сигаретному дыму.              — Да.              — Я тоже, — Лестер глухо, совершенно не весело рассмеялся. — Поэтому и стрельнул. Задолбало эти мысли по кругу крутить. Ещё и за тебя теперь переживаю.              Он сказал это так просто и с такой честностью, что у Ноа перехватило дыхание. Чёрт. Не слишком ли рано для признаний?              Можно было пошутить, удивиться, что Лестер, оказывается, умеет думать, но вместо этого Ноа сказал:              — Никак не могу отделаться от чувства, что после смерти Амира я окончательно потерял связь с прежней жизнью. Со стабильной, спокойной жизнью. Без сектантов, отродий и бессмертных. И теперь всё будет становиться хуже и хуже с каждым днём.              Лестер молчал некоторое время, то ли подбирая слова, то ли просто позволяя насладиться мгновением тишины. Ноа неотрывно следил за тем, как с равной периодичностью вспыхивает в темноте огонёк на конце сигареты. Ему не хотелось курить; он желал только лежать так вечность. Позволить миру за пределами этой комнаты пасть, а всем выжившим — умереть.              Он хотел, чтобы Лестер принадлежал только ему. Чтобы никто больше не смеялся над его порой идиотскими шутками, чтобы никто не говорил с ним, не касался, не смел представлять рядом с собой. Ноа нужно было, чтобы хоть что-то в этом разрушенном, обречённом мире было его.              — У меня тоже ничего не осталось, — наконец сказал Лестер. Он никогда не говорил про своё прошлое, изо всех сил поддерживая образ неунывающего, своего в доску парня. — Не буду врать, это дерьмово. Днём я пытаюсь всех подбадривать, а потом закрываю глаза, и… — он остановился, чтобы затянуться и выдохнуть дым. — Бум, вижу своих родных так чётко, словно не было этих лет. Словно они не сгнили за тысячи километров от меня. Словно я могу протянуть руку и спасти их.              Он говорил так буднично, спокойно. Ноа нравилось, что они могут делить обоюдную боль, не срываясь в истерики и лишние драмы.              — Я думаю, вся эта хрень учит нас, что нужно ценить то, что мы имеем.              — Электричество, например, — хмыкнул Ноа. — И питьевую воду.              — И живых людей, — подытожил Лестер. С юмором, вроде, сказал, а у Ноа отчего-то сжалось сердце.              — Тебе прямая дорога в проповедники, — поспешно сказал он. — Внушал бы людям надежду на светлое будущее.              — Терпеть не могу церкви. И святош тоже.              Вполне понятно. После Роткова весь отряд с подозрением — а некоторые и с презрением — относился к священнослужителям.              Пока Лестер затягивался последний раз и тушил сигарету о стену — завтра его обязательно ждёт выговор, — Ноа лёг поближе, перекинул руку через крепкий торс. Лестер, несмотря на недавний душ, был горячим как раскалённая печка. Вечно ледяные ладони Ноа тут же стали согреваться.              — Опять мёрзнешь? — мягко спросил Лестер, сползая пониже, чтобы Ноа мог положить голову ему на грудь.              — Да, — коротко отозвался тот, не видя смысла отпираться.              В Роткове хотя бы можно было укутаться в несколько слоёв одежды, а от промозглых ветров Оксфорда ничего не спасало. Комнаты продувало, коридоры заливало дождём через проломы в стенах. Поэтому он быстро понял преимущество спать в одной кровати с кем-то. Тем более с Лестером, от которого так и несло жаром, будто у него вместо крови текла магма.              — Ещё что-то, что нужно обсудить?              Почему он был таким чутким? Почему никто в отряде этого не замечал?              — Нет.              Ноа просто хотел и дальше лежать в темноте на его груди, вдыхать едва различимый запах мыла и резкий, отчётливый — сигарет. При свете дня он всё равно не мог себе такого позволить.              Лестер, кажется, разделял все его желания. Пальцы левой руки он переплёл с пальцами Ноа, а правой медленно гладил его плечо и спину. Там, где после плена остались шрамы.              Они лежали так долго; ливень успел утихнуть. Теперь только редкие капли срывались с крыши на каменный подоконник. И пару раз прозвучали глухие выстрелы где-то за пределами базы. К ним все уже давно привыкли. Ноа балансировал на грани дрёмы, вслушиваясь в ровно бьющееся сердце Лестера.              Неужели они выдержали достаточно, чтобы заслужить передышку?              — Не спишь ещё? — тихо, практически шёпотом, спросил Лестер.              Ноа мотнул головой. Потом вдруг вспомнил кое-что, сказал:              — Прости, что я утром так рано ушёл. Не мог больше спать и тебя будить не хотел.              — Кошмары? — понял Лестер. — Не волнуйся, буди меня в следующий раз, на пробежку сходим. Отличное лекарство от бессонницы.              Ноа поморщился. Вот уж нет, ни в какой физической активности он участвовать не будет, тем более с Лестером, форме которого остаётся только завидовать.              — Сны теперь повторяются. Сегодня меня снова душил Романов, а потом заживо разрывало на куски отродье.              — Этот чокнутый русский, — вздохнул Лестер и успокаивающе провёл рукой по спине Ноа. — Жаль, что раньше не помер, столько наворотил.              — При Лэйн только так не говори.              — Понять не могу, почему она так к нему привязалась.              Теперь-то Ноа знал, что не всегда получается выбирать рационально. Просто ему повезло больше, чем Лэйн. Лестер хотя бы не собирался устраивать жертвоприношения и призывать демона. Кажется.              Любовь зла, мог бы сказать он. Но понятия не имел, что движет Лэйн, способна ли она вообще кого-то любить. Больше похоже на одержимость. Лэйн просто пыталась разгадать Романова так же, как книгу Апокалипсиса.              — А ты ко мне — почему?              Лестер не стал отпираться. Он глубоко вздохнул, сильнее прижал к себе Ноа.              — Жить не могу без твоего занудства, — заявил он. — А ещё решил, что надо держать поближе того, кто умеет готовить.              — Павлин, — Ноа беззлобно лягнул его коленом.              Ему слишком нравились их перепалки. А ещё это был безопасный способ выказывать своё расположение при других людях. Лестер же, в свою очередь, обожал закидывать ему руку на плечи и совершенно по-дружески ерошить волосы. Будь его воля, он от Ноа вообще не отлипал бы.              Приподняв голову, Ноа уткнулся носом в шею Лестеру, и тот засмеялся и отвернулся.              — Будешь меня раздражать, всем расскажу, что боишься щекотки.              — Весомая угроза, — хмыкнул Лестер. — Я буду хорошо себя вести, честное слово.              Тон, которым он произнёс последнюю фразу, — низкий и рокочущий, — бросил Ноа в жар. Обхватив ладонью под челюстью, он повернул его голову к себе и после секундной заминки, когда они оба просто медленно дышали, поцеловал.              Первый поцелуй с Лестером Ноа помнил смутно: он тогда был на грани нервного срыва. Осталось только ощущение шока и растерянный взгляд, которым Лестер его наградил.              Уже потом они наверстали упущенное. Но этот поцелуй был другим: не вёл к жаркой ночи — боже, он начинал изъясняться как девчонка в розовых очках, — а являлся приятным итогом долгого и трудного дня. Мерзкий червь страха, точивший разум Ноа с самого утра, родившийся из ночных кошмаров, наконец исчез. Жаль только, что сами кошмары в объятиях Лестера так не растворялись.              Ноа прильнул ближе, и Лестер тут же прижал его к себе чуть ли не до хруста в рёбрах. Иногда он забывал соизмерять силу. Осталось лишь надеяться, что очки не падут однажды жертвой его страсти.              Ноа чувствовал, что Лестер улыбается — и его самого вдруг переполнила странная, отчаянная нежность. Он и не знал, что может испытывать такую. Что в принципе способен на чувства.              Отстранившись на мгновение, чтобы отдышаться, Ноа поцеловал его снова, передвинув ладонь с шеи на щёку — под пальцами была отросшая за день колкая щетина. У него самого же кожа могла оставаться гладкой многие дни.              Левая рука Лестера сползла с плеча Ноа ему на талию, опустилась ниже и поддела резинку белья.              — Хочешь? — хрипло спросил он, прижавшись лбом ко лбу Ноа и быстро дыша.              Ноа помедлил с ответом, восстанавливая дыхание. Хотел ли он Лестера? Разумеется. Но сейчас он слишком устал. К тому же, потом придётся идти несколько минут по холодному коридору до душевой, мыться и возвращаться обратно. А мокрого полотенца или хотя бы салфеток у Лестера нет — надо, кстати, принести. Вытираться простыней просто отвратительно и не гигиенично. В этом случае придётся спать в кресле; ложиться в грязную постель Ноа не стал бы даже при смерти.              — Нет, — наконец сказал он. — Не сегодня.              И пусть в животе разочарованно потянуло, а та часть разума, что вечно подталкивала на необдуманные поступки — ответить одному ловеласу взаимностью, например, — тут же возмутилась. Не сегодня.              — Ладно, — легко согласился Лестер, поцеловал его ещё раз, быстро и почти невесомо — просто недолгое прикосновение губ, принятие и отложенное ожидание большего. — Тогда давай спать.              Вдобавок к руке Ноа закинул на него и ногу. Почувствовал, что наконец согрелся.              — Иначе завтра генерал оторвёт нам головы, — со смешком добавил Лестер, свободной рукой подтащив лежавшее сбоку одеяло и укрыв их обоих.              — Я буду скучать по твоей пусть и пустой, но симпатичной голове. — Ноа завозился, пытаясь устроиться так, чтобы за ночь не отлежать левую руку.              И получил щелбан по лбу за эти слова.              — Просто не было возможности проявить мой блистательный интеллект!              — У тебя там первичный бульон, а не интеллект.              Лестер шумно и возмущённо выдохнул. Для победы в словесных поединках у него было ещё маловато опыта.              — Спокойной ночи, — пробормотал Ноа, закрывая глаза. На краткий миг этой ночи ему было хорошо и спокойно. И завтрашний день не беспокоил.              Вместо ответа Лестер прижался губами к его лбу и чуть сильнее обнял.