Дурная кровь

      Рядом с доской объявлений Чонгук ускоряется, успевая пожалеть о своём решении практически сразу. Влажная после ночного дождя земля оказывается опасной для неловких ног, и больших усилий стоит удержать равновесие. Он успевает представить, как падает: дряхлая ткань заштопанных Херин штанов тут же пропиталась бы влагой, ладони, загрубевшие от чёрной работы, покрылись бы новыми неглубокими ссадинами, а нос, что даже отсюда чует запах свежего хлеба, познал бы лишь аромат размягченной грязи. Но Чонгук не падает. Он замирает у яркой афиши, вчитываясь в алые буквы. Надпись размазана, она тоже пострадала от нежданной непогоды, и почему-то кажется, словно это тщательно выведенные кровоподтеки, а не грех дешёвой краски.       Чонгук улыбается, сжимая пальцами низ своего тонкого коричневого пальтишка. В город через неделю приезжает цирк! Он просто обязан сводить туда Херин, чего бы ему это ни стоило. Наверное, надо бы попросить у Господина Ли оплату авансом. Всё-таки они работают бок о бок уже пять лет, и Чонгук ни разу не подводил старика. Ну, если не считать… Ладно, нет, может, и подводил, но деньги ему нужны сейчас, чтобы напомнить сестре, что в их жизни тоже есть место радости и смеху.       Ведь именно это цирк априори и дарит, верно?       Верно, что молитва в стенах храма дарит внутреннюю силу. Чонгук, вдохновленный, цепляет ладонь Херин, с энтузиазмом выводя их обоих наружу. Он поднимает лицо к пробившемуся сквозь плотную серость солнцу и улыбается так ярко, словно соревнуется с небесным светилом. Чуть прохладный ветерок несёт с собой, помимо запаха затхлых листьев, аромат предвкушения.       Предостережения он в этом, скрытый за своей беспечностью, конечно, не ощущает.       Херин сжимает его пальцы, привлекая внимание, и Гук наклоняется, чтобы их глаза были на одном уровне.       — Я не хочу в этот цирк, — неожиданно произносит сестра, тут же выбивая воздух у Чонгука из лёгких.       — Что? Золотце моё, не отказывайся, тебе понравится. К тому же, господин Ли готов отпустить меня в день премьеры.       — Может, лучше поедим говядины? Вне очереди, м?       Чонгук в ответ лишь скупо поджимает сухие губы. В Херин всегда больше говорит голос разума. Голос их умершей матери, если быть точнее. Та тоже редко позволяла ему развлекаться, предпочитая купить вместо потешных деревянных лошадок новые портки или что-то к столу. Но он помнит, как, будучи шестилетним ребёнком, попал в цирк.       Это было ещё при отце. Втайне от мамы, зная, что она будет против, глава семьи открыл для него широкие красные занавески из прочной ткани, подарив в тот день помимо ярких эмоций ещё и вкушенный запретный плод.       Да, то было яблоко, покрытое тонким слоем сахарной глазури, но ведь вся прелесть языка в том, что самые обычные вещи могут быть названы так, что перестают быть скучными. Как в умелых руках мастера кусок дерева становится полезной утварью, так и Гуку всегда удачно удается делать из своей посредственной жизни нечто, что не хочется с гримасой презрения раздавить меж пальцев.       Он всей душой желает украсить и жизнь Херин. Конечно, нельзя подарить его зрение, не переселить в её хилое тело весёлый и свободный дух. Она не может сидеть у него на плечах, когда он, воодушевленный, встречает по пути на работу какие-то забавные мелочи, дарящие улыбку. Двенадцатилетняя девчушка не может понять и усладу, которая пропитывает насквозь её брата, когда дверь таверны наконец закрывается за последним полуживым пьянчужкой.       Херин привыкла сидеть дома, окруженная тканями и нитями. Она шьёт что-то по заказу соседей, помогает женщинам содержать быт и экономить на дорогих пошивочных, беря ровно столько, сколько всем по силам. Сестра для Чонгука — единственное сокровище, что осталось в наследство от родителей. Их домик, конечно, тоже хорош, но Гук редко по-настоящему наслаждается этими старыми стенами, вынужденный там лишь ночевать или отлеживаться во время непрошеной болезни.       Чонгук много работает, чтобы у Херин было достойное приданое. Он понимает, что единственный для неё путь — это хорошо выйти замуж. Конечно, в рамках их класса, но всё же. Без достойного приданого она никому не будет нужна, а брачный возраст уже вот-вот ступит на их давно отживший своё порог. Каждый заработанный сейчас мун Чонгук мысленно вкладывает в то, чтобы его сестра улыбалась всю оставшуюся жизнь.       Но разве нельзя чуть приподнять уголки губ сейчас?       — Мне ничего не стоит совместить поход в цирк и покупку отборной говядины! — говорит так, словно сам в это верит, но ноги начинают гудеть в ожидании дополнительных часов смены.       Херин скептически приподнимает бровь, но, понимая, что превысила на сегодня лимит возмущений, а также вспомнив о необходимой юным девам покорности, склоняет голову. Она должна слушаться главу семейства, даже если он поступает не так, как ей хочется.       Хочется светиться от счастья. Убранные в глубокие карманы штанов заветные билеты греют Гука весь день. Когда ты живешь в небольшом городе, любое событие кажется значимым, и каждое изменение привычной рутины ставит на уши всех-всех, от мала до велика, от черни до сияющего золота. Подавая очередной суп и пополняя рисовое вино в плотных (чтобы не разбивали) стаканах, Гук думает лишь о том, что совсем скоро подарит сестрице замечательный вечер. Он отчаянно цепляется за эту идею, представляет восторг скептически настроенной Херин, ведь помнит свой собственный, тогда, восемнадцать лет назад. Не так уж много у него возможностей скрасить покрытые пылью и обрезками ткани дни самого дорогого человека в его жизни. Сладости, хоть и доступны, не дарят ничего, кроме потенциальной потери зубов, уж этому мать успела научить их обоих.       Гук, отмывая засохшие остатки еды жестяным скребком, оставляет на подушечках пальцев глубокий порез. Боль пронзает его неожиданно, резко. Это удивительно, учитывая, какой грубой у него сейчас является кожа — чудо, не иначе. Вода напитывается красным цветом, становясь похожей на разбавленный юккедян. Паренек смотрит своему отражению в глаза, на миг замирая: кажется, тот, другой Чонгук, ухмыляется. Сердце делает мощный кульбит, и Гук, отбрасывая скребок и тарелку, делает шаг назад. Помотав головой из стороны в сторону, скидывая с себя странное наваждение, он понимает, что ему просто почудилось. Длинный рабочий день, измотанное тело — неудивительно, что глаза, постоянно сосредоточенные на лицах людей, шалят.       Чонгук подходит обратно и с удивлением понимает, что кровь словно растворилась в воде — и следа не осталось. Он смотрит на свой поврежденный палец — раны нет, лишь привычные мелкие царапины, на которые при его работе глупо обращать внимание. Гук хмурит брови, но времени думать, что это за чертовщина, у него не остаётся — нужно возвращаться к господину Ли и другим ребятам. Активность в пятницу всегда прибавляется, едва пересекается полночная черта. Обузданные лишь рабочими днями, с наступлением субботы люди срывают маски и оковы.       Чонгук выходит в зал, готовый к энергичной работе, но останавливается в проходе, пораженный внезапной необыкновенной тишиной: такое в городских тавернах не к добру. Мурашки покрывают его загорелую от вымотавшей душу летней работы кожу, ноги врастают в пол, желая срастись со скрипучими деревянными досками, а глаза…глаза находят то, что нарушает привычный для всех уклад.       Столик в центре занят одиноким молчаливым юношей. Должно быть, он здесь недавно, потому что на поверхности пусто — он напитывается лишь пытливыми взглядами местной публики. Если бы Чонгук узнал у коллег, он бы понял, что двери открылись ровно в полночь — тогда, когда он по неосторожности порезал свой палец. Но Чонгук, конечно, не планирует уточнять подобную деталь.       Паренек кажется неземным, инородным. Светлый костюм, расписанный серебром, белые волосы, бледная тонкая кожа, худые плечи (как на них держится пиджак?) — весь он кричит о том, что это место ему явно не по размеру.       Незнакомец медленно стучит пальцами по столу, наигрывая лишь ему одному известную мелодию, и постепенно все вокруг отмирают, возвращаясь к своим интересным беседам и играм. Собравший всё внимание в один момент, сейчас парень резко отталкивает от себя любые взгляды. Чонгук даже на секунду теряет его из виду, не поворачивая головы, но потом снова находит, тут же встречаясь напрямую с единственным тёмным пятном в этом светлом образе — карими глазами. Неизвестный одаривает его улыбкой, кивая, и Гук тоже приподнимает уголки губ. Господин Ли неторопливо толкает его в спину — столик мгновенно приближается.       Шум вокруг будто бы съедается их совместной аурой. Чонгук очарован грустным глубоким взглядом, нежной фарфоровой кожей, выступающими из-под расстёгнутой на несколько стеклянных пуговиц рубашки изящными ключицами. Весь этот человек кажется ему хрупким, стеклянным. Его обнимешь — услышишь сочный хруст как минимум десятка костей.       — Что Вам подать, господин? — в горле сохнет, но Гук собирается с силами. Вместо привычного уже табачного дыма, застилающего воздух, он вдыхает свежий дорогой парфюм.       — Не господин, — повторяет незнакомец неожиданно глубоким голосом, — Не надо так. Меня зовут Мин Юнги. А Вас?       — Я Чон Чонгук. Но к столу меня не подать, поэтому Вам стоит решить, — Гук понимает, что его помощь нужна Бомгю и Вонхо, а поэтому нетерпеливо переминается с ноги на ногу, хоть этот человек и удерживает всё его внимание на себе.       — Юккедян. И рисового вина, да побольше. Я с дороги.       Гук кивает, тут же передавая заказ господину Ли, и сам обновляет напитки у других гостей, ловко лавируя меж близко поставленными массивными столами. Его взгляд неустанно возвращается к светлому пятну, которое несложно уловить в общей тёмной массе. Рабочие люди не носят белую одежду — это удел тех, кто надёжно огорожен от грязи.       Юккедян госпожа Ли отдаёт быстро, и Гук бережно ставит горячее блюдо перед Мин Юнги, наслаждаясь тем, как тот облизывает губы в предвкушении. В какой-то момент Чонгук осознает: за напускным лоском с первого взгляда сложно подметить, что этот парнишка явно младше него самого. Вино занимает почетное место в стеклянном бокале, и Гук уже готов сделать шаг в сторону кухни, как его одёргивают.       — Не выпьете со мной? — спрашивает Мин. — Пожалуйста, — протягивает ему бутылку с остатками вина.       Чонгук глазами находит господина Ли. Тот хмурит брови, но потом кивает, жестом показывая, как мало времени даёт. Отказать одинокому гостю в компании — это верх неуважения, на которое даже самая захудалая таверна никогда не пойдёт. Гук быстро окидывает помещение глазами, понимая, что пока действительно может себе позволить немного расслабиться. Он ловко перехватывает у проходящего мимо друга из рук какой-то пустой бокал, возможно, грязный. Всё лучше, чем пить из бутылки.       Желтовато-коричневая терпкая жидкость разбивается о плотные стеклянные стенки, и Гук чувствует, что Мин Юнги пристально рассматривает его слегка дрожащие пальцы. Пустая бутылка звонко приземляется на крепкую поверхность, а Чонгук поднимает глаза, чтобы встретиться с грустной полуулыбкой на чужом идеальном лице.       Совсем не аристократично новый знакомый ставит локти на стол, вытягивая одну руку чуть вперёд, желая, чтобы их бокалы соприкоснулись. Чонгук идет навстречу, и приглушенный всеобщим гулом звук удара стекла о стекло кажется ненастоящим.       — Что ж, за знакомство, — Мин склоняет голову в бок. — Я рад, что заглянул сюда. Приятное место.       — Вы шутите? — Гук дожидается, чтобы гость сделал глоток первым, а потом делает свой, жадный и гулкий.       — Вовсе нет, — он закидывает ногу на ногу, — больше всего на свете я люблю места, где люди никем не притворяются.       — Звучит так, словно для вас привычнее обратное, — делает выводы Гук, смакуя на языке вино. Да, их таверна не отличается элитарностью публики, но алкоголь здесь добротный, как ни крути.       — Я работаю в цирке, так что, — неопределенно разводит руками.       У Гука тут же загораются глаза. От уже распитого алкоголя или от интереса — вопрос открытый.       — В том самом? Вы? О боже! А кем? Вы же должны были приехать только через пару дней? Хотя, знаете, билеты уже продаются. Я купил, вот они, — спешно рвётся достать такое заветное и желанное из своих глубоких карманов, не замечая, что его речь не планируют прерывать ответами. Он кладёт чуть помятые бумажные прямоугольники на стол, ожидая увидеть тёплую реакцию, но слышит лишь тяжёлый вздох. — Вы будто не довольны интересом? — полуспрашивает, не понимая, чем не угодил.       — Нет-нет, я очень рад, наши представления всегда на уровне, — снова натягивает улыбку. — Я сюда пришёл по велению нашего, — сглатывает, делая паузу, — господина, — Гук помнит, как Мину не понравилось, когда он его так назвал сначала. — В очередной раз сказать людям о цирке, заманить их. Мои коллеги пошли в другие таверны, мне выпало заглянуть сюда. Всё-таки пьяных людей куда проще привлечь, но я и без того за своё недолгое пребывание здесь услышал, что мы на слуху. Это радует — я могу просто отдохнуть, не утруждаясь зазыванием.       — О, тогда понятно, почему такой, — Гук делает смазанный жест рукой, — человек затесался в наши ряды. А с каким номером Вы выступаете?       — Я гимнаст. Воздушный гимнаст.       Чонгук присвистывает, делая очередной приличный глоток. Изящность этого молодого мужчины теперь находит себе объяснение, и Гук невольно смотрит на него иначе.       — Риск и такой непосильный труд. Я восхищен.       — Риск и труд — работать здесь, среди пьяных людей, которые не всегда способны себя контролировать, — протестует Мин Юнги. — Я восхищен, — повторяет фразу со смешинкой.       — Не думаю, что цирк нуждается в дополнительной рекламе. Весь город планирует туда попасть, так что вы не сказали бы людям что-то новое.       — О, это в любом случае, — обращает глаза к потолку, словно читает там подсказку, — традиция. Знаете, Чонгук, всегда интересно узнать, чем живут и о чём судачат те, под чьим пытливым взором мы будем выступать ближайший месяц. Своего рода погружение, — замолкает, поедая ещё не успевший остыть юккедон.       Чонгук видит: блаженство от вкусной пищи буквально расходится по телу нового знакомого мощной волной. Тот закатывает глаза, и Гук невольно любуется тем, как трепещут длинные ресницы. Красивый, необычный, абсолютно не подходящий сюда. Весь его образ — сказка, такая, которую даже далёкий от учений Чонгук читал бы с упоением. Может, по слогам, но растянуть удовольствие никто не запрещает, верно?       — Извините, господин, но я вынужден украсть своего работника обратно. — хозяин таверны подходит со спины и кладёт Гуку тяжелую ладонь на плечо.       — Думаете? Я — нет. — Юнги смотрит ему прямо в глаза, не моргая.       И тут происходит нечто, что Чонгук не может объяснить: господин Ли отступает. Старик молча возвращается к работе, и двое за центральным столиком абсолютно выпадают из его фокуса внимания, будто бы их нет. Чонгук обескуражено смотрит на посмеивающегося Юнги, ожидая хоть какого-то комментария.       — Вы вроде гимнаст, а не фокусник? Что с ним случилось? — Гук в непривычной для себя манере глупо хлопает ресницами. — Что Вы с ним сделали?       — О, последний вопрос уже более точный, — Юнги вытирает рот своим, конечно же белоснежным, платком, — забудьте, — смотрит прямо в глаза, ровно так же, как несколько мгновений назад — на господина Ли.       — Почему я должен забывать? — Гук смиренно выжидает с минуту, прежде чем спросить.       — Хм, — Мин тупит взгляд, — интересно, интересно, — шепчет себе под нос. — Очень интересно, — уже громче. — Станцуете? — снова смотрит прицельно, явно ожидая, что его слова воспримутся, как приказ.       — Это приглашение? — усмехается Чонгук. — Рановато мне плясать, и бокал не допит.       Мин Юнги смотрит на него, наконец, ошарашено. Приоткрывает рот, блуждая встревоженными глазами по лицу, перестает дышать. Он выглядит потеряно, так, что его хочется тут же от всего спасти. Пусть даже от пучины собственных ожиданий.       — Вы в порядке? — подаётся вперёд Чонгук.       — О, да, более чем, — Юнги улыбается уже спокойнее, залпом допивая то, что плещется на дне бокала. — Просто ночью во мне появляется особое…очарование. Оно очень сильно влияет на людей, мне невозможно отказать. В рамках разумного, конечно. А вот Вы, видимо, можете. Удивительно.       — Это что-то вроде магии? — пугается Чонгук, пальцами цепляясь за край стола.       — О, нет. Скорее прелесть моих красивых глаз. Они ведь красивые, да? — приподнимает брови, явно отвлекая внимание от ситуации.       — Да, — без промедлений отвечает Гук, позволяя себе вновь засмотреться на собеседника. — Очень.       — Можно решить, что очарование всё же коснулось и Вас.       — Кто знает, — медленно произносит Гук, облизывая губы.       Мин Юнги хмыкает, и сквозь его напускную уверенность Чонгук всё же видит остатки непонимания. Для себя он решает, что некоторые вещи лучше оставить без чёткости — возможно, на полуминутных набросках они куда красивее и приятнее, чем в готовом виде. Если нужно, он копнёт глубже. Почва всё ещё влажная и податливая — днём снова был дождь.       — Вы сын владельца? Обычно в тавернах работают семьями, — Юнги поправляет спадающие на глаза волосы, всё своё внимание обращая на человека, его всецело привлекшего.       — О, нет, господин Ли просто дружил с моими родителями и после смерти матери предложил мне эту работу. Они с женой детьми не одарены, все работники наёмные, — Гук понимает, что гостю необходимо налить ещё вина, но отчего-то желания вставать с места у него внутри хватает лишь на тревожные мысли, не дотягивая до активных действий.       — Кажется, он с Вами груб? — в таком красивом глубоком голосе страшно слышать эти предостерегающие нотки.       — Нет, вовсе нет, — слишком резко отвечает Гук, словно оправдывая хозяина таверны, — он прекрасный человек, всегда добр.       — Мне подумалось иначе, — Юнги испытывающе смотрит на него, словно действительно хочет поймать на лжи.       — Нельзя судить людей по паре сказанных фраз, — подмечает Гук.       — Иногда это всё, что они могут успеть тебе сказать, — Мин неопределенно пожимает плечами. — Советую научиться распознавать гниль даже в простом и одноликом «Добрый день».       — Говорите так, словно живёте не в первый раз.       Мин Юнги приоткрывает рот, но потом плотно сжимает бледные губы, не давая ответу их разомкнуть. Чонгук, пользуясь заминкой, озирается, невольно желая контролировать обстановку вокруг. Давно он не сидел в зале без чувства вины, без желания вот-вот вскочить с места и приняться за работу.       — Может, и в первый, зато насыщенный, — отвечает, наконец, собеседник. — Я выгляжу юно, но это не значит, что моё сердце избежало рубцов и бороздок так же, как кожа. Нельзя судить людей по паре фраз, да, Вы правильно сказали. И по лицу тоже не стоит.       — На нём иногда можно не заметить маску, — хмыкает Гук. — Обсуждаем такие высокие вещи, сидя в таверне на отшибе города, забавно.       — Я воздушный гимнаст, высота всегда со мной, — парирует Мин Юнги.       Чонгук не хочет и не может от него оторваться. Они беседуют несколько часов, окруженные дымом плотных самокруток, ароматами острых супов и тонкого запаха влажного от пролитого алкоголя дерева. Господин Ли и правда не тревожит их, кроме того раза, когда приносит изящную бутылку, наполненную терпким вином. Гук снова пытается побольше узнать про магию красивых глаз Мин Юнги, но останавливает попытки, сокрушенный бесконечным запасом отшучиваний. Всё же иногда стоит не лезть туда, куда не просят. Гук из понятливых, пусть и любопытен.       Юнги оказывается повидавшим виды, несмотря на свой юный лик. Его истории — нескончаемы, витиеваты и странны, а потому цепляющие и приятные. Чонгук бы и не отвлекался вовсе, даже на свои собственные слова, но несколько раз на фоне, в полумраке таверны, происходят непонятные вещи. Играя с ножом, завсегдатай господин Чхве успевает изрезать пальцы троих своих друзей. Госпожа Мин, пришедшая забрать своего мужа, задевает локтем бутылку, разбивая её на крупные осколки и тут же с размаху наступая на один из них. Вонхо, снующий туда-сюда, поскальзывается на каком-то жирном пятне и разбивает себе нос в кровь.       Против воли Чонгук смотрит на свой палец, который в полночь пронзила острая боль. Нет следа, нет крови. Но ему точно не показалось тогда — Гук не сумасшедший.       Сумасшедший запах. Он сидит на своём подобии трона, прикрыв глаза. Со всех уголков этого небольшого города благодаря выпущенным гонцам до его чуткого нюха доходит аромат свежепущенной крови — это удовольствие не сравнимо ни с чем, что существует в природе. Едва ощутимые частички проникают в его организм, опускаясь на влажный язык скопом, так, что можно почувствовать отголоски желанного железного привкуса. Его собственная кровь, тягучая и вялая, кажется, от этого пьянящего аромата даже лениво движется по венам, зачем-то запуская почти бесполезное в его текущей сущности сердце.       Первая ночь — любимая для Чхве Виена. Он вкушает весь город сразу, все его пороки, каждый узкий тёмный переулок, каждую надежду и каждую обреченность. Конечно, этим глупым полуночным подобием жатвы сыт не будешь, но традиция есть традиция.       Нужно познакомиться с теми, кем ближайший месяц будешь питаться.       Питаться подрастающему организму нужно максимально полноценно. Чонгук это понимает, а потому каждый раз старается принести из таверны что-то вкусное для Хёрин. Но сегодня, помимо чуть подсохшей свинины, Гук доставил в подмерзшие стены своего дома ещё и зудящие мысли о новом человеке. Мин Юнги исчез почти так же, как появился — неожиданно и без объяснений. Гук знает выражение «уходить по-английски», но сегодняшняя ночь впервые заставила его ощутить на себе, что это такое. Флёр стойких духов, впитавшихся, кажется, во всё, чего касался гимнаст, преследует Чона даже здесь, в его собственной кровати. Плотная набивка матраца не даёт расслабиться и погрузиться в желанный сон — напротив, она будто мотивирует его встать. Собрав всю волю в кулак, Гук усилием воли заставляет себя отключиться. В конце концов, спать здесь удавалось ему последние двадцать три года, а сегодняшняя ночь вовсе, абсолютно, совершенно точно не особенная.       Особенно сильно Чон Чонгук любит обеденное время. Тогда, получив лёгкий поцелуй в щёку от сестры на прощание, он выходит на улицу, дабы неторопливо пройтись по городу по пути на свою вечернюю смену. Вокруг обыденно снуют люди, звенят колокольчики на то и дело открывающихся дверях магазинов, застоявшаяся пыль поднимается благодаря чёткой отбивке лошадиных копыт, в то время как не успевшая подсохнуть с ночи дождливая грязь проворно пробирается под подковы. Ароматы пресных булочек, острый фантомный вкус кимчи на языке, надрывно лающая на несуществующих призраков собака — Чонгук наслаждается каждым маленьким моментом, наполняющим его длинный путь на работу жизнью.       Но сегодня необычный день. Против своей воли Гук то и дело пытается высмотреть вдалеке купол прибывшего цирка. Он тщетно убеждает себя, что это вовсе не связано с его интересом к изящному воздушному гимнасту, но засевший в лёгких аромат, перебивающий запахи улицы, явно говорит об обратном. Чонгук представляет, что Мин Юнги, облачённый в свой белоснежный костюм, идёт с ним рука об руку. Грязь нещадно пачкает волочащиеся по земле штанины, светлая кожа напитывается солнечным светом, грубея и темнея, а сказочный аромат перебивается плебейским, простым и абсолютно не подходящим такой натуре.       Да, пожалуй, Мин Юнги здесь не место. Его предназначение — сиять на сцене, дарить людям эмоции. Чонгук слишком сильно успевает поверить в ночное представление, подаренное ему одному. Но надо помнить, что и люди из императорского дворца могли в своё время выйти в народ. Это вовсе не значит, что они к народу тяготели. Может, для Мин Юнги разговор с ним — всё равно что подать бедняку у храма свой далеко не последний блестящий мун. Чонгук не строит надежд. К сожалению или к счастью, он своё место знает.       Окруженный привычными хлопотами, он забывает на время о тянущей боли в груди. Ему редко нравятся люди. Люди редко обращаются к нему, если им не нужно обновить вино или принести очередную порцию кимпаба. Когда тебя по-настоящему видят, когда говорят с тобой на равных, когда слышат — это оставляет след в твоей душе, даже если проще было бы забыть о теплоте чужого голоса, чтобы не тешить себя мечтаниями.       Протирая стол, вынося очередные блюда, убирая пролитое вино, считая брошенные на стойку монеты, он смотрит на дверь. Каждый раз, как скрипят уже давно отслужившие своё петли, Чонгук поднимает голову, надеясь увидеть тонкую фигурку на пороге.       Ему смешно с самого себя. Очевидно, что сегодня Мин Юнги не до юккедона в далёкой таверне — вовсю идут приготовления к предстоящей череде представлений. Он трясёт головой из стороны в сторону, словно сбрасывает с неё нечто по случайности налипшее.       Может, если бы он не смотрел по пути домой исключительно на носки своих исцарапанных туфель, он бы заметил, что его ненавязчиво и заботливо провожают. На какое же волшебство способна чёрная накидка, кто бы знал! Юнги смотрит, как Гук затворяет за собой тяжелую дверь небольшого домика, и не может сдержать улыбки.       Улыбка сестры заставляет Чонгука таять. Она, пусть и была скептически настроена, сейчас выглядит по-настоящему счастливой. Те удачливые, что урвали билет на премьерное представление, чётко выделяются на фоне тех, кто продолжает жить свою обычную жизнь. Чонгуку нравится быть особенным хотя бы в этой ничего глобально не значащей вещи.       Но Херин сжимает его руку, трепеща от приятного волнения, и в этот момент значение обретает абсолютно всё.       Очередь на вход не пугает, а лишь добавляет событию интереса. Прозорливые жители организовали некое подобие ярмарки у подножья цирка. Высокий красно-белый купол пригвождает своим величием к прохладной земле. Его, в отличие от костюма воздушного гимнаста, грязь почему-то не жалеет: Чонгук вскидывает голову, рассматривая плотную ткань, усыпанную темными брызгами. На вершине установлен небольшой чёрный флаг — странный символ, даже слегка отталкивающий, но Гук жмурится, чтобы не забивать голову лишней чепухой.       Он оставляет сестру стоять в быстро продвигающейся очереди, на тянущую карман мелочь покупая два ярко-красных яблока в карамели. Херин с блеском в глазах берёт неровную палочку трясущимися руками, а потом делает первый укус. Гук следует её примеру и тут же разочаровывается, стараясь этого не показывать.       Некоторые моменты лучше не обновлять и оставлять лишь в памяти, чтобы они не искажались реальностью. Сейчас карамельное яблоко не кажется ему столь прекрасным, как было восемнадцать лет назад. Интересно, что изменилось — выглядящий простым рецепт или всё же он сам?       Сестра в восторге, и Гук не смеет портить её эмоции своей внезапной грустью. Он смиренно борется с сочным фруктом, жалея лишь об одном — о потраченных зря деньгах. С другой стороны, не это ли напоминание о том, что не всё то, чем кажется? Одетый в цвет шатра билетер не выглядит усталым, хоть через него и прошла сегодня добрая сотня людей. Он рвёт протянутые билетики, объясняя, где находятся их места, и тут же обращается к следующему гостю.       Плотные прочные занавески с трудом поддаются даже сильным рукам Гука. Он отодвигает один край, пропуская Херин вперёд, а сам проходит следом, замирая на мгновение, вкушая новый запах и напитывая глаза давно позабытой картинкой. Стоит шум — взбудораженные люди переговариваются обо всём и ни о чём, пытаясь скрасить томительное ожидание. Добротно сделанный пол удивляет Чонгука — и эту сцену поставили всего за два дня? У хозяина цирка, должно быть, не бригада рабочих, а целая армия. Лампы многочисленны, но не ярки: такое ощущение, что они источают вовсе не свет, а тени, что переливаются по залу.       Херин нетерпеливо тянет его к их местам, и Чонгук снова хвалит себя за то, что купил не самые дешевые места. Манеж перед ними — как на ладони, впереди не сидит высокий человек в высокой шляпе, значит, поход уже можно считать удачным. Гук ёрзает на скамейке, отодвигаясь от широко расставившего ноги соседа, и смотрит вверх, прямо под купол. Там, неудачно прячась от любопытных зрительских взоров, находится снаряжение для акробатических трюков. Веревок и креплений множество, у Гука в голове появляется тревожная мысль о том, что плотные нити могут легко запутаться, угрожая жизни Юнги. Это не его ума дело, но знакомство с тем, кто добровольно рискует жизнью, словно бы обязывает хоть немного переживать.       Красно-белые шторы в последний раз открываются, соединяясь уже за спиной билетера. Ветер не поднимет тяжелую ткань, не помешает своей промозглостью зрителям. Оркестр играет задорную яркую мелодию. Дружно начинают хлопать жители города, купая в искренних овациях выходящего в центр манежа хозяина цирка. Чхве Виен хорош собой: вельветовый костюм идеально сидит по его крепкой фигуре, волосы, чуть присыпанные редкой сединой, аккуратно уложены, а улыбка, такая жуткая в своей идеальности, украшает пышущее здоровьем лицо. На вид мужчине не больше сорока, и, пожалуй, Гук может посчитать его первым номером в сегодняшней программе: нахождение в центре внимания затягивается. Господин Чхве явно не хочет, чтобы его чествование заканчивалось, а потому он начинает речь, абсолютно не запоминающуюся, но явно наполненную благодарностью и щедрой горстью самолюбования.       Чонгуку хозяин цирка не нравится, неприятная дрожь захватывает власть над телом против его воли. Есть что-то в горящих глазах — может, потому, что в них отражаются тени, а не яркие огни ламп?       После вступительного слова начинается вереница захватывающих дух и сознание номеров. Хёрин даже подаётся вперёд, стараясь не выпустить из вида ни один момент, ни одно отточенное и выстраданное движение. Зрителей развлекает силач Намджун, что по первости даже пугает Гука резвостью и скоростью. Укротитель двух тигров поражает своей спокойностью и доверием, он играет с хищниками, как с новорожденными котятами, легко и непринужденно. Несколько детей начинают плакать, сраженные видом широко открытой пасти, а Гук понимает, что порой хочет относиться к происходящему ровно так же, как и этот дрессировщик Сокджин: с покорностью и отстранённостью. Засовывать голову в пасть опаснейшему хищнику с невозмутимым лицом — тут нужны не только стальные нервы, но и железные яйца. Гук не удивится, если услышит характерный звон, когда Сокджин будет возвращаться в мир закулисья.       Но только он успевает закрыть рот, как приходится снова опускать нижнюю челюсть. Выступление фокусника сражает его наповал. Ким Тэхён, явно зная, какое впечатление производит на людей, умело этим пользуется, заставляя следить буквально за каждым взмахом своих длинных ресниц и мановением изящных пальцев. Но как бы Чонгук ни всматривался в эти шарлатанские ловкие ладони, он не может разгадать секрет ни одной хитрости. Наверное, с этим даром можно только родиться.       Жуткий клоун с зашитым ртом выбивает Гука из колеи. Пусть эти крупные швы, очевидно, поддельные, страх вызывают весьма настоящий. Пак Чимин действительно веселит их, включает детский смех своей наигранной неловкостью, но, снова видя его скованную от нити улыбку, Гук хочет сбегать наружу, чтобы проблеваться. Неужели ему одному это кажется диким и неприемлемым? Когда Пак Чимин начинает жонглировать ножами, якобы шуточно протыкая свои расправленные ладони, Гук жмурится и отворачивается. Он не любит жестокость, не видит смысла и удовольствия в страданиях человека, пусть даже не знакомого.       Кажется, он узнаёт следующий номер по пронизывающему скованное тело предвкушению, по аромату знакомых духов, доносящемуся прямо до не успевшего его забыть носа. Часть ламп гасят, оставляя приглушенный свет, создающий атмосферу нереальности. Кажется, все люди замолкли в ожидании, всматриваясь вниз, на цирковую арену. Но Гук знает, что смотреть нужно не туда. Он поднимает глаза наверх, под купол, и успевает мазануть воздушного гимнаста первым восхищенным взглядом. Юнги спускается вниз, сидя на своеобразных качелях из специального полотна, и раскачивается из стороны в сторону под звуки печально-красивой мелодии, которую начинает играть оркестр. Он действительно сходит с небес.       Расшитое камнями светлое трико облегает всё, что можно и нельзя, но это не выглядит пошло, лишь подчеркивает силу, что заложена с этом хрупком на вид теле. Юнги едва касается босыми ступнями арены, а потом птицей взмывает вверх, цепляя полотно только лишь за свою шею. У Чонгука перехватывает дыхание: страх за жизнь этого парня парализует его, оставляя волю лишь бешено колотящемуся сердцу. Юнги расправляет руки в стороны, словно наслаждается своим опасным парением, и завороженная публика окутывает его шквалом аплодисментов. Легко и непринужденно спускаясь, он меняет захват и снова воспаряет, крепко сжимая в кулаке прочную ткань. Он движет ногами, словно идёт по воздуху, а потом вытягивает их в ровную линию, демонстрируя то, на что способны его тренированные мышцы. Мин Юнги кажется частью воздуха, они работают слаженно и отточено, словно единый организм. Гук сражён. Гук им обездвижен.       Опускаясь и вновь взлетая, Мин Юнги не даёт и шанса оторвать от себя изумленного взгляда: изящность, сила, многочисленные перевороты и вращения, приправленные замедленными плавными парениями. Каждый взгляд, каждый шепоток, каждый вздох — о нём. После очередного сальто Юнги поднимается, сплетается с тканью, обнимая её, долго смотрит вверх, словно за пределами купола — то, что им желанно и им не достижимо, а потом камнем падает, даже, кажется, переставая держаться. Кто-то сбоку кричит от ужаса, Хёрин закрывает глаза руками, но Чонгук мазохистично не отрывает взгляда, заражаясь спокойствием, окутывающим гимнаста.       Он останавливает ткань в последний момент, едва не касаясь грязной арены своим чистым носом. Спадающие на глаза светлые пряди берут на себя пыльный удар, и в этот миг Юнги вскидывает голову, смотря прямо Чонгуку в глаза, находя его в толпе без усилий. В их соединенном взгляде — колкий взаимный интерес, надежда и крупица обреченности. Вставая, Юнги не разрывает зрительного контакта. Он словно и не замечает вовсе, как сотни жителей города шумно ему аплодируют. У Чонгука по коже мурашки бегут, он несмело скользит взглядом по тонкой фигурке, останавливая взгляд на абсолютно неподвижной грудной клетке. У нормального человека бы после таких акробатических трюков как минимум было бы шальное дыхание, но вздымающихся плеч не видно, как и следов малейшей усталости.       Но Юнги, очевидно, далёк от нормальности. Он её выше.       Оставшиеся несколько номеров для Гука не имеют никакого значения. Он смотрит лишь внутрь себя, признавая окончательно: ему и впрямь понравился этот паренёк, что в его душе очень ловко нашёл потайное место. Так странно. Всю жизнь Гук живёт в этом городе, знает каждого человека и каждый уложенный камень на длинных дорогах, а частичка его сердца, о недостаче которой он и не подозревал, всё это время колесила по стране вместе с изящным гимнастом.       Бурные овации, общий поклон, закиданные цветами артисты — цирковое представление заканчивается так же, как восемнадцать лет назад. Гук пробирается сквозь толпу вниз, к манежу, сжимая руку взбудораженной Херин в своей, и успевает приблизиться к Юнги до того, как тот скроется за кулисами. Тёплая улыбка украшает светлое лицо, и Чонгук не может сдержать ответного открытого жеста, понимая, что они вместе с каждой секундой плавятся. Это невозможно не почувствовать, невозможно не понять — и для Гука такое в новинку. Быть интересным? Интересовать? Это точно не сон?       — Вы просто поразительны! Спасибо! — Херин куда более смелая в плане выражения своих эмоций, и Чонгук благодарен, что хоть кто-то из их семьи смог озвучить очевидный комплимент.       — Спасибо, — Юнги чуть наклоняется, чтобы посмотреть девчушке в глаза — Ты, должно быть, сестра моего приятеля, да?       — Да, я Херин! Вы знакомы с Чонгуком? — Херин смотрит на брата осуждающе. Ну как мог не сказать!       — Что-то вроде, — заминает Юнги, не желая разбираться в семейных недомолвках. — Рад, что вам понравилось, — он сильнее прижимает к телу охапку букетов от зрителей, и Гук мысленно хлопает себя по лбу, понимая, что ничего не купил.       — Вы и правда восхитительны, господин Мин, — решается Чонгук подарить хотя бы эти слова.       — Думаю, после того, в каких позах Вы меня видели, можно перейти на «ты», — посмеивается Юнги.       — Согласен, — Гук бросает быстрый взгляд на сестру, убеждаясь, что до неё не дошла двусмысленность фразы. — Мы собираемся поесть говядины неподалёку, не хотели бы…не хотел бы ты…?       — О, Юнги, ты-то мне и нужен.       Неожиданно к ним подходит хозяин цирка. Он вальяжно обхватывает тонкую талию рукой, притягивая гимнаста к себе, и с неискренней улыбкой смотрит по очереди то на Гука, то на Херин. Отчего-то в его лице можно считать неудовольствие, а нос, старательно сдерживаемый, всё же морщится в подобии отвращения, словно он слышит запах чего-то стухшего прямо здесь. Чонгук даже незаметно принюхивается к себе, но ничего, кроме мыла, не улавливает.       — Чонгук, Херин, спасибо, что пришли, хорошего вам вечера, — в испуганном лице Мин Юнги нет ни капли тех эмоций, которые были буквально минуту назад, и Гук теряется в непонимании.       — Да, я тоже благодарен вам за визит, надеюсь, наша программа не разочаровала, — в голосе Чхве Виена почему-то явственно слышится хлесткость тонкой проворной плети.       Херин треплет его за руку, пытаясь увести наружу, но Гук замирает, провожая странную парочку за плотные кулисы. Юнги украдкой оборачивается, и в его глазах нет ни капли счастья, словно его разом высосали. Рука на талии кажется стальной.       Стальные нервы нужны, чтобы быть полицейским. Гук не представляет, сколько выдержки должно быть в человеке, чтобы из раза в раз сталкиваться с опасностью, которой даже в маленьком спокойном городке на самом деле всегда хватает. Думая об этом, Чон останавливается, с интересом всматриваясь в целую толпу мужчин в форме, активно изучающих плохо освещенный переулок. Вокруг уже стоят несколько любопытных зевак, и Гук, зная, что времени до смены у него ещё достаточно, присоединяется к ним, пытаясь понять, что происходит.       В какой-то момент он успевает пожалеть о своём решении. Толпа полицейских расходится, представляя на всеобщее обозрение то, что когда-то было человеком. Разодранное лицо пугает больше всего — ровные клочки залитой кровью кожи свисают, словно их специально нарезали, чтобы сделать тонкие короткие ремешки на запястья. Крови много — кажется, она вся покинула крупное тело, забиваясь в глубокие щели мощеной улочки и прячась под стенами ближайших зданий. Руки трупа раскинуты в стороны. Всё выглядит так, будто он и не защищался вовсе, будто убили его за считанные секунды, не давая времени на размышления и реакцию. Гук ненавидит жестокость, но не может отвести обезумевшего взгляда. Его выворачивает прямо там, посреди улицы — теплая рвота смешивается с чужой кровью, пороча её.       До таверны он доходит, едва волоча ноги. Не говорит ни слова господину Ли, ничего не уточняет у гостей. Работает автоматически, как дорогая заведенная кукла. Он раз за разом вспоминает чёрное пальто с расшитым светлым подкладом, на котором кровь того человека казалась особенно яркой. Ему знакомо это пальто. Ему был знаком и этот человек. Удивительно, как можно из раза проходить мимо, но не замечать, принимать как данность, и только в момент потери осознать, что конкретно это лицо было частью твоей обыденности когда-то. Но больше никогда её не наполнит.       В таверне уже через два часа публика стоит на ушах — в небольших городах новости разносятся быстрее сексуальных болезней. Гук пытается не слушать обсуждения, но не может от них сбежать даже на мойке — госпожа Ли говорит об этом с одной из подручных девчонок. Уже ходят слухи, что в смерти виновато неизвестное крупное животное: полосование слишком четкое и ровное, и никому не хочется верить, что так кожу нарезал какой-то человек.       После смены Чонгук идёт другой дорогой, чтобы не проходить мимо того злополучного места. Он не обращает внимания на жуткий холод, даже не запахивая своё пальтишко.       — Привет, — от стены отделяется тень, приближаясь к нему. Если бы не знакомый запах, Гук бы выставил вперёд сжатые кулаки.       — Ты чего ходишь ночью? Опасно сейчас, — Гук смотрит на Юнги осуждающе, но внутри разливается тепло от желанной встречи. На гимнасте — чёрный балахон со спущенным капюшоном, и это одеяние ужасно контрастирует со светлой аурой и белыми волосами.       — Я ничего не боюсь, — тусклая улыбка, — кроме жизни.       — И снова философские разговоры в самом глупом для этого месте, — усмехается Чонгук.       — Рядом с тобой — это вовсе не глупое место.       Гук мгновенно смущается, не решаясь ответить. Несмотря на предрассветную темноту и тяжелую усталость после работы, он видит Мин Юнги абсолютно четко, словно собственноручно подсвечивает его силуэт. А может, он просто настолько сильно впечатан в сознание?       — Я думал, что больше не увижу тебя, — честно признаётся Чонгук, вскидывая подбородок, — что ты больше не придёшь.       — Ты выслушивал мои истории, заставлял меня смеяться всю ночь напролет, а потом смотрел на манеже, как на самое восхитительное существо в этом мире. Ты правда считаешь, Чонгук, что я не захотел бы снова к тебе прийти? — саркастично вскидывает бровь.       — Считал, пока ты это не сказал. Мне всегда сложно представить, что людям есть до меня дело. Ну, знаешь, по-настоящему.       Гримаса боли пронзает Юнги — ему очевидно неприятно слышать подобное про человека, которого он сам считает достойным внимания.       — Мне ты можешь верить. Хотя бы в этом.       Чонгук предлагает им пройтись, и Юнги без промедления соглашается, разделяя с ним эту тягучую прогулку. Смиренно выслушивает эмоции от увиденного трупа, но вместо ужаса на его лице каменеет маска безразличия. Он успокаивает Гука, но сам остается отстранённым и беспристрастным, словно смерть для него — вещь обыденная и ничего глобально не значащая. Гук признаётся, почему в том числе его так задевает этот случай. До вчерашнего вечера он видел два трупа, и то были трупы его родителей. Отец спился и ушёл в мир иной, когда Чонгуку было одиннадцать лет, а Херин — пару недель. Тогда для их семьи начался тяжелый период. Родственники со стороны отца, презирающие мать, вероломно и беспринципно украли крупную часть наследства, и в итоге только родившая женщина была вынуждена работать в нескольких местах, пока Гук, забросивший школу, занимался своей сестрой. По большому счёту он может гордо носить звание отца, потому что застал всё: грязные пеленки, первые шаги, первые слова и первые капризы.       Вторым был труп матери. Он нашёл её шесть лет назад, рухнувшую прямо на пороге после ночной смены. В тот момент ему показалось, что она впервые на его памяти по-настоящему улыбалась.       Руководство города не стало забирать Херин — Гук был уже взрослым мальчиком и сам принялся содержать сократившуюся семью. Сестра никогда не была обузой, ни разу не изводила его недовольствами, а лишь искренне благодарила, зная, что он делает то, что в его силах. Он всю жизнь посвятил семье, отодвинув на второй план любовь, крепкую дружбу, собственное наслаждение. Интерес к подобному ему чужд, и лишь Вонхо, работающий бок о бок, иногда проводит с ним время, как приятели.       А теперь вот на горизонте, как светлое пятно, возник Юнги, и Гук думает — а как он раньше жил без того, чтобы быть нужным не только для Херин?       Смиренно слушая его историю, в какой-то момент Юнги останавливается, заставляя и Гука притормозить, обернувшись.       — Ты чего? Устал? Или устал от моих россказней? Можем поговорить о другом.       Но вместо недовольств, вместо жалостливых фраз или сочувственных вздохов Юнги рывком прижимается к его телу, просовывая руки под распахнутое пальто, соединяя прохладные пальцы на горячей спине. Юнги его обнимает.       Осознание этого ударяет в голову. Мягкая светлая щека касается его ключицы. Тёплое дыхание опаляет вздымающуюся грудь, напитывая сердце, заставляя его биться чаще. Сбросив оцепенение, Чонгук медленно обнимает его в ответ, не позволяя себе сжимать хрупкое тело слишком сильно, чтобы ненароком не сломать. Он уверен, что эмоций и заряда у него для этого хватило бы.       Стоять вот так, соприкасаясь душами и телами, отчего-то кажется самым правильным, что Чонгук вообще когда-либо делал в своей жизни. Словно та самая потерянная частичка сердца, долгое время хранящаяся у Юнги, наконец встала на место, заполнив успевшую вымотать пустоту.       Пустота просторной комнаты впервые кажется Чонгуку неправильной. Ему хочется скрыть свою бедность от взора Юнги, укрыть её тяжелой тканью и не выдавать даже силуэта простеньких вещей. Но к удивлению Мин с теплотой рассматривает его жилище, касается всех доступных поверхностей, словно таким образом хочет подобраться ближе. Шероховатость старого шкафа не кажется Юнги противной. Он видит в трещинах на дереве историю, а не недостаток.       — Ты уверен, что не хочешь дойти до цирка? — Гук даёт ему последний шанс передумать. — Мне неловко, что мы так долго гуляли. Я лишил тебя полноценного сна.       — Я сам за тобой пришёл, Гук, — Юнги резко оборачивается, отвлекаясь от изучения мебели. — Надеюсь, Херин не проснулась, когда мы вошли, не хотелось бы её тревожить.       — Ой, я её даже специально обычно не могу растолкать, так что тут можешь не переживать.        Неловкость, приправленная их общим смущением, заполняет комнату вместо кислорода. Гук ищет в кипе своих вещей то, что подойдёт Юнги для сна, и в итоге достаёт темную длинную рубашку. Юнги с благодарностью забирает её, нарочно касаясь его пальцев, а потом без стеснения начинает раздеваться, заставляя Чонгука спешно отвернуться. Пока за его спиной посмеивается гость, Чон медленно считает до десяти, успокаивая закипающую кровь.       Его голые ноги, прикрытые тонкой тканью, заставляют Гука шумно сглотнуть. Он, как гостеприимный хозяин, уступает свою узкую кровать гостю, а сам без сомнений укладывается прямо на пол, накрываясь покрывалом.       Юнги лежит к нему лицом, не сводя глаз. Они молчат, но в этой тишине больше смысла, чем во всём существовании Чонгука. Он читает на коричневой радужке каждое слово, застрявшее у Мин Юнги в горле, и улыбается с ними в мыслях, поддаваясь укрывающей его вместе с покрывалом усталости.       Юнги проверяет, что Гук на самом деле спит: размеренное дыхание, чуть трепещущие веки, разомкнутые губы. Стараясь лишний раз не шуметь, он сползает с кровати на пол, ложась с этим пареньком рядом. Юнги любуется спящим, коря себя за то, что позволяет подобную вольность. Но впервые в жизни он испытывает к человеку искреннюю тягу. Это то, о чём столетиями пишут в книгах. То, о чём он слышал лишь от других.       И как жаль, что всё происходит именно сейчас и именно в этих обстоятельствах.       — Прости, что мы пришли, — Юнги не смахивает слезы, быстро катящиеся из его увлажненных глаз. Одной рукой он осторожно касается чёрных волос, наслаждаясь их удивительной мягкостью. — Прости, что всё так, прости. Я тоже не хочу. Прости. Скоро всё закончится. Очень надеюсь, что тебя не коснется. Я расскажу, обязательно расскажу.       Если бы Юнги не прикрыл в этот момент свои глаза, он бы заметил, как Чонгук на мгновение распахнул свои.       Свои честно заработанные Чонгук без зазрения совести отдаёт этому торговцу, получая взамен пышные непонятные цветы. Это мало похоже на известные Гуку розы, но безумно подходит Юнги — а это главное. Тратить деньги на себя он не привык, но почему-то Мин Юнги хочется купить весь мир. Пусть и начнет он сегодня с букета.       Чонгук стоит у знакомого шатра, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Он не один — те, кому не выпала честь сидеть в зале, с энтузиазмом пытаются подсмотреть хотя бы одним глазком. У Гука замирает сердце, когда он слышит знакомую мелодию. Прикрывая глаза, он мысленно воспроизводит номер Юнги, не упуская ни малейшей детали, словно он прочно связан с его памятью. Ещё Гук помнит и то, что услышал вчера утром, когда засыпал. Юнги не договаривает ему нечто очень серьёзное, но как подступиться, как узнать? Как помочь раскрыться?       Шквал аплодисментов выбивает его из размышлений. Люди начинают покидать сказочный шатер, а Гук ловко просачивается вовнутрь, идя против течения. Он сразу замечает облаченного в белое человека, и лицо невольно подсвечивается улыбкой. Какие бы ни были секреты у Юнги, отношение к нему у Чонгука ни за что не изменится.       Он буквально летит, почти сбивая по пути маленького ребёнка, и оказывается перед Юнги, без слов протягивая своё подношение.       — Ты же даже не видел, как я выступал, — Мин смущается, но перехватывает цветы, вдыхая их сладкий аромат. — Спасибо.       — Я знаю, что было потрясающе, — Гуку приятно, потому что приятно Юнги.       — Спасибо за уверенность, мне это важно. Сегодня свободный вечер, у хозяина свои дела. Не хочешь, — сглатывает, делая паузу, — прогуляться со мной по закулисью?       Юнги знает, что это очень рисковое мероприятие, но то, что ему сообщил вчера Чимин, вселяет надежду, что риск будет того стоить.       — Ты шшшутишь? Я без ума от этой идеи! Жаль, Херин не со мной, — чуть грустнеет, — она сегодня ночует с друзьями в доме соседей.       — Я обязательно проведу её в следующий раз, — обещание или просто успокоение? Даже Юнги точно не знает.       Он лично открывает перед Гуком шторку, позволяя тому пройти первым. Расслабленные и счастливые после выступления, сейчас артисты кажутся ему не богами, а абсолютно обычными людьми. Девушки из кордебалета спорят рядом с туалетным столиком, решая, кто из них первой будет смывать краску с лица. На многочисленных деревянных крючках развешены нескончаемые пёстрые костюмы, и Гук представить себе не может, скольких номеров он ещё не видел. Всюду разбросаны различные приспособления: нечто непонятное для выступления фокусника, набор ножей, мячи, плётки. Словно кто-то запихнул в коробку всё, что видел на своём пути, а потом высыпал содержимое на пол, особо ни о чём не заботясь. Юнги даёт Гуку время привыкнуть к местному шуму, прочувствовать атмосферу. Здесь, за кулисами, переплетаются страх, волнение, облегчение, ожидания и даже немного — реальность.       Чуть глубже, ближе к выходу из шатра, расположена массивная клетка с двумя тиграми. Это единственные животные, помимо ручных обезьянок, которые есть в труппе. Гук опасливо делает шаг, присматриваясь к хищникам, но те абсолютно игнорируют его присутствие, увлеченные кормлением. Худощавый паренек с чуть вытянутым лицом без страха кидает им куски мяса, проникая ладонью за ограждения, словно зная, что на него не нападут. Гук хочет спросить, чем обоснована такая смелость, но обстоятельства лишают его необходимости задавать вопросы. Сзади к пареньку подходит Сокджин, тот самый дрессировщик. Он крепко обнимает его со спины, устало кладя голову на плечо, и прикрывает глаза, не мешая заниматься делом, но получая свою порцию тепла. Гук отводит глаза.       — Хосок с Джином давно вместе, — поясняет Юнги, — я уже не помню их по отдельности. Кажется, как пять лет назад Хосок пришел к нам, так они и соединились.       — Хорошо, когда то, что тебе нужно, буквально приходит само. Им повезло, что они могут быть вместе во всех смыслах.       Юнги сглатывает, понимая, почему эти размышления посещают голову Чонгука. Цирк всегда уезжает, и этого не изменить, а то, что происходит у них, не готово к завершению, еще даже толком не начавшись.       Гук и правда озадачен, хотя и пытается убедить себя, что всё хорошо. Ты можешь сколь угодно долго смаковать мысли, раскидывая их по углам ставшей квадратной головы, можешь намазывать их тонким слоем на хоттоги вместе с мёдом, можешь пытаться смыть их холодной водой, но они — живучие твари. Умом он понимает, что сближаться с Юнги ещё сильнее не стоит — у них осталось три недели на то, чтобы быть рядом. Но сердце кричит о том, что надо забрать у Судьбы каждую положенную им секунду, выгрызть всё, ничего не стесняясь. Юнги сплетает их пальцы, и сердце Гука колотится, как сумасшедшее. Трогать прохладную тонкую кожу, чувствовать, что за него держатся в ответ — ощущение, не сравнимое по своей сути ни с чем.       Они покидают главный шатер, оказываясь в пространстве, занятом временным жильем труппы. Гук не понимает, почему они не остановились в постоялых дворах, но осуждать не смеет: может, тут дело в привычке и удобстве. В конце концов, возможность прорепетировать в любое время стоит очень дорого. Только сейчас Гук в полной мере осознаёт масштабы, которые скрываются за двухчасовым доведенным до совершенства представлением. На сцене ты не видишь костюмеров, не видишь тех, кто рисует артистам новые лица, не видишь ухаживающих за животными. Но шатров и людей здесь столько, что это место по-настоящему можно назвать маленьким городком.       Юнги весьма целенаправленно ведёт его к одному из ярких временных жилищ. Подумать только, на улице уже холодно, а эти люди умудряются жить практически на улице. К удивлению, внутри оказывается не совсем смертельно: «стены» очень плотные, а пол устлан тёплыми коврами. Видимо, этого хватает, что Гук не ежился. Либо здесь задействована магия, не иначе. Логово рассчитано на двоих. Две широких скамьи, оборудованные под кровати, множество мягких подушек на полу, шкафы с одеждой, один столик с зеркалом. Должно быть, перенос стольких вещей занимает уйму времени и сил.       — Добро пожаловать ко мне домой! Живу здесь много лет, прошу любить и жаловать, — Юнги обводит помещение рукой, а потом поворачивается к нему, чтобы ни упустить ни единой эмоции.       — Вау, — глубокомысленно заключает Гук. — Хотя если так подумать, конкретно здесь ты живешь лишь неделю.       — О, — взгляд как-то мгновенно грустнее, — нет, обстановка внутри не меняется. Меняется лишь то, что снаружи: люди, здания, погода. Здесь всё стабильно.       Чонгук задумывается: а где его стабильность? В улыбке Херин? В по-отечески добрых словах Господина Ли? В одиночестве? Он смотрит на Юнги, на его светящиеся глаза, и понимает, что стабильность его сейчас всё же не сильно волнует. Может, Юнги — это временное, это мираж. Он ворвался в его жизнь внезапно и уйдёт так же. Но какая разница, если внутри так тепло и хорошо сейчас? Мать бы назвала его недальновидным, а вот отец, всегда стремящийся к удовольствию, точно бы одобрительно кивнул.       Приятно понимать, что Юнги впускает его к себе, открывается. Это как будто логичный ответ на то, что Чонгук показал недавно ему свой дом. Взаимность — то, что помогает двигаться дальше, даже если не видишь чётко, что же там в конце пути.       Они замирают друг напротив друга, любуясь несдерживаемыми улыбками и искорками, отлетающими от глаз. Тишина, мысленные разговоры, понимание и спокойствие — всё это разрушается, когда в шатёр резко кто-то входит.       Гук пугается, даже делая шаг назад, и поворачивает голову, встречаясь взглядом с жутким клоуном. Его рот всё так же зашит, что подводит к очевидной ужасной мысли: это не муляж, как хочется думать всем вокруг.       — О, а это мой вечный сосед, Пак Чимин, — поясняет Юнги, и теперь понятно, почему кровати здесь две. — Чимин, это Чонгук, о котором я тебе рассказывал.       Чимин улыбается, но приветливо это сделать у него не получается. Гук сдерживается, чтобы не смотреть на кожу вокруг рта, пробитую тонкой нитью. Швы ровные, аккуратные — кто-то явно хорошо постарался. Юнги нервно смотрит поочередно на них обоих, понимая, что вопросы явно висят в воздухе. И ему нужно подкинуть Чонгуку новых, потому что дальше держать это у него вряд ли получится. Слишком сильно его тяготит необходимость врать тому, кто этого совсем не заслуживает.       — Чонгук, я не знаю, как тебе это объяснить и хочешь ли ты поверить в мою…нашу историю. Я не представляю твою реакцию и потому спрашиваю заранее, готов ли ты к тому, что мой рассказ может тебя пошатнуть? Если нет, мы забудем об этом, и я буду рядом вплоть до нашего отъезда, ни разу тебе ни о чём не напомню.       Чимин подходит к Юнги, в жесте поддержки кладя свою легкую ладонь ему на плечо. Чонгук задумывается, хоть положительный ответ и рвётся вперёд мыслей. Взять на себя ношу Юнги, разделить её с ним?       — Расскажи. Я боюсь лишь своих мучительных догадок.       И Юнги рассказывает. Чонгук думает, что вместо цирка ему открывается самый настоящий Ад.       Адом было и остаётся существование Мин Юнги. Родившись в борделе и попав под сумасбродную опеку бесчисленного числа проституток, он никогда не подозревал, что жизнь в целом может быть другой. Запах потных тел, громкие удары, прячущиеся под слоем пудры синяки — для него это всё становится лишь обыденностью. Он уже с шести лет занимается уборкой спален после визитов гостей и не раз застает своих тётушек в самых ужасных состояниях. Его мать погибла в родах, и не раз Юнги слышит в ночи то, что ей сейчас куда лучше остальных.       Когда ему минует десять, бордель меняет владельца. И тогда начинается новый виток в его жизни — ядовитый и мерзкий. Его продают в другое место, где совсем упускают тот факт, что он ещё ребенок. Вернее, не так. Именно его детское тело и необходимо новому хозяину для разнообразия. Юнги до сих пор помнит свой первобытный страх и ужас, когда тот господин вжимал его в кровать, разрывая изнутри во всех смыслах. Детство, пусть и не беззаботное, заканчивается, когда Юнги сам становится тем, чью комнату прибирают, пока он лежит, запутавшись в простынях, крови и слезах.       Ко всему привыкаешь. Человек — существо гибкое, живучее. Юнги мечтает о свободе любым путем: побег, смерть, выкуп. Всё кажется спасением, когда умираешь по несколько раз каждый чёртов день.       Это происходит в ночь его семнадцатилетия. Семеро мужчин несколько часов держат дверь комнаты закрытой изнутри и не открывают даже тогда, когда к ним начинает ломиться взбешенный и испуганный хозяин борделя. Они платят крупный штраф, а на то, чтобы привести в порядок спальню, уходят приличные усилия трех человек. Жизнь Мин Юнги стоит всего два с половиной миллиарда мун. Вынося истерзанные и вымученные остатки человека к выгребной яме, хозяин думает о том, что впервые сожалеет об утрате. Холодная ночь успокаивает боль Юнги, и именно там, среди нечистот, он впервые чувствует себя человеком, никому и ничего не должным. Ему исполняется семнадцать, когда свободный дух должен вот-вот покинуть несвободное тело. Внезапно кто-то наклоняется, заглядывая в яму, словно знает, что точно кого-то найдет.       — Дитя, что ты сейчас хочешь? — голос очень глубокий, он обволакивает его целиком, словно отгоняя налипшую грязь.       — Я хочу, чтобы мне больше никогда не было больно, — говорит это он тяжело, потому что мешает скопившаяся во рту алая кровь. Он не знает, на кой чёрт незнакомцу приставать полутрупу.       — Хочешь, я это исполню?       Юнги хмыкает, снова давясь кровью.       — Меня уже ничто не спасёт. Я в дерьме, — глупо пошутить перед смертью вовсе не кажется глупым. — Пожалуйста, уходите.       — Я могу. Только согласись.       — Я согласен, — шепчет, зная, что ничего не произойдет. Он закрывает глаза, погружаясь в трясину. Наконец, умирая. Успокаиваясь.       Так ему кажется.       На самом деле спустя несколько дней восстановления он просыпается, вымытый и хорошо одетый, в богато обустроенном доме своего нового знакомого. Демона, с которым он умудрился заключить сделку без своего явного согласия. Который обманул его, не озвучив ни единого условия.       Чхве Виен — низший демон, жестоко провинившийся перед Адом, и потому это тело — его последнее перерождение. Чтобы поддерживать его в нормальном состоянии, необходимо регулярно совершать жертвоприношения. Когда-то давно он пропустил несколько месяцев, обессиленный другими делами, и состарился на десять лет, а потому теперь придумал для себя удобнейшую и стабильную подпитку. Создавая себе служащих, он в какой-то момент решает, как именно они могут путешествовать по городам вместе с ним. Дело не в том, что он не может заставлять убивать просто так. Чхве Виен когда-то покровительствовал зрелищам и обману, даже вдохновил Босха на запечатление этого в картине «Шарлатан», а потому цирк — его реализация собственного тщеславия, дело, которое приносит ему демоническое наслаждение.       Чёрные от природы волосы Юнги светлеют в угоду образу, в то время как его душа всё больше пятнается. Он действительно перестаёт чувствовать боль: тело гнётся во все возможные стороны без каких-либо помех, не доставляя ему дискомфорта. Сейчас бы он смог быть отличной игрушкой в борделе. Не об этом он думал, не того хотел, не это загадывал.       Но демоны никогда не славились своей добродетелью. Никогда не были создателями чужого счастья.       Счастье. Слушая историю Юнги, Гук думает, что в жизни этого уставшего и измученного паренька его вовсе не было. Нет сомнений в правдивости сказанного, хоть это и вводит в глубочайший шок. Многое становится понятнее. Если не всё.       Чонгук прижимает к себе плачущего Юнги, видя, как Чимин между делом отворачивается от них, не смущая своим пристальным взглядом. Гладя светлую макушку, напитываясь солёной жидкостью, Гук хочет лишь одного: забрать Юнги отсюда навсегда, спасти его.       — Юнги, сколько тебе лет? — шепчет.       — Думаю, около тридцати пяти, — еле слышно отвечает, не решаясь поднять голову вверх.       — А Чимину? — кивает в сторону клоуна. — Как вообще все остальные здесь оказались?       — Чимину больше сотни, — Юнги вытирает слёзы тыльной стороной ладони. — Он был самым первым. Развлекал императора своими песнями сутками напролет и однажды, уставший, сказал незнакомцу о том, что душу бы продал, чтобы больше никогда не петь. Вот и продал, — даже Чимин хмыкает после этой фразы, поворачиваясь к ним обратно. — Он отличный сосед. Неболтливый. Хотя мы, конечно, общаемся, — рукой указывает на стопку исписанной бумаги, — как можем. Намджун, силач, был строителем, его задавила упавшая колонна, и Виен его обработал. Тэхён был мелким воришкой, которого должны были вот-вот судить, а его сокамерником по несчастливой случайности оказался Виен. Сокджин работал мясником и был задавлен содержащимися в сарае животными, его забрали в последний момент.       — Виен не просто забирает души, он ещё изощренно издевается.       — Да, он в процессе перерождения может наделить человека многим. У нас у каждого есть дар, помогающий в убий…жертвоприношениях. Помнишь, я говорил про своё очарование? Я могу влиять на волю людей, пусть и мягко.       — Уму непостижимо! — сердце Гука бешено бьется, в то время как мозг всё ещё пытается до конца поверить в то, что происходит. — Мне так жаль, — он смотрит поочередно на артистов, — так жаль, что вы остались в западне.       — Мы убийцы, Чонгук. Он после каждого представления говорит, на каком месте сидел желанный и самый ароматный человек, а потом мы бросаем жребий, выходя на улицу с чётким планом. Нас не надо жалеть. Мне от себя противно. Нам.       Чонгук смотрит на него ошарашенно, пытаясь найти в серьёзном лице хотя бы намёк на то, что Юнги не верит своим словам.       — Это существо буквально Вами управляет, Юнги. Вы не убийцы, вы — инструменты в его игре, не более. Я не хочу винить никого, кроме него. Происходящее ужасно, — он вспоминает изрезанное тело человека на улице, — но проблема исключительно в вашем хозяине. Его можно как-то остановить?       — Если бы было спасение, мы бы давно ушли, — Юнги прикрывает глаза. — Единственная мысль, которая нам доступна — это твоя кровь.       — Что? — Гук недоуменно вскидывает бровь.       — Я рассказал Чимину о том, что на тебя мои чары не действует, а также то, что твой запах не понравился Виену, когда мы встретились тогда, после первого представления. Чимин вспомнил, что за время рядом с Виеном пару раз встречался с подобными случаями, и таких, как ты, наш хозяин опасается, обходя стороной и никогда не делая жертвами.       Чимин берет листок и что-то быстро пишет, пуская сочную кляксу на коричневом полотне.       «Дурная кровь»       — Да, дурная кровь, — кивает Юнги. — Есть подозрения, что твоя кровь для него опасна. Не знаю, почему, но возможно ты скрытно чем-то болен или что-то в этом духе. Вспомни, незадолго до того, как мы впервые встретились, ты случайно не резался, не ранился?       — Я поранил палец, но он мгновенно зажил, я даже подумал, что мне показалось.       — В первую ночь, когда мы приезжаем в город, Виен устраивает жатву. Отправляет своих служащих в разные места, через нас направляя свою чёрную магию на людей: пустить им кровь, чтобы слышать её запах в воздухе. Больной ублюдок, — почти выплевывает Юнги, и Гук замечает, что впервые видит его таким злым. — То, что твоя кровь не испарилась, что рана зажила, снова подталкивает мысль о том, что ему нужно тебя сторониться.       — Что нужно сделать? Напоить его моей кровью? Давайте сделаем, надо покончить с этим ужасом.       — Я не знаю, как, Чонгук. Не знаю, — Юнги медленно садится на свою кровать, опуская плечи и склоняя голову.       — А он может сейчас влиять на вас? Читать мысли, ещё что-то подобное? Я плох в потустороннем.       — Он может читать мысли, только если касается нас. Чимин говорил, раньше его сила была больше, но сейчас он способен узнавать лишь то, что находится в нашей голове в конкретный момент. Если я буду петь дурацкую песенку, он ничего не разберет.       — Когда он слабее всего?       — Прямо перед новолунием. Получается, через две недели. Именно в это время однажды от него сбежал один из артистов. Наш герой, — Юнги мечтательно улыбается, по его лицу разливается тепло. — После его ухода Виен рвал и метал. А ещё снова вернул в свои фавориты Чимина.       — Фавориты?       — Даже демону хочется с кем-то спать, — Юнги сжимает губы, явно злясь на происходящее, но клоун снова подходит ближе, садясь рядом и обнимая его за плечи. — В особо жуткие ночи я слышу, как Чимин кричит. Виен разрывает нити, используя рот так, как вздумается, а потом снова зашивает его собственными руками.       Чонгук смотрит на грустно улыбающегося клоуна без страха и отвращения: в его взгляде лишь боль и сожаление. Ужас от осознания, сколько этому человеку (ли?) удалось пережить. Юнги, сидящий рядом, тоже поражает своей историей. Почему мир бывает так жесток? Почему некоторые, обладающие превосходящую обыденность силой, считают, что могут без зазрения совести управлять чужими жизнями, втаптывая их в грязь, размазывая, как ничего не стоящих? И о Гука так порой вытирают ноги, ни во что ни ставя его желания, однако он ни за что не сравнивает свою относительно хорошую жизнь с тем, что переживают изо дня в день цирковые артисты.       Вот почему Юнги больше по душе таверна. Там люди хотя бы не притворяются, что ушли далеко от адских созданий. Ты можешь быть самым светлым человеком, высоко и грациозно летать, но всегда найдётся тот, кто, достав тебя из ямы, окунет в ещё большую грязь, заставит ею дышать. Заставит тебя стать грязью.       Именно таким считает себя Юнги. Сколько душ ушло из-за его собственной! Но если тебя создают для убийств — ты будешь убивать, даже если единственный человек, заслуживающий смерти, это ты сам.       Чонгук подходит к ним, сидящим на твердой кровати, и обнимает. Обоих. Он не понимает, в какую жуткую историю ввязался, не хочет верить, что всё по-настоящему, но боль этих двоих заменяет ему кислород и кровь, заставляя понять, что происходящее очень далеко от шутки или издевательства. Такое отчаяние не сыграть, даже если годами выступаешь в цирке.       Цирк не выходит из разговоров людей наравне с участившимися убийствами. Гук случайно узнаёт, что с момента, как он собственными глазами увидел тот труп, погибло ещё трое людей, все — самым жестоким образом. На удивление, среди этих имён он слышит одно знакомое, и осознание потери того, чего ты никогда не имел, настигает его моментально. Придя домой, он отрывает Херин от шитья и просит одеться максимально прилично. Расчесывая её непослушные тёмные волосы, Чонгук думает лишь о том, кто именно из труппы убил его двоюродного брата.       Он объясняет сестре, куда они идут, только по дороге, чтобы она не могла вероломно остаться дома. Херин дуется, порывается вернуться, но Гук умоляет её пойти с ним, потому что один он в этот дом ни за что не сможет зайти.       Тётушка Чон открывает дверь, не пропуская их, однако, внутрь. Её толстое лицо — красное и покрытое слезами, а в глазах плещется отчаяние и боль. Она даже не кидает мерзкие слова, как обычно делает, если видит его на улице, и это уже говорит о том, что тоска её подкосила.       Умер её старший сын. Чонгук когда-то пытался общаться с кузеном, но так и не смог настроить хоть какую-то постоянную связь, а потому по глупости решил, что дело в нём самом.       Уже становясь взрослым, Гук смог понять, что всему виной — слепая ненависть тётушки Чон к нему, его матери и сестре. Она считает их виновными в смерти братца, не желая понимать, что он сам методично копал себе глубокую могилу. Кроме того, мать Гука из семьи победнее, и поэтому, когда речь заходит о деньгах, тётушка Чон всегда сходит с ума. Она не постеснялась украсть наследные деньги после смерти отца Чонгука, но сейчас он уже её ни в чём не винит, ничего от неё не хочет.       Он лишь знает, что терять родных — безумно больно. Только поэтому он здесь.       — Проходите, — она отходит в сторону неожиданно для Гука.       Потери и правда меняют людей. В окружении ещё нескольких людей они прощаются с телом Чон Минхо, совершая известные Гуку ритуалы. Тётушка надрывно плачет, в какой-то момент даже оказываясь в успокаивающих объятиях ненавистного племянника. Херин чувствует себя лишней. Она пытается поговорить с младшим кузеном, который, однако, проявляет к ней лишь холодное безразличие, не разделяя оттаявших чувств матери.       Тётушка Чон провожает их с грустной улыбкой, и Гук чувствует, что это то, чему ему не хватало. Семьи. Да, из-за цирка Чхве Виена он лишается кузена, зато, вроде как, обретает тётушку.       — А где брошь? — женщина хмурит брови, когда Чонгук с Херин уже стоят на лестнице. — Она лежала здесь, на комоде, — шестеренки медленно вертятся в её голове. — Ах ты подлец! — снимая с плеча накинутый шарф, она замахивается на не ожидавшего того Гука. — Пришёл, чтобы поддержать, ага, конечно! Быстро возвращай, что взял!       — Я ничего не брал, убавьте пыл! — возмущается Гук, этим жутким женским криков возвращенный из своей мечты о семье на бренную землю.       — Кто ещё мог взять? Живо отдавай, вор!       Херин, стоящая за спиной брата, видит, как самодовольно улыбается кузен, убирая что-то в карман. Девочка пытается сказать об этом тётушке, но та, заведенная, не в силах остановиться. Она криками и бессмысленными ударами словно вымещает свою боль, своё горе.       — Не зря я всегда говорила, что и ваша мамашка, и вы сами — дурная кровь! Чтоб ноги вашей больше в моём доме не было!       Херин успокаивает его по дороге, пытаясь отвлечь от грустных мыслей, но всё без толку. У него в душе чёрная дыра, словно он действительно в чём-то виноват. Натягивая театральную улыбку, он всё же играет для своей сестры представление под названием «я счастлив, как никогда».       Никогда Чонгук не подозревал, что сможет соприкоснуться с потусторонним. История цирка манит его, он хочет решить проблему, быть хоть однажды по-настоящему полезным, сделать хоть что-то значимое не только для своей любимой сестры. Он никогда не планировал становиться героем или мессией. К сожалению или счастью, в нём нет абсолютной жертвенности, однако Гук понимает, что для Юнги он сделает всё и даже больше всего.       Да, у Мин Юнги за плечами тяжелый путь. Он старше. Он убивал, он — вообще по своей сути сосуд для части демонической сущности. Но такой, как Чон Чонгук, и не мог влюбиться в кого-то обычного. Не имел на это права. Всю жизнь лишённый романтической любви и дружбы, сейчас он вынужден бороться за них с самим Адом. Это ли не испытание?       Ноги сами приводят его к цирку. Этой ночью серп Луны практически не выполняет свои побочные функции по освещению, и темнота даже больше подходит высокому красно-белому шатру. Зная суть того, что там происходит, Гук не может смотреть без злости.       — Чонгук? — Юнги выглядывает из-за плотных кулис, подзывая его к себе. — Я словно почувствовал, что ты здесь, меня словно приманило, представляешь?       — Я пришёл сюда бессознательно, — словно оправдывается Чон, понимая, что в этом «бессознательно» спряталось невыносимое желание увидеть Мин Юнги.       — Значит, эта ночь нам предначертана, — Юнги улыбается, беря его за руку и заводя за собой внутрь.       Плотные шторы закрываются за его спиной, и Чонгук видит манеж, освещенный лишь угасающей тусклой Луной. Под куполом натянута ткань — страховочное полотно для отработки трюков Юнги.       — Если ты не чувствуешь боли, зачем тебе вообще страховка, зачем тебе тренироваться?       Юнги поворачивается к нему лицом, и его светлые волосы будто подсвечиваются сзади, создавая ореол вокруг головы. Гук точно знает, что он не святой, не божественный. Мин Юнги — мученик.       — В эти моменты я чувствуя себя живым. Ощущаю хоть толику опасности, крупицу первобытного страха.       Чонгук медленно кивает, показывая, что понимает посыл. Когда не можешь умереть, наверное, даже потенциальная возможность дурманит.       — Хочешь, поднимемся? Страховка выдерживает с десяток людей, так что за это можешь не переживать.       Гук вскидывает голову наверх, оценивая масштабы. Он не силен в измерениях на глаз, но точно может сказать: высоко. Очень высоко. Он смотрит на воодушевленного своей идеей Юнги и тяжело вздыхает. Отказывать ему невозможно.       Осторожно поднимаясь по надежной (хочется верить) лестнице вслед за Мином, Чонгук осознаёт, на что способны две недели рядом с тем самым человеком. Ещё недавно он просто поднёс ему еду, а сейчас почти без страха идёт на безумную высоту. Это значит многое, если не всё.       Ткань очень плотная, но ступать по ней — рисковая затея. Юнги идёт вперёд, подавая ему руку, и Чонгук, пусть и испуганно, тоже делает широкие шаги. Верх купола полон отверстия — через них Луна опускает свой свет прямо в центр натянутого полотна. Юнги ложится, подставляя светлую кожу под её сияние, и Гук ненадолго зависает, любуясь. Камни, которыми обшито привычное белое трико, переливаются, но не затмевают красоты своего хозяина.       Чонгук осторожно ложится рядом, вытягивая руки так, чтобы их пальцы слегка касались друг друга. Он поворачивает голову, сталкиваясь с нежным взглядом Юнги.       — Скажи честно, я тебе сильно противен? — шепчет Мин, но этот шёпот в пустом огромном зале кажется глушающим. — Я пойму. Просто хочу услышать.       — Мне противен только Виен, Юнги, — без промедления отвечает, сжимая чужие пальцы своими. — Мы разберемся с ним. Попробуем. Я хочу, чтобы ты увидел жизнь.       — Так покажи мне её, — сближает их лица, не решаясь, однако, на последний шаг.       Чонгук берёт инициативу в свои руки. Он закрывает глаза, тянется вперёд и настигает чужие губы, удивляясь тому, какие они нежные и податливые. Юнги плачет, отвечая на поцелуй, полностью поворачиваясь и запуская трясущуюся ладонь в чёрные волосы, вжимаясь всем телом, словно хочет этого всю свою жизнь. Чонгук не ожидает такого напора, но, пусть и неумело, подстраивается под него, обхватывая талию руками.       Остервенело и отчаянно целуя Чонгука, лишая его воздуха, Юнги и правда оживает. Он забывает, что находится в цирке, забывает всё своё прошлое и видит лишь свет Луны, пробивающийся сквозь сомкнутые веки.       Чонгук, подчиняясь инстинкту, подминает Юнги под себя, оказываясь замкнутым меж его ног. Он отстраняется, пытаясь отдышаться, и открывает глаза. Только сейчас он вспоминает, что они находятся под куполом цирка, лишенные твердости под ногами и телами. Может, и правильно, что его первый поцелуй происходит не на земле — там, внизу, другой Чон Чонгук, ходящий на работу и далёкий от истинного счастья. Здесь — его взмывшая к небу душа, нашедшая то, что дарит ей покой и настоящее, непритворное наслаждение.       Юнги, с покрасневшими от его поцелуев губами, ещё прекраснее. Он лежит на знакомой ткани, понимая, что сегодня ему и правда нужна страховка — падать с высоты этих ощущений было бы слишком больно. Откидывая голову назад, Юнги подставляет шею под нетерпеливые поцелуи Чонгука, даря ему возможность делать то, что вздумается.       Сейчас — первый раз в жизни, когда Юнги целуется с тем, кого хочет сам.       Гук истязает его нежную кожу, действуя по наитию, и под его неопытными, но старательными губами хочется млеть вечно. Чонгука пугает и в то же время заводит то, как от каждого резкого движения под ним колышется ткань — это и правда добавляет опасности и словно просит разогнаться быстрее, действовать, пока они оба не рухнули вниз. Юнги первым начинает его раздевать, мысленно ненавидя каждую пуговицу, так плотно засевшую в петельке. Он освобождает торс Гука от ненужной одежды и на секунду останавливается, рассматривая его снизу. Тот не смеет шевелиться, позволяя себя изучать. Загорелая кожа безумно ему подходит, мелкие шрамы не портят картину, заставляя лишь хотеть добавить к ним своих собственных отметин.       — Ты очень красивый, Гук, — Юнги снова заманивает его в глубокий поцелуй, не веря в то, что чужое тело можно чувствовать так.       Они словно созданы друг для друга, пусть и существуют в разных мирах. Не будь Чхве Виена, родственные души ни за что не соединились бы на этой плотно натянутой ткани. Когда толстый член Чонгука входит в него, Юнги впервые за почти двадцать лет в цирке благодарит своего хозяина.       То ли его тянущиеся мышцы тому причиной, то ли нежность и потерянная лишь секундой ранее девственность Чонгука, но Юнги наконец не чувствует боли во время проникновения. Заполненность, желание быть ещё ближе, любовь, сладкая нега — всё, кроме боли. Вот он какой, нормальный человеческий секс, кто бы знал!       Чонгук поражается новым ощущениям, с ума сходя от того, как выгибается ему навстречу изящное тело. Стянутое впопыхах трико лежит рядом, но оно и близко не стоит с красотой кожи Мин Юнги. Пожалуй, если бы в обществе можно было бы показываться нагишом, голое тело стало бы самым красивым его костюмом.       Гук мучительно медленно двигается, наслаждаясь каждым толчком, видя, как изнывает Юнги, как тянется к собственному члену руками. Перехватив чужие запястья и закрепив их за головой Мина, Чонгук наклоняется, целуя жаждущие того губы, кусая и посасывая их. Упругая ткань в какой-то момент даже помогает им, потому что Гук подстраивается под её покачивания. Он задевает своим животом напряженный член Юнги, и продолжает как будто невзначай касаться его, стимулируя. От своих ощущений Чонгук же просто сходит с ума, внутри всё кипит и бурлит. То, как плотно сжимается его член внутри Юнги, как ему подмахивают, как сумасшедше целуют — всё это словно обязывает его продержаться не долго. Он пытается, потому что слышал от знакомых, что длительность важна, но в моменте всё же сдаётся, изливаясь внутрь Юнги, чувствуя, как и он, доведённый до исступления, кончает, сильно прикусывая его нижнюю губу. Гуку не жаль — Юнги может забрать у него всё, что только можно.       Когда они, голые и обессиленные, снова лежат под смущенной увиденным Луной, разговор снова непринужденно течёт.       — Знаешь, пожалуй, это был самый лучший твой номер, — смеётся Чонгук, поглаживая его светлые волосы.       — О, это лишь разминка, ты у меня ещё получишь своё, — в тон ему отвечает Юнги.       — Я всё не могу понять, почему тебя тоже ко мне притянуло. Со мной всё понятно — перед тобой просто невозможно устоять. А что ты увидел во мне?       — Хм, — Юнги задумывается. — Кажется, меня сразило то, что ты не поддаёшься моим чарам. Я понял, что и ты и я можем быть настоящими рядом. Я такого никогда не встречал. Чонгук оставляет долгий поцелуй на взмокшей макушке. Он смотрит прямо на подглядывающую Луну. Скоро новолуние. Он сделает всё, чтобы его дурная кровь коснулась демонических губ.       Губы Чонгука расплываются в улыбке, когда он открывает дверь. Хёрин прибегает тоже — и тут же обнимает не званого, но такого желанного гостя. Юнги обнимает её в ответ, смотря на умиляющегося Гука.       — Рад тебя видеть, — говорит честно.       — Я тоже, — шепчет Юнги.       — И я, и я! — вклинивается Херин, вызывая у хёнов сдержанные полуулыбки.       Юнги приносит с собой сумку. Он долго мнётся, стесняется, а потом всё же ставит её на стол, позволяя Херин самой посмотреть, что внутри. Там — деньги и какое-то бешеное количество украшений. Чонгук удивляется, протестует, не хочет принимать, но Юнги непреклонен.       Уже потом, когда счастливая Херин бежит смотреть в зеркало, как выглядят на ней изумрудные сережки, Юнги напоминает, что они оба не знают, чем может закончится то, что они планируют совершить с хозяином цирка. Если Чонгук пострадает — у Херин должны быть средства к существованию, а этого ей хватит далеко не на одну жизнь.       В тот момент Чонгук окончательно осознаёт, какое это рисковое мероприятие. Его драгоценная сестра может лишиться единственного близкого человека, может остаться одинокой сиротой, так и не узнавшей, куда пропал её любимый брат. Этот момент — первый и последний, когда Чонгук по-настоящему сомневается во всей затее.       Но только на мгновение. Вспоминая измученную улыбку Чимина, обреченные уставшие глаза Тэхёна, поникшие плечи Намджуна — всё то, что он видит, изо дня в день приходя в цирк — он понимает, что отсыпаться уже нельзя. Он не имеет на это право, даже если на кону стоит его собственная жизнь.       Жизнь его, такая недолгая, сейчас кажется максимально правильной. Он целует Херин в щёку, обещая вернуться поскорее, и это, наверное, первая ложь, сказанная им сестре. Получается естественно — Гук бы сам себе поверил. Спокойно идя по знакомым улочкам, впитывая их запахи, наслаждаясь чужой вечерней безмятежностью, Чонгук счастлив. Было бы хорошо, будь с ним под руку Юнги, но он сейчас наверняка заканчивает свой потрясающий номер.       Чем ближе цирк, тем громче и отчетливее стук его сердца. Он идёт вровень с игривой мелодией, исполняемой оркестром. Гук смиренно ждёт, пока взбудораженный потрясающим представлением народ покидает высокий шатёр. Они идут, весело обсуждая номера, не подозревая, что улыбающийся им в лицо и купающийся в их овациях хозяин цирка уже выбирает себе новую жертву.       Гук заходит тихо, медленно. Виен, повернувшийся спиной ко входу, его не слышит — у человеческой оболочки есть свои недостатки. Он говорит какую-то воодушевляющую речь, не придавая значения тому, почему никто из артистов не уходит за кулисы. Они лишь плотнее смыкаются, окружая хозяина и действуя по тысяче раз проговоренному плану. Гук приближается на расстояние двух метров и резко бросает в сторону Виена горсть соли, которую заговорил для него один из служителей храма. Демон тут же шипит, чувствуя неприятные ожоги. До его нюха доходит и запах мерзкой крови — он морщится.       — Уходи, паренёк, пока я добрый, — его тон не предвещает ничего хорошего.       — Он никуда не уйдёт, — из стройного ряда покорных до сегодняшнего момента артистов выходит Юнги, вскидывая голову.       — Что это вы удумали? — издевательски приподнимает бровь. — Да я вас всех сейчас здесь уложу, и глазом не поведу. Хотите боли?       — Боли больше не будет, — чеканит Гук.       — Что, ты ещё здесь? Мальчик, — Виен делает шаг вперёд, — если ты думаешь, что заговоренная соль лишит меня силы, ты глубоко ошибаешься. Я бы убил тебя прямо сейчас, учитывая, что чьи-то болтливые язычки тебе всё рассказали, но ты так воняешь, что я не отмою это тело веками. Пошёл прочь! — хозяин цирка отмахивается от него, как от надоедливой мухи.       — Твоя сила не бесконечна, Чхве Виен, — говорит Чонгук. — Последние две недели вместе с кровью жертв ты получал и свиную. Сегодня новолуние. Слабее ты никогда не был.       — Как вы посмели пройти против меня? — Виен снова поворачивается к своим игрушкам и явно пытается воспользоваться силами, но магия, ослабшая от нехватки нужной подпитки, на его потуги не реагирует. Артисты же подступают к нему со всех сторон, в какой-то момент начиная хватать за конечности, дабы удержать. — Жалкие отродья, вас не хватит на меня!       — Не забывай, что в нас тоже есть твоя демоническая сущность, — глубокий голос Ким Тэхёна озвучивает то, что думает каждый, здесь присутствующий. — А все вместе мы вполне сможем побороться.       План, придуманный две недели в шатре Чимина и Юнги, был сумасшедшим, но не лишённым логики. Ни один из них не знал, действительно ли сила демона угаснет благодаря примеси настолько, чтобы труппа могла его контролировать. Никто не знал, все ли артисты и рабочие согласятся участвовать в заговоре. Но протестующих не нашлось.       Сейчас же, пользуясь тем, что Чхве Виена и правда удаётся держать, Чонгук достаёт нож. Он понимает, что вернётся к Хёрин вместе с Юнги, что они действительно смогут освободиться, как бы страшно это всё ни казалось на этапе идеи. Смотря Мину в счастливые глаза, Гук осторожно режет свою ладонь, пуская кровь. Тут же Виен начинает вырываться сильнее — до него доходит, что угроза вовсе не шуточная.       Капля с тонкого лезвия орошает разомкнутую силой Намджуна челюсть. Виен шипит, извивается, изо рта идёт едкий пар — кажется, всё идёт, как нужно.       — А теперь смажь кинжал кровью, и мы воткнем его прямо в чёрное сердце, — Юнги кивает ему, подбадривая, и Гук делает очередную полосу, чтобы как можно быстрее выполнить задуманное.       — Стой-стой-стой! Чон Чонгук, да? — Виен привлекает его внимание, и Намджун чуть ослабляет хватку, давая тому сказать последние слова. — Ты любишь нашего акробата, да? О, я вижу в его мыслях, как он стонал под тобой на нашем страховочном полотне. Можно не думать о таком, когда пытаешься убить демона? Так вот, Чон Чонгук, если ты убьешь меня — все они вместе с цирком исчезнут. Они здесь только потому, что так решил я. Они живы, пока живу я, потому что нужны для моего существования. Не будь меня, все они бы давно сгнили под землей. Этого ты хочешь — лишиться своей любви?       Гук замирает с сомкнутым в руках кинжалом. Его дыхание останавливается, он окидывает пустым взглядом труппу, которая уже на пределе своих возможностей. Вот-вот, и хозяина они больше не смогут держать.       — Не слушай его, Чонгук! — со всей злостью, на которую способен, кричит Юнги. — Он пудрит тебе мозги, чтобы ты замялся. Давай сюда кинжал.       — О, куколка, так я слышу в мыслях, что ты действительно готов умереть! — демонический смех выводит Гука из оцепенения. — Так я тебя измотал, что хочешь совсем исчезнуть, это даже приятно. Я оправдываю своё существование.       — Чонгук, очнись! — кричит взъерошенный Сокджин. — Он выводит на эмоции, режь его уже!       Гук помнит, что он должен сделать. Убить кого-то, даже если этот кто-то никогда не был человеком, тем более хорошим, кажется безумно тяжелым. Но лишь кажется — на самом деле, с помощью нескольких артистов, окровавленный нож входит в сердце Чхве Виена куда проще, чем можно было себе представить. Неугомонно хохоча, демон падает на землю, содрогаясь в последний раз.       — У нас получилось, получилось!       Толпа шумит, кричит, плачет и смеётся. Всеобщая и всепоглощающая радость окутывает манеж целиком и касается каждого, даже тигров в клетке. Юнги, облаченный в свой парадный костюм, запрыгивает к Чонгуку на руки, целуясь жадно, счастливо, остервенело. Как в последний раз.       Внутри Гука — гордость, облегчение и предвкушение невероятно яркого будущего рядом с человеком, что так идеально смотрится на его руках.        Тело Чхве Виена начинает исчезать в пространстве, словно кто-то медленно замазывает его на этой картине жизни, которой он больше не подходит. Чонгук снова припадает к мягким губам Юнги, понимая, что сейчас — самый счастливый момент в его жизни.       Внезапно они оба слышат крик откуда-то сбоку. Чимин, чьи швы со рта почему-то исчезли, начинает исчезать сам. Ровно как и Чхве Виен несколькими мгновениями ранее.       — Нет-нет-нет, — Чонгук паникует, видя, как человек за человеком начинает потихоньку стираться. Очевидно, это происходит по очереди их создания Чхве Виеном.       Чонгук чувствует, что они с Юнги всё-таки упали с того страховочного полотна — так больно ощущается то, что происходит. Он понимает, что вот-вот любовь всей его жизни бесследно исчезнет, не оставив после себя даже запаха.       — Юнги, нет, — горячие слёзы текут по щекам, падая прямо на трико и соревнуясь в сиянии с украшающими его камнями. — Нет, я тебя не отпущу, — сжимает тело в своих руках сильнее, словно это действительно может спасти Юнги от исчезновения. Его белоснежные волосы чернеют — он возвращается в тот облик, в котором когда-то оказался на грани смерти.       — Мой дорогой, мой хороший, — руку кладёт на его щёку, вытирая слёзы, касаясь их своими дрожащими руками, — мы подозревали, что так будет.       — Юнги, мы все были готовы на этот риск, — сбоку к ним подходит Хосок, уже потерявший в пространстве Сокджина.       — А я — нет! — кричит Гук. — Я не был готов! И не буду! Нет, Юнги, останься со мной, я люблю тебя, слышишь?       — И я люблю тебя, Гуки, — Юнги вкладывает в свой взгляд всю теплоту, на которую только способен. — Ты подарил мне счастливые моменты и показал, что жизнь — это не только страдания. Спасибо. Я тоже тебя люблю. Впервые влюбился, и так удачно, — улыбается, тоже, наконец, плача. — Мне повезло, что мы встретились, Гук. Тех денег и украшений хватит вам с Хёрин для счастья, я это сделал в том числе и потому, что ждал, что всё закончится так.       — Зачем мне деньги, если ты уйдешь? Зачем это всё?       — Я хочу, чтобы ты не убивал себя на работе. Не переживал ни о чём. А я… — Юнги начинается исчезать, бледнея, — а я так от этого устал. Я больше не хочу. Если выход из цирка только такой, я ни о чём не жалею.       Чонгук, понимая, что вот-вот Юнги исчезнет навсегда, в последний раз касается его невесомых губ, запоминая, каково это — поцелуй по любви.       Хосок обнимает его, плачет на его плече, пока не покидает манеж сам.       И через несколько минут с площади исчезнет любое напоминание о том, что совсем недавно здесь стоял цирковой шатёр. Недовольные люди, купившие билет на следующие представления, тут же начнут безуспешно искать тех, кто возместит им ущерб, вернёт деньги.       Лежащее на мощеной улице тело заметят не сразу — темная рубашка Чонгука сольётся с цветом камня, делая его издалека практически невидимым. Сначала полицейские решат, что он мёртв, так слабо и нежеланно будет для него дыхание.       Но он очнётся.       Потому что знает: есть, ради чего. Где-то там, наверху, за ним присматривают сразу три пары глаз, которые хотят видеть его счастливым.