Ненависть как спасение

Проснуться от удушья ночью — последнее, чего можно желать. Лучше не спать вовсе, чем ощущать, как что-то невидимое, словно чьи-то холодные руки, сжимает горло, заставляя бороться за каждый вздох. Клейн дернулся, открывая глаза, и на мгновение надеялся, что это лишь сонный паралич. Ложная тревога, игра воображения. Его собственное тело решило так его помучить — слишком привычная боль, ставшая частью жизни. Но это был не сонный паралич. Это был не монстр и не случайный убийца. Это был Леонард. Его старый, не такой уж и добрый "друг". Хотя, ни одно из этих слов не подходило. Леонард давно перестал быть другом, а слово "добрый" теперь вызывало у Клейна лишь горькую усмешку. Их отношения больше напоминали охоту — хищник и жертва, но с каждым разом эта грань стиралась. Его пальцы снова сжимали горло Клейна, как будто пытались сломать его жизнь, его сущность. Но с каждым разом это удушье приносило не только боль, но и странное освобождение. Ненависть Леонарда, казалось, была единственным, что удерживало их обоих на грани жизни и смерти. Эти ночные атаки становились ритуалом — мрачным и болезненным, но единственным лекарством от безумства, что с каждым днём наполняло их лишь сильнее. Клейн не боролся. Бесполезно. Раньше он пытался отбиваться, но быстро понял, что сопротивление лишь разжигает тьму в глазах Леонарда. Теперь же, лежа под тяжестью его рук, он чувствовал, как цепи вины и страданий, обвивавшие его с момента уничтожения отряда Ночных Ястребов, постепенно ослабевали. Руки Леонарда были и болью, и избавлением. Его гнев давал Клейну забыться, снять с себя бремя, пусть и на мгновение. — Лео… — голос Клейна был тихим, хриплым. Тревожное дыхание срывалось на полуслове. Он произнёс это имя, будто укоризненно, но вместе с тем нежно. Каждый раз, когда Леонард приходил с очередным приступом ярости, их взаимодействие становилось всё более отчаянным и безумным. Они играли на грани, рискуя сорваться в пропасть, но оба не могли остановиться. Леонард был близко, его лицо неразличимо в тени, но Клейн знал это выражение — лицо, искажённое ненавистью к самому себе, что прорывалась через жестокость к Клейну. Он не мог простить ни себя, ни его. Виновные, сломленные — оба зависимые от этой боли. Леонард ненавидел Клейна за то, что появился в его жизни, что не смог уберечь их друзей, и ещё больше за то, что не мог уйти. Он словно жил в этом аду — вновь и вновь возвращаясь к источнику своей боли, пытаясь найти облегчение в его уничтожении. Но убить Клейна он не мог. Как бы ни хотел. — Это всё… ты, — прохрипел Леонард, сжимая горло ещё сильнее. Его дыхание было неровным, прерывистым. — Всё твоя вина. Ты всё разрушил. Клейн смотрел в его глаза, полные отчаяния и ненависти, зная, что Леонард в этом моменте говорил не только о Ночных Ястребах. Он говорил обо всём — о своей жизни, своих мечтах, о той части себя, которая ещё надеялась на спасение. Клейн стал для него символом этого разрушения, и единственным, кто мог его "исцелить", был он сам. — Это не так, — прошептал Клейн, его голос звучал почти умиротворённо, но в нём была глубокая горечь. — Но если это поможет тебе… ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Я ведь говорил тебе это сотни раз, Лео. Леонард зарычал, словно зверь, готовый сорваться. Его руки дрожали, но он не отпускал. Он был на грани — грани, с которой не мог сойти. — Я должен... я должен это закончить, — ярость и слёзы смешались в его голосе. Но его руки дрожали. Он хотел нанести последний удар, но не мог. Клейн слегка поднял руку и, не сопротивляясь, мягко положил ладонь на дрожащую руку Леонарда. Его прикосновение было одновременно смирением и вызовом. Оно не спасало, но и не подчинялось. — Ты не сможешь, — тихо произнёс Клейн, глядя прямо в глаза Леонарду. — Ты не можешь убить меня. Эти слова, словно ядовитая стрела, поразили Леонарда. Он рванулся назад, как будто прикосновение Клейна обжигало его. Удушье прекратилось, но напряжение в комнате осталось таким же тяжёлым. — Замолчи! — прошипел он, отходя на несколько шагов, держась за голову, словно пытаясь вытеснить боль. — Замолчи… Клейн приподнялся, всё ещё чувствуя давление на шее, но его взгляд не отрывался от фигуры Леонарда. Он знал, что это продолжится. Он знал, что Леонард вернётся. Как бы сильно он ни пытался уйти, они оба были прикованы друг к другу этой тёмной, болезненной связью. — Ты вернёшься, — сказал Клейн, его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась глубокая тоска. — Потому что ты не можешь без этого. Без этой ненависти. И я… тоже не могу, — тише добавил он. Леонард закрыл глаза, сжав кулаки, но не ответил. Он стоял в тени, балансируя на краю между безумием и отчаянием, и Клейн знал — следующий раз будет ещё хуже. Каждая встреча приближала их к этой неизбежной точке. Леонард застыл, тяжело дыша, его грудь резко поднималась и опускалась, как будто каждое движение приносило ему физическую боль. Он не мог оторвать взгляда от Клейна, который сидел на кровати, приподнявшись, его шея всё ещё покрасневшая от недавнего удушья. Между ними повисло невыносимое напряжение, словно каждый новый вздох приближал их к точке невозврата. Клейн знал, что Леонард сейчас балансировал на краю — его ярость и отчаяние сменялись мучительным чувством вины. Эта смесь эмоций, как всегда, вела их по замкнутому кругу. — Ты всегда возвращаешься, Лео, — тихо произнёс Клейн, его голос звучал как обвинение и утешение одновременно. В ответ Леонард шагнул к нему, его движения были резкими, словно его тянуло к Клейну против собственной воли. Глаза его горели смесью ненависти и чего-то ещё — того, что он сам не мог признать. Он склонился над ним, и их лица оказались так близко, что Клейн мог чувствовать его дыхание на своих губах. — Ты — причина всего этого, — прошептал Леонард, его голос был полон ненависти, но руки больше не тряслись. Они нашли своё место на плечах Клейна, крепко сжимая его, причиняя боль, оставляя после себя тёмные пятна. — Если бы не ты… если бы не ты, всё было бы иначе. Клейн не пытался сопротивляться. Его тело словно сдалось — он знал, что сопротивление не остановит Леонарда. Наоборот, это лишь усиливало бы его ярость. Они оба это понимали. — Возможно, — ответил он, не пытаясь оправдываться. Вместо этого его рука скользнула по предплечью Леонарда, притягивая его ближе. В этой близости была вся их суть — замкнутая связь, неразрывная и болезненная. Леонард вдруг сорвался, не выдержав этого прикосновения. Он рывком прижал Клейна к себе, их тела столкнулись с грубой силой. Это было не нежное сближение, а яростное и мучительное, как будто Леонард искал способ уничтожить его прямо здесь, в этот момент. Его губы сомкнулись на шее Клейна, оставляя болезненные следы. Это был не поцелуй, а акт наказания — за всё, что произошло, за все невысказанные слова. Клейн застонал от боли, но не отстранился. Напротив, его руки крепче обхватили Леонарда, погружаясь в этот безумный, почти саморазрушительный танец. В каждом движении, каждом прикосновении была боль — физическая и эмоциональная. Это был их единственный способ говорить друг с другом. В моменты, когда они становились ближе, их ненависть становилась особенно яркой, как огонь, который пожирал всё на своём пути. Леонард резко приподнял его, толкнув назад на кровать, его руки всё ещё не отпускали Клейна, но теперь в его действиях было больше ярости, чем страсти. Он словно пытался полностью подчинить его себе, сломать его волю, но знал, что этого не произойдёт. Клейн не был слабым. Именно это злило Леонарда больше всего — его неспособность контролировать, его бессилие перед тем, кто раз за разом переживал все его нападения и всё равно оставался рядом. — Ты ненавидишь меня, — прохрипел Клейн, его голос был хриплым от боли, но в нём слышалось и странное удовлетворение. — Но ты не можешь уйти. Ты не можешь освободиться. — Заткнись, — Леонард ударил его по губам так, что Клейн почувствовал привкус крови. — Я могу. Я уйду. Но в его голосе не было уверенности. Он говорил это больше для себя, чем для Клейна, словно пытался убедить сам себя, что способен разорвать эту связь. Клейн коснулся своей окровавленной губы, слегка улыбнувшись, и посмотрел на Леонарда глазами, полными странной смеси сострадания и вызова. — Нет, не можешь, — ответил он, его слова разрезали воздух, как нож. И тогда Леонард снова впился в его губы, но на этот раз это был не удар — это было что-то гораздо глубже, болезненное и отчаянное, как если бы они оба пытались через этот акт утолить ту боль, что разъедала их изнутри. Их поцелуй был диким, наполненным яростью и страданием, но ни один из них не хотел остановиться. Они оба понимали, что эта боль — единственное, что удерживает их от полного краха. Леонард оторвался от него, тяжело дыша, его руки продолжали сжимать плечи Клейна с такой силой, что тот знал — завтра останутся синяки. Но это не имело значения. В этот момент они оба находились на грани — между ненавистью и потребностью быть друг с другом. — Я тебя убью, — прошептал Леонард, но его голос дрогнул. В этих словах было слишком много боли, слишком много невысказанных чувств. — Попробуй, — тихо ответил Клейн, глядя в его изумрудные глаза, потемневшие от охватившего его безумия. Леонард тяжело дышал, его руки всё ещё сжимали плечи Клейна, как будто он мог раздавить его одним лишь усилием воли, но в каждом движении ощущалась не только ярость, но и мучительная потребность. Его взгляд был диким, полным боли, которую он не мог выразить словами. Клейн лежал перед ним, устало, но с чем-то вроде обречённого смирения. Он не отводил взгляда, как будто впивался в эту ненависть, которая питала их обоих. Он знал, что Леонард никогда не убьёт его, даже если каждый их момент вместе будет таким — заполненным болью, кровью и душащими чувствами. Они были связаны, даже если оба не могли вынести этой связи. Порой, это даже печалило парня. Он не знал, хотел ли он действительно жить, зная, что тогда вместе с капитаном должен был погибнуть и он, но по нелепому стечению обстоятельств, проснулся живой и совершенно целый, словно из его груди никогда и не вырывали сердца. — Я должен, — Леонард прошипел, словно убеждая не только Клейна, но и себя. — Ты заслуживаешь этого. Ты разрушил всё. Его голос дрогнул, но руки продолжали удерживать Клейна, как будто именно эта физическая близость была для него спасением. Каждый удар, каждый рывок были не просто проявлениями ярости, но и тем отчаянным способом удержаться на грани безумия. Ненависть, что бурлила внутри Леонарда, была лишь маской для его отчаяния и бессилия. Он хотел сломать Клейна, потому что знал, что тот — его последняя опора. Клейн, ощущая резкую боль от сжатых пальцев на своих плечах, слегка пошевелился, снова притягивая Леонарда ближе, их лица почти соприкоснулись. Их дыхания смешивались в одной точке, и Клейн не мог удержаться от кривой, болезненной усмешки. Он знал, что Леонард был слишком слаб перед этой ненавистью, что сама по себе становилась зависимостью. — Лео, — его голос был мягким, но полным вызова, как и прежде, — сколько раз ты уже говорил это? Сколько раз ты хотел, чтобы я умер? Леонард стиснул зубы, но не отпустил его. Он не мог. Их интимность была полна ненависти, но она также была спасением. Ненависть давала им повод оставаться рядом друг с другом. Они цеплялись за неё, потому что, по сути, другого способа остаться вместе у них не было. — Заткнись, — прохрипел Леонард, его руки внезапно ослабли, как будто он больше не мог выдерживать собственной ярости. Он тяжело рухнул на Клейна, его лоб коснулся его груди, дыхание сбилось, стало неравномерным. Они остались так, на мгновение застыв в этой жуткой близости. Леонард будто цеплялся за него, как за последнюю надежду, но при этом продолжал ненавидеть себя за это. Клейн, не двигаясь, почувствовал, как Леонард дрожит, его руки уже не сжимали его плечи с прежней силой. — Ты ненавидишь меня, — сказал Клейн шёпотом, его слова были обманчиво спокойны. — Но тебе ведь нужен кто-то, чтобы ненавидеть. Без этого ты бы давно сломался. Леонард молчал, его пальцы, больше не угрожающие, скользнули по коже Клейна, оставляя за собой неприятное жжение. Их взаимное разрушение продолжалось, но уже с другой силой — больше не через удушье и удары, а через эту тягостную близость, которую они не могли разделить иначе. — Я разрушу тебя, — Леонард наконец поднял голову, его глаза полыхали тьмой, но внутри этой тьмы было что-то ещё — потребность, скрытая под слоями ненависти. — Я не дам тебе уйти. — И ты это знаешь, — ответил Клейн тихо. Его пальцы, несмотря на боль, мягко пробежали по спине Леонарда, как будто он принял эту игру, принял его разрушительную ярость. Это не было выражением любви, но это был их способ существовать рядом друг с другом. Леонард вдруг резко приподнялся и толкнул Клейна на кровать. Он навис над ним, его лицо было тёмным, дыхание сбивалось. Он знал, что они оба слишком глубоко погружены в эту связь, чтобы выбраться. Ему не нужно было продолжать удушье — оно уже происходило внутри каждого из них, поглощая их разум и чувства. Он снова наклонился, его губы касались шеи Клейна, но на этот раз это было не актом ярости. Его зубы легонько касались кожи, словно Леонард был на грани между желанием причинить боль и нуждой найти хотя бы мимолётное облегчение. — Ты никогда не уйдёшь, — его голос был полон отчаяния. Клейн знал, что Леонард прав. Он не мог уйти.