Электричество твоего тела.

Прикосновения обжигают тонкую бледную кожу, будто и вправду там скоро будет некий символический рисунок. Пальцы ведут дальше, по линиям не особо выделенного пресса. Распыляюще, тягуче, до мурашек. От предвкушения ли, от неизвестности? Совокупность факторов. В комнате тускло горит прикроватная лампа, но свет будто и не нужен вовсе. Всё завязано на ощущениях. Особая связь красной ниткой по венам проходит, пульсируя и напоминая о существовании. Реальность стирается, выходя за границы морального и допустимого, когда доходит до неконтролируемого возбуждения. Пальцы начерчивали свой путь, оставляя за собой горячий след. Ощущения становились всё более обострёнными, каждый нерв словно натянут до предела. Илья чувствовал, как прикосновения прожигают его кожу, словно в скором времени на ней появится некий незримый знак — как будто всё происходящее было предопределено, запечатано невидимым узором, который они оба читали без слов. Солохин приподнимается на локтях, находя своими губами чужие, и рвано, слегка сбито, целует, будто бы для подтверждения мыслей. Они переплетались, словно лоза, погружая в бесконечный омут. С физическим возбуждением, однако, всё уходило на второй, если не на десятый план. Падая обратно на холодную постель, что явно контрастировала с горячим телом, он мог думать лишь о пальцах, которые так медленно и трепетно задевали каждую чувствительную точку. И кто из них здесь демон понять тяжело: быть может, они оба. Обыкновенные ненасытные звери, упивающиеся инстинктами и похотью, затуманивающей голубые глаза, кой взгляд направлен сейчас, то ли на лицо, то ли куда-то ниже, на открытую для новых отметин шею. Старые только начали сходить, воротник рубашки не помогал закрыть их, но теперь, по всей видимости, потребуется водолазка. Не то что бы хотелось спрятать, скорее избежать лишних вопросов. В голове пульсировали обрывки мыслей, словно эхо недавних прикосновений. Всё казалось нереальным: холод постели, жар тел, ощущение полной погруженности в этот странный танец желаний, где каждый жест казался рефлекторным, но в то же время таким осознанным. Он позволил себе еще одно мгновение, чтобы насладиться тишиной и медленным затуханием волнующих эмоций. Но внутри оставалось что-то большее, чем просто физическое влечение. Это был тягучий клубок мыслей и чувств, которые сложно было распутать. Быть может, это страх? Или неуверенность в том, что будет дальше. Было в этом что-то болезненно сладкое, как горечь после глотка слишком крепкого кофе — она оставляет след, но всё же притягивает повторить. Их встречи всегда так начинались: с лёгкой небрежности, случайных прикосновений, которые превращались в нечто большее. И каждый раз он задавался вопросом: зачем? В спальне царила тишина, нарушаемая лишь шумом города за окном и дыханием с чужой стороны. Тишина, в которой скрывалось больше, чем просто отсутствие звуков. Тишина, от которой хотелось убежать, потому что именно в ней рождались те самые вопросы, которые было так легко игнорировать в разгаре страсти. Илья закрыл глаза, чувствуя, как тело медленно расслабляется, но разум оставался напряжённым. Мысли крутились вокруг одного — что будет дальше? Оба прекрасно понимали, что это нечто временное, мимолётное, как искра, что вспыхивает и тут же гаснет, оставляя лишь кратковременное послевкусие. Но почему тогда каждый раз он возвращается? Почему снова и снова попадает в этот омут? Может, потому что с ним он чувствовал себя живым? Те девушки, чьи имена забывались сразу после убийства, если и подстёгивали ощущение жизни, то лишь на короткий срок. Было бесполезно делать что-то с ними, зная, насколько те были ничтожны. Бессмысленность убивала. Внутренний диалог лишь отдаляет от реальности. Сквозь занавески проникали слабые лучи фонарей, едва отражаясь на лице, и в этот момент возникло понимание, что сознание возвращается к настоящему. В этой комнате — в этом промежутке времени — была только идиллия, только их тела, переплетающиеся воспоминания и притяжение, от которого невозможно отказаться и избежать. В полумраке черты Волоха, склонившегося к груди, выглядели неясными, будто бы размытыми, и всё же Илья мог различить лёгкую усмешку на губах и спокойное дыхание, которое доносилось до него. Никакой тревоги, никакой сумятицы — полное умиротворение, словно мир за окном просто перестал существовать. Они были слишком разными. Один — воплощение холодного спокойствия и самоуверенности, другой — взрывоопасная смесь противоречий и вопросов. Да и в целом, разные приоритеты. Тимофей буквально покрывал все преступления и это, вроде как, играло на руку. Вот только связь, граничащая в каком-то плане с сумасшествием, раз за разом приводила сюда, будто это было единственным правильным решением и выходом. Однако новый поцелуй воскрешал, заставляя отдаваться целиком и безвозвратно. И в этот момент всё вдруг обрело смысл — не в логике, не в ответах на мучительные вопросы, а в ощущениях. В том, что именно здесь и сейчас всё было так, как должно быть. Страсть, хаос, спокойствие — всё это было частью чего-то большего. И пусть это не обещало будущего, пусть это длилось только одну ночь, но в эти мгновения была только одна правда. Илья слегка наклонился вперёд, чтобы вновь ощутить тепло чужого дыхания на своей коже. Неважно, что будет потом. Неважно, сколько вопросов останется без ответа. Важно было только это — они, вместе, сейчас. — Ну же, задуши меня, присвой себе, сделай своим. — Солохин прошептал эти слова, будто вызов, но в голосе звучала неприкрытая мольба. Он сам не до конца понимал, что именно толкало его за эту черту — желание принадлежать или же стремление потерять контроль. Горло сдавливало от возбуждения, каждый его нерв был на грани, и он искал эту грань, балансируя на краю между страхом и жаждой полного растворения в наслаждении. Волох пристально смотрел на Илью, как будто взвешивал каждое его слово, оценивая тот момент, когда желание и опасность пересеклись и стали одним целом. Медленно, размеренно, его рука легла на чужую шею, крепко, но при этом даже чуть нежно. Это прикосновение было некой исповедью — оно несло в себе власть, о которой тот просил. Илья ощущал, как пространство сужается до этого единственного касания. Всё остальное исчезло: комната, свет, даже мысли. Ему нравилось чувствовать, что вот-вот и воздух выйдет из лёгких, когда Тимофей сильно, но при этом до ужаса приятно, сдавит горло, вызвав мурашки по всему телу. Адреналин бурлил в крови, как от электрических разрядов. В самом деле, электричество мозга превращалось в химию тела, оставляя здравомыслие за гранью и приводя в действие нервные окончания. Всё сливалось в один неразрывный поток ощущений. Едва слышимое шипение вырвалось и нарушило тишину, смешиваясь с сбитыми вдохами и полусломленным стоном. Тимофей, заметив его реакцию, лишь усмехнулся и усилил хватку, полностью погружая его в тот водоворот, такой желанный и даже вожделенный. Без малейших сомнений, как охотник, он контролировал каждую секунду, каждое движение. Сначала его пальцы на шее, затем быстрое, резкое движение вниз — по груди, по напряжённым мышцам пресса. Всё это сопровождалось неимоверной смесью наслаждения и боли, только усиливающей и без того яркий эффект. Чужая рука незаметно скользнула ниже, стаскивая брюки, тем самым обнажая бледную кожу, сдавливает бедра, вонзаясь в них ногтями, словно клыки дикого животного, и оставляя красные следы, впоследствии ставшие синяками. Солохин сжал простыню под собой и запрокинул голову, открывая глаза и пытаясь разглядеть что-то сквозь пелену. — Кто бы мог подумать, что убийца так легко подчиниться?— с ухмылкой произнёс следователь, наклоняясь ближе к лицу, в его голосе звучала скрытая ирония. — Только тебе. — с едва заметной усмешкой ответил Илья, стараясь сохранить уверенность в голосе, хотя внутри него всё горело от смешанных эмоций. Ему было трудно игнорировать странное волнение, подбирающееся к нему. Эта игра, эти слова, полные побуждения, притягивали его, как магнит. — Я просто выполняю свою работу, — проговорил Волох, его губы скользнули по щеке Солохина. — Но ты — это что-то особенное. Ты единственный, кто так открыто бросает вызов. Илья знал, что это не просто процесс; здесь были настоящие чувства, настоящие связи, которых он никогда не искал. Но в то же время это было именно то, что он хотел — драма, непредсказуемость, жизнь на грани. — Тогда я не могу позволить тебе просто взять меня так, — произнёс он, стараясь звучать уверенно, хотя голос звучал скорее сбито, чем чётко. — Это было бы слишком просто. — Кто сказал, что всё должно быть просто? — прошептал Тимофей, заставляя вновь простонать от его прикосновения.— Эта ситуация и так отнюдь не проста, ты прекрасно знаешь. — Следователь трахает преступника? Действительно, достаточно необыч… — фраза обрывается вскриком от резкого проникновения сразу двух пальцев. Он выгнулся сильнее, будто электрический разряд пробежал по телу, лишая возможности контролировать происходящее. — Чёрт, да…— прохрипел Солохин, захватывая воздух рваными вдохами, его тело напряглось под внезапной волной боли, которая тут же слилась с неожиданным, мощным приливом возбуждения. Волох, улыбаясь одними лишь уголками губ, наклонился ближе, его дыхание коснулось чужой шеи, и он прошептал прямо в самое ухо, наслаждаясь властью, которую чувствовал над человеком, некогда пытавшимся сбежать от закона. — Ты думаешь, это всё? — его голос звучал низко и хрипло, каждый слог, казалось, проникал под кожу, заставляя сердце биться быстрее. — Я тебя ещё даже не начал брать по-настоящему. Илья стиснул зубы, содрогаясь от одновременного удовольствия и болезненных ощущений. Напряжение становилось попросту невыносимым. Желание подчиниться, такое странное и необъяснимое, противоречащее всем принципам, переплелось с ожиданием, которое пульсировало в каждой клетке. — Блять… — протяжно зашипел Солохин, когда его буквально насаживают на член, резко толкаясь глубже и выбивая достаточно громкий стон, пробивающий тишину. Внутри всё горело, но хотелось большего. Прижаться, почувствовать насладиться тотальным единением тел. Это невероятно возбуждало: взгляд, сбитое дыхание и осознание принадлежности. Ведь на самом деле, он принадлежал этому человеку, сейчас, полностью, без остатка. Рука сжимает бедро, скользит чуть выше, как бы легко подразнивая. Пальцы проводят по всей длине, собирая выделившуюся смазку и тут же размазывая её. Гладят головку, делая это до ужаса медленно. Так, чтобы сам попросил. Но Илья только кусает губу до крови, мечется на постели, а в глазах лишь игривый огонь пылает. Ритм ускоряется, толчки становятся жестче, будто в них прятались недосказанные слова. В сочетании с равномерными движениями доводило до грани. Утягивая в жаркий поцелуй, Тимофей прислоняется к груди, прижимаясь всем телом. И в этой близости действительно было что-то особое и манящее. Солохин распахивает глаза и отстраняется от губ, разделённых теперь тонкой ниточкой слюны. От ощущения того, как чужая сперма растекается внутри него, он кончает и сам, рефлекторно выгибаясь и тут же обмякая. В такие моменты реальность возвращалась в поле зрения и говорила о том, насколько жалким было такое поведение. Однако сейчас ему абсолютно плевать. Какая разница, если это приносит удовольствие и иные, неповторимые эмоции. Ненависть и желание уже не являлись разными понятиями. — Не думай, что это единственное, чего я хочу. Это только начало. И ты прекрасно знаешь, что уже давно проиграл эту игру. — ответная ухмылка только играет на руку.