Пара мгновений

      Тусклый свет окутывал небольшое пространство медотсека, в которое в последние дни Джимми по воле или неволе приходилось заходить все чаще. И он не может точно ответить, отчего его невидимыми щупальцами тянет в это будто бы проклятое место. То ли обострившееся чувство вины, которое царапало ему желудок и напоминало о себе все чаще и ярче (удивительно, что он вообще мог испытывать вину), то ли нечеловеческие стоны и хрипы, доносившиеся с дальней кушетки каждые несколько часов и заставляющие Джимми кусать собственные губы до кровоподтеков.       Он приходил сюда раз за разом, не в силах противиться своей иррациональной тяге поближе рассмотреть изувеченное тело друга, который пытался ухватиться за жалкие нити больного рассудка в этом обгоревшем теле, что почти полностью утратило прежний облик и базовые функции организма. Было непонятно, как он продолжал глотать воздух, было непонятно, где он находил силы терпеть адские боли от ожогов и повреждений, было непонятно... как он вообще смог выжить после этой катастрофы. Впрочем, вряд ли состояние беспомощного овоща можно было назвать жизнью. Так, существование.       Джимми осторожно опустился на кушетку рядом с Керли, стараясь лишний раз не задеть его травмированные конечности, которые теперь лишь отдаленно напоминали руки и ноги. Мужчина пробежался взглядом по перебинтованному телу, останавливаясь на крупном глазу, вокруг которого обгорели веки, что придавало глазному яблоку тревожный, даже слегка безумный вид.       Керли метнул глаз на Джимми. Голубая радужка с черным зрачком, казалось, выражали такую вселенскую печаль и агонию, что у мужчины что-то сжалось под ребрами от такого жалкого, ничтожного состояния его друга. Такого никто не заслуживает и не сможет заслужить, такой ужас и врагу не пожелаешь. Тем не менее, вот он, Керли, его друг, а не враг, беспомощно лежал камнем на кушетке, периодически постанывая от мучительных терзаний, которые даже обезболивающее перекрывало не до конца.       Но Джимми, отгоняя потоки навязчивых и тревожных мыслей, вспоминает, с какой целью сюда пришел. Таблетка была выдана меньше десяти минут назад, значит, у него есть немного времени, чтобы позаботиться о Керли должным образом. И плевать, что эта ебучая забота лишь продолжит страдания Керли, Джимми прекрасно осознает, что эти ложные надежды и попытки облегчить состояние капитана, в конце концов, ничего не изменят. Керли продолжит мучиться, умирая в собственном теле медленно, постепенно, наверное, познáет или уже познаёт наихудшую боль, которую только может испытать живое существо. Но Джимми никогда не найдет в себе сил закончить агонию Керли и саморучно убить его. Ему казалось это... неправильным.       Более неправильными ему казались собственные старания по спасению друга, который давно обречен на смерть.       Но что он мог с собой сделать?       Джимми встает с кушетки и направляется к выходу из медотсека, баррикадируя его попавшейся под руки мебелью и другими предметами быта, которыми здесь мало кто пользовался. Мужчина подумал, что лишние взгляды ему сейчас точно не будут нужны, если учитывать, как именно он планировал облегчить положение Керли. Ситуация будет несколько интимной. За Керли, в свою очередь, практически сразу можно было заметить изменение в поведении, которое в последнее время колебалось от стонов с булькающими звуками до тревожного сна и наоборот. Даже вне сознания он не мог избавиться от ужасных ощущений во всем своем полумертвом теле. Керли действительно занервничал. Он не понимал сути закрытия выхода. Он в принципе мало что понимал своим воспаленным рассудком, но все-таки даже через жгучие боли мог соображать и оценивать обстановку. И сейчас эта обстановка совсем не казалась ему безопасной.       Достав из аптечки несколько оставшихся обезболивающих, Джимми направился в сторону Керли, который едва мог пошевелиться, а о полноценном сопротивлении и речи не могло идти. Мужчина опустился на кушетку и коснулся поврежденных и забинтованных ног друга, слегка сгибая их в суставе. Тут же из глотки Керли послышался протестующий звук, но Джимми и так прекрасно осознавал, что причинит боль, поэтому не удивился. Нужно сделать процедуру, он убеждал себя, что Керли станет хоть немного, но полегче. Джимми проклинал себя за то, что даже его обычные прикосновения к бинтам доставляли другу сильную боль. Но продолжил.       Мужчина переместился чуть ближе, располагаясь между подрагивающими бедрами Керли, и начал осторожно ощупывать красно-бордовую плоть под бинтами, прикидывая, откуда будет практичнее и безболезненнее всего начать. Именно в этот момент Джимми увидел, как Керли попытался дернуться, сомкнуть ноги, отползти, сделать хоть что-нибудь, чтобы отстраниться от его действий хотя бы на дюйм, перестать чувствовать его грубые пальцы на теле, на котором повсюду было открытое чернеющее мясо.       Джимми опешил. Впервые он увидел (и даже был удивлен), что Керли может так активно двигаться и размахивать своими обрубленными конечностями, в которых почти не было сил на какие-то манипуляции. Да и вряд ли без кистей рук он вообще мог что-либо сделать. Отныне Керли был заложником собственного тела.       Джимми слегка отстраняется, перемещая взгляд с перебинтованных ног и торса Керли на его такую же перебинтованную голову. Лицо мужчины прошибла испарина, когда он увидел мерцающий тревогой и паникой голубой глаз, пристально смотрящий на него с нарастающим страхом. Джимми тут же убрал руки.       Он напугал его.       — Господи... Эй, эй, я не... Я просто хочу помочь, — Джимми молча покрывает себя матом, потому что, должно быть, своими двусмысленными действиями он заставил друга словить приступ паники и попытаться хоть как-то защитить себя. Он заслонил от посторонних глаз выход, уселся рядом с беззащитным телом и развел его ноги, прекрасно осознавая, какую боль обычные касания причиняют Керли. Разумеется, тот испугался, это все объясняет, ведь он совершенно не в состоянии кому-то сопротивляться. Особенно Джимми, который отличался от остальных сложенным телом и который мог сделать с ним все, что угодно.       — Ты подумал, что я собираюсь...?       Он не договаривает, жалея, что не сообщил Керли сразу о том, что планирует сделать.       — Тише, тшш... Я просто хочу перебинтовать тебя. Полностью. — Мужчина осторожно вновь кладет ладонь на бедро друга, но в этот раз прикосновение настолько невесомое и легкое, что едва ощущается на обгоревшей плоти. Он боялся вновь спугнуть его, словно раненое животное. — Позволь мне, Керли. Эти бинты давно пропитались кровью.       Он долго вглядывался в этот проклятый единственный глаз, пытаясь там найти хоть какой-то намек на одобрение. Навязчивые, туманные мысли не отпускали его, и Джимми на секунду задумался о том, что есть ужасная вероятность того, что Керли вовсе его не понимает. Что он его не испугался, а просто так отреагировал на внешние раздражители. Что его мозг давно расплавлен и от Керли, кроме пустой изувеченной оболочки, совсем ничего не осталось. Однако Джимми удается выудить частичку осознанности в этом безмерно красивом и уродливом глазу, найти прежнего Керли, убедиться, что он здесь, живой, все понимает.       И в подтверждение его мыслей Керли слабо, почти еле заметно кивает Джимми в ответ, стискивая обнаженные ряды зубов.       Джимми хочется разрыдаться. Но он приступает к перевязке, перед этим дав другу несколько сильных таблеток обезбола.       Мужчина устраивается почти впритык к лежачему сгоревшему телу, нагибается, приподнимает голову, разматывая бинты с лица и шеи. Плотная ткань тяжело отходила от горячей, мягкой плоти, повязки почти что отклеивались от Керли, который взвывал и хрипел от мучительной боли, непроизвольно дергая конечностями.       — Знаю, больно... Но надо потерпеть. Ради меня, хорошо? — Он освобождает голову и шею друга от липких бинтов, замечая ужасные ожоги и открытые куски мяса, слегка блестящие от бликов лампы (он с трудом игнорирует темную глубокую глазницу и алое месиво, лишь отдаленно напоминающее нос); достает новую медицинскую ткань и начинает бережно обматывать ею сгоревшую плоть, стараясь максимально нежно оказывать нужное давление. Новые повязки придавали телу менее болезненный вид, но Джимми знал, что это жалкая иллюзия. Керли так же больно, как и в первый раз, в первые секунды и по сей момент.       Мужчина медленно перемещает руки на грудь и живот, ища заломы бинтов, чтобы начать снимать их. Они с таким же треском отклеиваются от черно-бордового мяса, отчего изо рта Керли вырывается очередной вскрик. Джимми вновь устремляет взгляд на перебинтованное лицо друга, с ужасом подмечая, что его глаз слезится. Соленая влага с единственного глаза стекает по слизистой и по обнаженным мышцам, причиняя своей кислотностью еще большую боль, а затем впитывается в ткань повязки темными маленькими пятнами. Керли тихо захныкал.       — Боже ты мой, солнце... Скоро пройдет, я обещаю, — Джимми заметно засуетился и ускорился, ругая себя за неаккуратность и грубость, хотя сосредоточенно старался сделать свои манипуляции безболезненными или хотя бы терпимыми.       Закончив с грудью и животом, он перемещается ниже, повторяя знакомую процедуру. Он мягко приподнимает обгоревшие ягодицы, красные бедра, лишь украдкой кидает взгляд на изувеченный член и начинает перебинтовывать плоть, нежно касаясь пальцами самых чувствительных и уязвимых мест, которые больше всего нуждались в заботе. В этот раз он не осмеливается устремить взгляд на друга, потому что краем глаза замечает неподдельную робость и странные эмоции, исходящие от этого безвольного тела, которое даже перестало дрожать и извиваться. Несмотря на большую площадь ужасных ожогов, Джимми осознавал нежелание Керли быть полностью оголенным перед ним. Унизительнее некуда в таком-то плачевном положении.       — Умница, вот так, — Джимми замечает состояние друга и пытается приободрить его, утешить, — ты у меня сильный, храбрый мальчик, — пока он накладывал бинты на его участки паха, ягодиц и ног, то не упустил шанс осторожно коснуться губами внутренней стороны его бедра, причем настолько трепетно и аккуратно, что в его разум прокрались сомнения насчет того, почувствовал ли этот поцелуй Керли. Джимми не хотел пугать друга или причинять боль, поэтому его руки дрожали от напряжения и чуть ли не ювелирных движений. Мужчина продолжал хвалить Керли, шептал над его головой всякие сладкие глупости, лишь бы друг не переставал слушать его, лишь бы этих страдальческих хрипов вперемешку со стонами и скулежом стало меньше. Он пеленал его, словно новорожденного малыша, который был не в состоянии сам о себе позаботиться. От этого стало тошно.       Джимми заканчивает, с тревогой оценивая полностью перебинтованное тело друга. Где-то уже просачивались маленькие пятнышки крови, отчего мужчина тяжело свел брови к переносице.       Хоть бы он не сделал хуже.       Джимми садится на кушетку поодаль уродливого тела, прислоняясь спиной к стене и свешивая ноги. Не зря ли он так старательно пытается сохранить жизнь этому... куску мяса? Не зря ли тратит свою энергию на то, что с самого начала было обречено на провал? И есть ли толк в том, чтобы продолжать, если он мучает и себя, и его? Он судорожно выдыхает, стирая пот со лба тыльной стороной руки.       И тут же оборачивается на Керли, когда слышит с его стороны продолговатый жалобный полувсхлип-полустон. Он не ожидает увидеть в Керли... столько инициативы. Он не ожидает увидеть то, как мужчина тянется к нему обрубленными руками, словно мотылек к пламени, но не может достать. Он не ожидает увидеть этот пропитанный агонией голубой глаз, будто бы отчаянно умоляющий одновременно и об утешении, и о кончине. Джимми откидывается от стены, когда Керли снова начинает хныкать.       Блять, он же буквально просится на ручки.       — Ну-ну... Что такое, милый? — Никогда Джимми не был готов от себя услышать таких нежных, почти отеческих слов, но он ничего не может с собой сделать, видя его таким нуждающимся. — Давай, иди сюда, иди ко мне, — он осторожно нагибается, берет его за плечи, перемещает с твердой кушетки, притягивает к себе, укладывая на своих мягких руках и поддерживая ладонями за спину и попу для равновесия. От тела пахло гарью и металлом, но это не остановило Джимми. Ровно так же Керли не остановило знание того, что любые прикосновения причиняли его телу ужасную боль. И все равно он отдал приоритет объятиям Джимми. Болезненным, но объятиям.       Джимми не знает, насколько долго Керли сможет продержаться в таком уязвимом, беззащитном состоянии. Его друг смертельно устал бороться. Но Джимми точно знал, что будет рядом с ним, пока Керли будет в нем нуждаться. В его руках друг казался слишком маленьким, хрупким, будто он был сделан из фарфора или стекла, будто если его неосторожно коснуться, то тело мужчины окончательно расплавится, разобьется, разрушится. Джимми ласково проводит рукой по голове изувеченного тела, и Керли наклоняется к этому прикосновению, словно кот, утыкается перебинтованным лицом в шею своего друга, сворачиваясь в комочек на его груди и коленях. И наконец-то блаженно засыпает.       Ему удается абстрагироваться от боли. Хотя бы на пару мгновений.