Цветы и кровь

      Винзенз Райнхард — довольно сильный демон, канцлер первого и самого значимого круга Ярости, хладнокровный и бесчувственный человек с металлическим голосом, любитель садизма и тоталитарного контроля. Почти все сущности, когда-либо встречавшие его, уверяли, что вместо сердца у него в груди глыба льда.       ... Сейчас заходился от кашля, рвавшего глотку. Немец прикрывал рот рукой, задыхаясь от сильного и непрекращающегося сухого кашля. Грудь словно сдавило железными тисками, выкачивая из лёгких весь воздух. Когда же Винзенз убрал от своих губ ледяную ладонь, он хотел вздохнуть, да не мог: адская боль под рёбрами не давала это сделать. На подрагивающей руке, помимо тёмно-алых капель крови, покоились два маленьких лютика: светло-голубые, синие на концах, с жёлтыми тычинками. Невероятно нежные и маленькие, как и человек, из-за которого это и началось.       — Scheiße... — тихо сказал Райнхард, утирая кровавый след с уст и подбородка. — Это который день меня так цветами рвёт?.. Уже и не вспомню...       Канцлер устало откидывается на спинку кресла и морщится от донельзя противного и отвратительного чувства, будто тоненькие ветки цветов оплетали его изнутри, расцветая в лёгких и щекоча сердце. Он не знает, что с ним произошло. Совсем недавно, а может и давно, он и не помнит, мужчина заметил у себя странный недуг, который люди окрестили красивым японским словом: "ханахаки". Австриец никогда не верил в эту нелепицу до одного момента: когда изо рта вылетел первый кровавый лепесток, так удивительно похожий на его любимого. Удивлению Райнхарда не было предела.       До этого его мучал кашель. О, это ужасное, сухое кряхтение его ужасно выводило. Нельзя было ни работать, ни есть, ни спать. Какими бы средствами немец не лечился, всё не помогало. После добавилась и кровь. Тогда-то Винзенз всерьёз за себя испугался. Извечно утирать кровь со рта и стола не приносило ему никакого удовольствие. В груди всё полыхало огнём, словно крапивой, внутренности опаляли невидимые цветы. Демон был готов отдать всю свою власть, лишь бы избавиться от этой смертельной болезни, да не мог. В Аду можно умереть только от ангельского оружия, а значит ему суждено страдать всю свою загробную жизнь.       Увлечённый собственными тяжёлыми мыслями, Винзенз не сразу слышит стук в дверь. На автомате выпрямляется, прямым взглядом смотрит на вход, а после заново заходится удушающим кряхтением, прикрывая лицо локтём. Свет встречает ещё пару капель крови. Хорошо хоть без цветов, думает Райнхард.       — Войдите! — как бы немец не старался оставить голос чётким и твёрдым, он выходил до жути тихим и хриплым, как у больного старика. Канцлер кривится и осознает своё незавидное положение.       — Винзенз? Это я — дверь открывается и тонкая полоска света проскальзывает в кабинет. В проходе неловко мнётся фигурка Вацлавы. — Я пришёл с отчётом о падших ангелах, что читал на собрании и... Я войду?        Кшиштыкевич проходит внутрь и запирает за собой проход в комнату. Австриец тут же спешит убрать следы своей нездоровости — цветы и кровь.        — Чего ты это тут в темноте сидишь? — первым делом спрашивает поляк и прищуренным взглядом ищет выключатель. В синие глаза, привыкшие к темноте, больно ударяет яркий электрический свет.       — Нравится так — коротко отрезает Винзенз и прячет очи в первый попавшийся документ лежавший на столе. Ваци подходит к нему сзади и опирается на спинку кресла.       — Так вот, насчёт отчёта... — дальнейшие слова революционера заглушила очередная порция кашля. Долгого, пронзительного, словно вот-вот свою дыхательную систему выплюнешь. Как ощущал немец, на этот раз с цветами.        — Господи... — только и сказал Кшиштыкевич. Прежде чем мужчина убрал кулак с кровью и лепестками на него легла короткопалая ладошка юноши.       — Эй, ты чего...        Руку разворачивают и взору ляхи предстаёт эта нелицеприятная смесь. Брови поляка взметаются вверх, рот чуть приоткрывается в немом шоке. Винзенз не знает как оправдываться.       — Эй, это...       Он (со страшной неохотой) выдёргивает свою руку из пальцев Вацлавы. Два взгляда встречаются. Взгляды, полные тревог и непонимания.       — Ох... — тихо охает падший и вновь собирает ладони австрийца в свои. Старшего от такого действия словно током прошибло, заставляя мурашкам разбегаться по телу. Даже покашливание вышло тихим и коротким, не добивающее твоё и без того ужасное самочувствие.        — И давно это с тобой?       Демон молчит, неловко переводя взгляд с одного предмета на другой. Юноша вновь тихонько вздыхает.       — Что именно? — хрипит и строит дурачка.       — Хина... Хона... Хна... Цветами кашляешь короче — бормочет Вацлава, глядя аккурат в глаза немца.       — Это... А тебе-то какое дело? — роль свою нужно играть до конца. Хочется этого, или нет.       — Неважно! Так отвечай: давно или нет?       —Давно... — наконец сдаётся Райнхард. При такой слабости он ничего не может с собой сделать.        — О Боже, ты хотя бы знаешь от чего это?! — обеспокоенно восклицает Ваци. Глубоко в чёрных и бездонных зрачках плещется нешуточная тревога. Совсем как раньше...       — Н-Нет... — Винз сам не понял, от чего запнулся.       — От неразделённой любви... Подумать только, а говорили не существует... — любимый человек смотрит своими невинными зелёными глазками прямо в душу, продолжая сжимать руки бывшего убийцы. Снова воспоминания нахлынули на него, словно ледяная волна воды. Так хочется обнять его, прижать это белобрысое чудо к сердцу и никогда-никогда не отпускать его, но злодейка-судьба решила иначе...        Рёбра вновь сдавило раскалёнными цепями, глотку раздирало от рвущихся наружу цветов. Один такой прекрасный лютик поймал Кшиштыкевич. Паренёк долго и завороженно рассматривал необычную вещицу, прежде чем сунуть в карман шорт и достать носовой платок.       — Как бы тебе помочь... — тихо бормотал пшек, утирая багряные струйки с лица. Словно между ними не было вечного противостояния и ненависти — Я читал, что только взаимность может вылечить хенка... Эту болезнь.        Винзенз молчит. Печально всматривается в милое, полюбившееся личико, а потом срывается и притягивает к себе мальчонку, обвив руками его спину. Из-за разницы положений поляку приходится встать на одно колено, уткнувшись носом в плечо канцлера. В голове сплошное недоумение.       — Эй, какого...       — Неважно, mein lieber Junge, неважно... — шепчет бывший солдат, рассеяно гладя Ваци по спине. Здравый смысл вопит о неправильности происходящего, перечисляя возможные будущие последствия, но до него сейчас нет дела. Сожалеть он будет потом. Потом... — Да, жить с этим недугом всё тяжелей и тяжелей. Пожалуй, скоро я умру. Хотелось бы, по крайней мере. Порою думаю, "когда же я наконец отмучаюсь?". Может найти ангельскую сталь, как думаешь? — рваный смешок, вот только ни одному из них не смешно. — Но в любом случае... Моя любовь знает обо мне. Но про взаимность можно даже и не думать. Она меня знает и ненавидит. Она страдает от моих рук и моей политики, вот только изменить я ничего не могу. И мне действительно жаль. Чертовски жаль...       Тихая и трогательная речь прерывается едва слышным всхлипом и покашливанием. Ваци слушал её, затая дыхание. Всегда жестокий и бездушный канцлер первого круга открылся с другой стороны. Всё происходящее казалось донельзя странным и... Неправильным, что-ли? Зашёл к Винзензу Райнхарду, дабы отдать документы, а сейчас стоит в его объятьях и слушает про неразделённую возлюбленность. По цветку он догодался, кто это мог быть. Но ответ он скажет нескоро. Очень нескоро... Ему нужно обо всём поразмыслить и придти к какому-то выводу про своё отношение к немцу. Да и, что вполне вероятно, Вацлава Кшиштыкевич просто не о том подумал...       В Аду можно умереть только от ангельского оружия, а значит Винзензу Райнхарду суждено страдать всю свою загробную жизнь.