Заполни пустоту

— Пожалуйста, мастер, — голос Энакина дрожал от жадного всепоглощающего желания, а его умоляющий взгляд был обращен в сторону Оби-Вана. Если Оби-Ван и чувствовал недовольство от того, что его утреннюю медитацию прервали, то ничем этого не показал. Взгляд Оби-Вана скользнул по худому жилистому телу Энакина, по его вытянутым юношеским конечностям и на мгновение остановился на очевидном стояке, хорошо заметном даже через свободную джедайскую робу. — Подойди ближе, — со вздохом произнес Оби-Ван и жестом поманил падавана к себе, будто беспризорного щенка. Энакину было шестнадцать, самый разгар полового созревания, лучший возраст для того, чтобы втайне от мастера изучать злачные места Корусанта или недра голонета, но вместо того, чтобы воспользоваться рукой и собственной фантазией, как все подростки, Энакин снова и снова приходил к Оби-Вану. Все было бы намного проще, если бы Оби-Ван оттолкнул его, с шутливым притворством или отчаянной серьезностью сказав «Это не моя забота», но Оби-Ван почему-то поступил наоборот. Оби-Ван всегда говорил «Я помогу тебе», как будто это — его святая обязанность, миссия, возложенная на него бывшим учителем: разобраться с проблемой. Вырастить. Воспитать мальчика. Энакин запер за собой дверь и сделал несколько осторожных, наполненных жаждой, постепенно ускоряющихся шагов. Оби-Ван все еще сидел на прежнем месте, смотрел на Энакина снизу вверх, оценивал его, заглядывал глубже, намного глубже, чем сам Энакин когда-либо пытался посмотреть. Оби-Ван протянул руку вверх, и Энакин сделал последний шаг, пахом прижимаясь к широкой ладони мастера. — Тебе приятно? — спросил Оби-Ван, медленно поглаживая член Энакина через ткань. Он еще не принялся за дело всерьез, просто показывал нежность, позволял Энакину привыкнуть к себе и раскрепоститься. — Да... да, мастер, — прошептал Энакин, кусая губы, и на пробу толкнулся бедрами вперед. Ему нужно было больше давления, больше прикосновений, он хотел, исступленно жаждал, чтобы Оби-Ван взял его глубже, отчаяннее, сильнее. Влажное пятно постепенно разрасталось на темной ткани, и Оби-Ван слабо улыбнулся, глядя на Энакина. Наверное, он тоже по-своему любил маленького жадного падавана, иначе зачем ему это все терпеть, потакать Энакину, раз за разом поддаваться? Стянув с Энакина штаны и пропитанное влагой белье, оставив их болтаться на уровне колен, Оби-Ван обхватил ладонью напряженный член, уже достаточно твердый, крупный, такой чувствительный и при этом сильно пахнущий — маленький падаван очевидно проигнорировал утренний душ, — оттянул кожу, обнажая красную набухшую головку, потер пальцем узкую щель уретры, размазывая предэякулят, огладил выступающую уздечку. Энакин жалобно вздохнул, задрожал, желая и требуя получить больше любви мастера, снова подался бедрами вперед, толкнулся в теплую ладонь — плоть к плоти, огонь к огню. — Сколько раз ты мастурбировал за прошлую неделю? — спросил Оби-Ван, заметив, как быстро краснеет лицо Энакина и учащается дыхание. — Ни разу, мастер. Сила звенела вокруг них, фонтанировала нарастающими эмоциями, взрывалась искрами треснувшего контроля — Энакин торопился выплеснуть все, что накопил в себе за эту томительно долгую неделю без мастера. Оби-Ван фыркнул и сжал ладонь крепче, одновременно наказывая и вознаграждая. — А сколько медитаций ты провел, постигая мои учения, Энакин? Тоже ни одной? — Я... я старался, мастер. Старался изо всех сил. Энакин застонал, пошатнулся на слабеющих коленях, наклонился вперед, впиваясь пальцами в плечо Оби-Вана, и бурно кончил ему в руку — жалко, грязно, содрогаясь от почти животного удовольствия. Оргазм принес ему слабое облегчение, позволил освободиться от части темных мыслей, овладевших им, однако жажда никуда не делась. Энакин чувствовал этот тугой горячий ком, свернувшийся в нижней части живота, чувствовал, как огонь временно отступает только для того, чтобы пару минут спустя нахлынуть вновь — еще яростнее и мучительнее. — Пожалуйста, мастер, — пробормотал Энакин, завороженно глядя на то, как Оби-Ван без малейшего смущения слизывает его сперму со своей ладони. Ему хотелось втянуть эти пальцы в рот, попробовать собственный вкус на коже мастера, ощутить хотя бы толику того же выверенного контроля над ситуацией, который всегда демонстрировал Оби-Ван. Энакин торопливо стянул мешающиеся штаны вместе с бельем и наполовину обнаженным опустился на колени подле мастера. Жадно подался вперед, прижался ближе, заглядывая Оби-Вану в глаза, и, перехватив его руку, наконец выполнил желаемое. Энакин голодно и мокро посасывал пальцы Оби-Вана, широкими движениями языка опускался ниже к ладони, старательно очищал ее языком от спермы, щедро сдабривал слюной каждый сантиметр теплой, приятно пахнущей кожи, и жар возбуждения нарастал в нем стремительнее, чем разгорался сухой лесной пожар. — Чего ты хочешь? — мягко спросил Оби-Ван. Прежней суровости и осуждения за пропущенные занятия в нем больше не было, только внимательный интерес, серьезная вдумчивость, желание постичь тайну, которой для него являлся Энакин. Энакин с громким влажным хлюпом вытащил пальцы Оби-Вана изо рта и без промедления ответил: — Я хочу трахнуть тебя, мастер. — Энакин покраснел, кажется, еще сильнее, почти напуганный дерзкими словами, сорвавшимися с его собственного языка. — Хочу любить тебя, вдавливая всем телом в коврик для медитаций, заполнять тебя своим членом снова и снова, пока ты не начнешь жалобно стонать подо мной. — Правда? — Оби-Ван насмешливо приподнял бровь, вспоминая, как быстро кончил Энакин только что. — Дорогой, ты устанешь быстрее, чем я успею разогреться. Однако он не мог не признать, что слова Энакина звучали очень горячо. Даже для него, воспринимавшего «любовь» Энакина как еще один период падаванства, который нужно пережить, страсть подростка казалась огромной разрушительной волной, потоком, захлестывавшим все на своем пути, и Оби-Ван знал: если он не подчинится, если он сам не оседлает волну, то однажды его сметет, поглотит и раздавит. Не дожидаясь ответа, Оби-Ван поднялся на ноги и сбросил тунику, оставшись в одних нижних одеяниях. Энакин завороженно следил за ним, голодно поедал взглядом, наблюдал за каждым плавным и естественным движением, пытался запомнить каждую складку на тонкой светлой ткани, каждый изгиб тренированного тела, каждую черту красивого и все еще молодого лица. — Вставай, — приказал Оби-Ван и протянул Энакину руку. О чистоте одежды он побеспокоится позже, сейчас ему следовало довести начатое до конца, не обращая внимания на вставшую на дыбы внутреннюю педантичность. Он знал, что недельная отлучка обязательно закончится новым всплеском жадности Энакина. Знал, что не стоило оставлять его мальчика надолго без присмотра, но кто же позволит поступать Оби-Вану так, как хочется. Энакин ухватился за протянутую руку, поднимаясь на все еще подрагивающих ногах, и позволил Оби-Вану стянуть с себя рубашку. Прохладный воздух ласкал обнаженную кожу, немного остужал охватившее тело пламя, однако потушить пожар желания можно было лишь одним путем — самым простым и честным. Потянувшись вперед, Энакин обнял Оби-Вана и прижался губами к его губам. Втолкнул язык глубже в горячий влажный рот, напирал, давил, заставлял подчиняться своей воле, пальцами выкручивал тонкую ткань, вынуждая Оби-Вана держаться ближе, еще ближе, вот так, пока два тела не сплавятся в один лавовый ком под влиянием жадности и страсти. Самозабвенно вылизывая рот мастера, Энакин терся пахом о его широкое бедро, оставляя влажные пятна предэякулята на мягкой светлой ткани, жадно постанывал, пытаясь вызвать ответную реакцию, почти умолял закончить эту томительную пытку побыстрее и дать ему освобождение. Оби-Ван чувствовал давление Силы на свой разум. Не видя долгожданного облегчения от связи физической, Энакин попытался ворваться как можно глубже через связь духовную. Огонь его эмоций опалял, заставлял внутренности скручиваться от возбуждения, и остатки спокойствия внутри Оби-Вана медленно исчезали, вымаранные тонкими худыми пальцами Энакина в грязных фантазиях и чистой, невыносимо прекрасной любви. — Я хочу тебя, — пробормотал Энакин, разорвав поцелуй, и прижался носом к шее Оби-Вана, чтобы вдохнуть его сладкий запах, — я хочу тебя, мастер, хочу тебя, хочу, хочу, хочу всего, целиком и сразу, хочу сделать тебя своим, наполнить своей любовью. Ты чувствуешь это, мастер? Чувствуешь меня? Твердый член Энакина упирался в бедро Оби-Вана, истекая смазкой. Сила звенела, дрожала как натянутая струна, жар двух тел нагревал воздух комнаты, разумы приникали друг к другу, обмениваясь потаенными желаниями, и Энакин, понимая, что этого мало, слишком мало, продолжал давить-давить-давить. — Пожалуйста, мастер. — В который раз за утро Энакин успел произнести это жалобное умоляющее «пожалуйста»? — Пожалуйста, дай мне… дай мне… Энакин захлебнулся словами и чувствами, разрывавшими его изнутри. Прижался губами к дрожащей венке на шее Оби-Вана, посасывая солоноватую от пота кожу, укусил за плечо, оттянув в сторону рубашку, крепко впился пальцами в ребра, прошелся ладонями по стройным бокам и крепким бедрам, желая оставить на теле мастера как можно больше меток и синяков. — Хочешь взять меня? Тогда бери, — ответил Оби-Ван, разрешая Энакину взять контроль над ситуацией. Позволил жадно стянуть с себя одежду, не обращая внимания на ее стремительный полет куда-то в сторону и стараясь не морщить от неуважительного обращения лоб. Опустился на колени, подчиняясь направляющей руке, помог раскрутить тюбик смазки, оттянул в сторону ягодицу, показывая окруженный светлыми рыжеватыми волосками анус. Насаживался на худые мальчишеские пальцы, щедро поощрял Энакина брать себя снова и снова, толкаться глубже, задевая чувствительную точку внутри, пока растянутая дырка не начала хлюпать. Сдавленно охнул, когда Энакин навалился сверху и вошел в него одним резким рывком, прогнулся в пояснице, позволил обнять себя, ладонями стиснуть чувствительную грудь. Позволил трахать себя, подавался назад, крепче сжимая бедра, обхватывая член Энакина горячим пульсирующим нутром. Стонал в ответ на особенно глубокие толчки, шептал между вздохами имя Энакина, просил и умолял — так же, как просил и умолял его Энакин. Энакин кончил с громким вскриком, вонзая ногти в исполосованную кожу на спине Оби-Вана, излился так глубоко, как только смог, помечая мастера своим семенем и своей любовью. Оби-Ван был все еще твердым, изнывающим, жаждущим продолжения, однако Энакину требовалось взять паузу и восстановиться после оргазма. — Мастер, — произнес Энакин, заставив Оби-Вана повернуться в свою сторону, и заглянул ему в глаза, ища там ответ на какой-то сакральный вопрос, на просьбу, у которой не может быть и никогда не будет четкой формы, — мастер, мой мастер, только мой. Оби-Ван глубоко вдохнул, пытаясь хоть чуть-чуть привести мысли в порядок, и, опустившись на колени рядом с Энакином, обхватил ладонями его угловатое мальчишеское лицо. — Конечно, Энакин, — сказал он, пытаясь выбросить из головы образы того, как эти красивые зацелованные губы опускаются на его член и как эти яркие голубые глаза наполняются слезами, когда твердый член проталкивается до самого горла, — только твой. Энакин что-то неразборчиво простонал, когда рука Оби-Вана медленно скользнула по его мокрому от пота торсу, опускаясь на пах и касаясь вновь наливающегося кровью члена. Он чувствовал, что горячка неконтролируемого возбуждения постепенно спадала, однако так просто отказаться от любви мастера у него не хватало сил. Он хотел больше, он нуждался в этом, он жаждал этого — и Оби-Ван, к счастью, позволял ему. Притягивая Оби-Вана к себе для нового поцелуя, Энакин прижался к нему почти вплотную, между их лицами и губами было совсем немного места — как раз на один вздох или один вопрос. — Не бросай меня, — попросил он. — Никогда не бросай меня, мастер. — Не брошу, — мягко ответил Оби-Ван и провел пальцами по падаванской косичке Энакина, ловя губами его горячее дыхание. — Никогда, Энакин. И Сила вторила их словам: «Никогда».