Мы - созвездие дураков

Погода в Петербурге была удивительно хорошая. Солнце приятно припекает макушку, а плюсовая температура позволяет ходить в одной рубашке, предвкушая предстоящий концерт под открытым небом. Только вот, несмотря на такую умиротворенную окружающую обстановку, внутри у Андрея была пробирающая до костей мерзлота со шквалистым ветром. Мысли со свистом кружились в голове, отчаянно давили на виски и заставляли комкать на себе футболку, надеясь выскрести из своей груди словно в клетке бьющуюся панику, постепенно переходящую в настоящее отчаяние. Он не сможет с таким настроением полноценно отыграть концерт. А вот причина всех его терзаний беззаботно сидела на одной из платформ в районе сцены, самозабвенно болтая ногами из-за достаточной высоты тёмной тумбы. Серафим выглядел как самый расслабленный человек во всей культурной столице. Он даже не подозревал, что выглядывающий на него из-за угла Пирокинезис нервно кусает губы, взглядом то и дело цепляясь за открытые руки, на сей раз не скрытые кофтами или прочими элементами одежды. Андрей не мог отрицать факт того, что он откровенно пялился на чужую фигуру, то и дело сглатывая ком в горле от желания лишний раз прикоснуться и ощутить изгибы желанного тела под пальцами. Первый раз он эту тягу в себе заметил, когда Сидорин только-только избавился от лишнего веса. И этот момент стал точкой невозврата, окунувшей Андрея в пучину навязчивых чувств по отношению к парню. Именно навязчивое чувство влюблённости и стало причиной неспокойствия светловолосого парня. Оно проедало в нём дыру, вынуждая лишний раз цепляться за крошки их взаимодействий на сцене. Андрею казалось, что перед публикой Мукке все равно на постоянные прикосновения от него, потому его пальцы постоянно стремились ухватиться за чужую ладонь, провести пальцами по спине или на секунды запутаться в тёмных волосах парня. И Пирокинезису хватало этих взаимодействий. Только вот постепенно количество их совместных выступлений сократилось, а дружеские встречи наедине стали более частым явлением, чем раньше. Одна подобная встреча до сих пор откликалась приятным чувством теплоты в груди у Андрея, щекоча нервы остатком в виде смущения за собственное поведение.

•••

Пару месяцев назад…

Внезапный звонок в дверь заставляет чуть ли не спящего Серафима выронить сигарету из пальцев, дергаясь от неожиданности. Он ругается себе под нос, сминая почти целую сигарету в пепельницу, и недовольно идёт открывать дверь, собираясь высказать пришедшему все свое недовольство. Только вот стоит парню набрать в лёгкие побольше воздуха и открыть дверь, как весь запал тут же теряется. Ему в душу смотрят два разных по цвету глаза, выражая вселенскую грусть и показывая, что явно случилось что-то неладное. — Блять, брат, ты чего пугаешь, — Андрей выглядит, мягко говоря, паршиво. Залегшие под глазами синяки, помятое лицо, покрасневшие глаза и распахнутая настежь куртка, под которой виднеется одна лишь футболка. Парень явно замерз. — Сим, ты прости, что я к тебе так, — Сидорин пропускает парня к себе в квартиру. Тот, нелепо жестикулируя, пытается сказать что-то и при этом старается удержать равновесие. Голова отчаянно кружится, а сердце колотится от плещущегося в его организме алкоголя. Андрей путается в рукавах широкой куртки, с горем пополам стягивает её и роняет на пол, ненароком чуть не отправляясь за ней следом. Серафим его за плечи ловит, губы недовольно поджимая. Он не был готов, что его спокойный вечер прервет нетрезвое тело. Ему даже интересно стало, каким чудом он смог дойти до его дома, если сейчас даже устоять ровно не мог. Вероятно, резкая смена температур творила чудеса. — Чего случилось-то? — старается быть спокойным Серафим, чувствуя, как в нём просыпается жалость по отношению к парню. Он посадил его на диван, а сам вернулся к открытому окну, намереваясь получить заслуженную дозу никотина. Андрей на месте слегка пошатывается, пытаясь сфокусироваться на внезапно примостившемся рядом с ним коте. Арсений под тонкие пальцы музыканта льнет, заставляя Федоровича на момент улыбнуться. Коты для него всегда будут лучшей терапией. — Да там… Я же тебе рассказывал про неё? — Андрей своими глазами чарующими смотрит на Серафима так загнанно, словно боится очередного осуждения, из-за чего в груди у старшего внезапно щёлкает что-то, на миг заставляя забыть, как дышать. — Кхм… Да-да, рассказывал, — Сидорин к окну обратно отворачивается, облако из табачного дыма выдыхая, и пытается отвлечься от прожигающего взгляда, направленного ему куда-то в шею. Вероятно, Андрей зацепился за татуировку. — Бросила она меня, — выдыхает Федорович, лицо в ладони пряча. Его немного трясёт от осознания, что очередная его попытка выбросить из головы влюблённость в друга потерпела поражение, из-за чего Андрей пришел сюда. Пришел к человеку, в которого влюблён по уши, дабы помешать тому спокойно провести вечер своими бестолковыми душевными терзаниями. Андрей слабо дергается, когда чувствует ладонь на своей голове. Он слезящиеся глаза поднимает на парня, светлые пряди ерошащего и улыбающегося так сочувствующе. Пирокинезису эту улыбку хочется себе на веках выжечь, спрятать в дальний уголок своей памяти, дабы только ему была подвластна подобная красота. — Ну, значит, нахуй она тебе не нужна, — посмеивается Сидорин, пытаясь разбавить обстановку. Он ладонь с головы чужой на плечо перемещает, в подбадривающем жесте хлопая по нему. Федорович на него своими грустными глазами продолжает смотреть, губы трясущиеся поджимая, и бесцеремонно парня к себе ближе тянет, заставляя того тихо охнуть. Серафим оказывается окутан длинными руками, изрисованными татуировками, пока их хозяин к нему ближе льнет, виском прижимаясь к животу кудрявого. Сидорин чувствует широкие ладони на своей спине, ненавязчиво скользящие вверх-вниз, и невольно мурашками покрывается от трепетности этих действий. Дабы не выдать себя и свое нервное дыхание, он одну ладонь вновь впутывает в светлые пряди, второй осторожно обнимая парня за плечи. Он чувствует, как Андрей в его руках трясется. — Эй, ты чего? — Серафим пытается младшему в глаза заглянуть, но он и без этого понимает, что тот плачет. Андрей прерывисто дышит, сухие губы сильнее терзая, и чужую футболку в пальцах комкает, сильнее парня стискивая в объятиях. — Скажи, — всхлипывает Федорович, даже не пытаясь утереть скатывающиеся по лицу капли. Ему, казалось, уже даже не стыдно за собственное поведение перед другом. По крайней мере, пока. — Я реально настолько плох?.. — Ещё какую глупость скажешь? — Серафим светловолосому по голове слабо стучит, заставляя того коротко рассмеяться. Андрей от парня наконец отлипает, слёзы по лицу размазывая. Глаза теперь совсем опухли и болели, словно в них песка насыпали. Он по-прежнему был пьян и пребывал в настроении загоняться и рефлексировать, но физические потребности человека брали над ним верх. Он сонно покачивался, с трудом удерживая веки открытыми. — Ты у меня сегодня останешься? — уточняет Серафим, возвращаясь из другой комнаты и волоча перед собой плед. Он получает утвердительный кивок, а потому скидывает покрывало и пару подушек на диван, с облегчением выдохнув. — А ты?.. — Андрей недоуменно глазами хлопает, когда Сидорин, подобравшись к изголовью кровати и раскидав там подушки, его к себе подзывает, по свободному месту ладонью стуча. — Я тебя одного тут не оставлю, — Мукка плед расправляет и думает уже лечь, но, тихо выругавшись, вспоминает про свет, а потому поднимается, дабы выключить его. Федорович за ним головой вертит, уже слабо ориентируясь в происходящем, а потому просто пробирается на выделенное ему место. Серафим тут же падает рядом, плед к ним ближе подтягивая. Для них подобная практика совместного сна не была новой, потому Сидорин к этой идее отнесся абсолютно нормально, понимая, что будет спать спокойней, если увидит собственными глазами, что друг уснул, а не депрессивно втыкает в стену, погружая себя в пучину тёмных мыслей ещё сильнее. — Можно тебя обнять? — внезапно выдает Андрей, край рукава чужой футболки дергая. Если бы не окружающая темнота, парень уверен, Серафим увидел бы его пылающие от стыда щеки, но сейчас его нетрезвый рассудок подкинул ему идею о том, что нужно цепляться за возможность, пока она есть. Кудрявый на него удивлённо смотрит, встречаясь с изучающим его взглядом блестящих глаз. По-хорошему, он не должен согласиться. Если сильно по-хорошему, Андрей такого в целом не должен был предлагать. Но Серафим решает, что по-хорошему будет так, как решит он, потому успевает лишь кивнуть в знак согласия и закинуть руку на чужое плечо. Андрей к нему ближе подползает, голову укладывая на плечо, а руками вновь оплетает чужой торс, облегченно вздыхая. Сидорин это никак не комментирует, только повыше подтягивает тонкое покрывало. Пирокинезис загнанно дышит ему куда-то в шею, а пальцами вновь комкает ткань тёмной футболки, но старшему на это всё равно. Как минимум, ему спокойно от осознания того, что друг сейчас живой и здоровый находится рядом с ним, собираясь погрузиться в сон, а не бродит по ночному Петербургу, подвергая себя опасности наткнуться на неблагоприятную группу людей. А Андрею кажется, что этот день он не забудет никогда. От Серафима пахнет сигаретами, стиральным порошком и… домом. И парень дает себе слово, что обязательно признается в своих чувствах, ведь хочется попытать удачу и чувствовать столь родной запах рядом в разы чаще. Хочется, чтобы он всегда мог прижиматься ближе именно к этому человеку, слушая его мерное дыхание и тихий шум квартиры.

•••

Андрей ком в горле очередной сглатывает, чувствуя, как в груди вновь приятное тепло от воспоминаний разливается. А от данного раньше обещания начинают мелко подрагивать руки. У них впереди концерт. Им нужно отыграть его на все сто. Между ними не должно быть никакого напряжения, которое может создать дурацкое признание в чувствах. Почему же тогда Андрей так уверено идёт к ничего не подозревающему Серафиму? Тот улыбается ему, в приветливом жесте рукой машет и даже не подозревает, что парень перед ним готов на месте растаять от чужой красоты. Сидорин и правда выглядит потрясающе в своем концертном наряде, а попадающие на него лучи солнца игриво переливаются в глазах, словно заставляя кудрявого светиться изнутри. — Ты уставший какой-то, — подмечает Серафим, руки расставляя для приветственных объятий. Андрей ни секунды не сомневается, падая в них и голову на чужое плечо укладывая. — Спал плохо, — тихо отвечает Андрей, щекоча чужую кожу своим дыханием, и даже не обманывает парня. Он и правда плохо спал, ведь в голове вновь и вновь появлялись картинки того, какими именно словами его пошлют и в какие именно места. — С концертом-то хоть справишься? — игриво уточняет Серафим, понимая, что Андрей способен отыграть программу в любом состоянии, из которых недосып — самое простое и безобидное. Ответа на этот риторический вопрос он не ждёт. Подбадривающе только по спине парня гладит, а после, поддавшись мимолетному порыву, намеревается кратко прижаться губами к чужому лбу. Только вот Федорович внезапно голову поднимает, из-за чего смазанное прикосновение приходится на чужие губы. Серафим тут же отскакивает, как ошпаренный, и боязливо смотрит на парня, таращащегося на него шокированно. — Блять, прости, я не это хотел сделать, — начинает отмахиваться Сидорин, пытаясь выбраться из объятий, но цепкая хватка на его талии усиливается, вынуждая его подумать, что это вызвано чужими негативными эмоциями по поводу произошедшего. — Давай сделаем вид, что я сейчас ничего не сделал и… — А если я хочу сделать наоборот? — Андрей заглядывает в испуганные серые глаза, склоняясь над парнем ниже. Он уже предвкушает то, с какой силой ему прилетит удар в нос, но продолжает нести то, что находится у него на душе. — Я хочу по-настоящему поцеловать тебя, Сим. Пирокинезис смущенно улыбается, смотря на то, в какое смятение он загнал бедного Серафима. Тот глазами хлопает, пытаясь уложить в голове услышанное, а после, наплевав на всё, ладони на чужие щеки кладет и ближе льнет, поцелуем тонкие губы накрывая. И Андрей чувствует, как груз с его души спадает, растворяясь в этом моменте. Он глаза зажмуривает, мягкие губы трепетно сминая, и подставляется под лежащие на лице ладони, чувствуя, как Серафим пальцами его подбородок очерчивает. Последнему в бока по-прежнему впиваются тонкие пальцы, но от этого становится так же хорошо, как от сбитого дыхания и влажных губ. — Я тебе говорил, какой ты охуенный? — выдыхает Андрей, языком собирая с губ остатки поцелуя. Серафим в его руках тихо смеётся, внутренне соглашаясь с подобным высказыванием и запоминая его, как очередной комплимент. — Расскажешь мне это потом, — щебечет Сидорин, руки на чужие плечи закидывая, и вновь вперёд наклоняется, останавливаясь в паре сантиметрах от зацелованных губ, — а сейчас лучше поцелуй меня ещё раз, сердцеед недоделанный. И Федоровича просить дважды не нужно. Он блаженно завлекает парня в поцелуй, продолжая так же осторожно сминать любимые губы и обнимать любимого Серафима. И Андрею кажется, что внутри у него наконец тоже засияло солнце.