целуясь, любовь моя, мы замышляем убийство друг друга.

мы не знаем друг друга. постижение этого ударяет мне прямо поддых, лишает возможности говорить – и вот я обессилено открываю и закрываю рот, как рыба в воде. при этом мне не хватает кислорода всерьёз, а лёгкие, по ощущениям, стремительно наполняются. сожалением. бессмысленно оплакивать то, что оказалось навеки утеряно, явилось ко мне во снах длиною хоть и не в жизнь, но в несколько ослепительно ярких лет с леви аккерманом. я криво улыбаюсь. мои клыки сломались за всё то время, что я бродяжничал. отвалились концы. леви смотрит на меня, и его лицо выражает высшую степень страдания. моё сердце умалишенно бьется о ребра и разбивается о них же. или, скорее, рвётся. на тонкие-тонкие мясные ошметки. мне так до одурения больно, хочется примкнуть псом к его коленям, обнять, зарыдать, извинитьсяизвинитьсяизвиниться. извиниться за марлию, за сашу, за смита, заранее извиниться за ханджи, будто знание не убьёт его раньше. сложить оружие. выплюнуть всех шифтеров. уехать. проснуться снова – восемнадцатилетним, оглаживающим его лицо и бока, счастливо улыбающимся, неведающим и неуведающим. я с ужасом думаю, что будет, когда ему принесут мою голову. мою голову, когда надо бы сердце. изуродованное, как подгнившее яблоко. застряну ли я с ним в путях, постигну ли счастье, что он скажет мне? гораздо важнее то, что не успеет сказать. мне хочется плакать. разрыдаться от кошмаров в подвале, где он сидел, сторожа мой сон в пятнадцать лет. мне не хочется плакать от того, что происходит, потому что я обещал себе быть сильным и непоколебимым, даже если ощущаю себя маленьким мальчиком. я просто хотел освободиться. я поднимаю свой взгляд, который не в силах передать это всё. настолько, что кажется пустым, и леви ломается окончательно. я слышу, как трещат кости его души. или это трещит моя челюсть, когда он снова ударяет меня ногами? на мгновение (очень долгое, в какой-то момент мне даже кажется, что я остался там навечно) я закрываю глаза, и удары преобразуются в тёплое дыхание на моем загривке и тонкие губы на моих собственных. мгновение кончается (и я жалею об этом, бесконечно жалею об этом). я пытаюсь отважить его от себя каждый раз, когда мы встречаемся, потому что знаю: если леви коснётся меня – я сдамся (его рукам), и элдия умрет. я знаю, потому что я уже видел это. самое ужасное, что именно при таком раскладе я будто бы начинаю жалеть свою страну меньше всего. поэтому закидываю его в дальний ящик. не позволяю себе слабость. искушение. мой больной рассудок щедро рождает чудовищ с моим лицом. я знаю, что они снятся леви в кошмарах. что мой облик в его снах искажается и оставляет после себя только это безымянное нечто. и что он, всю жизнь так и промучившись от бессонницы, всё равно покорно смыкает глаза, потому что эти сны – единственное, что не даёт ему забыть мои очертания в принципе. смыкает, потому что я для него не чудовище, а убийца лишь наполовину (его горечи). эгоистично, но из всех вариантов развития событий я выбираю тот, где он останется в живых. хотя смерть по отношению к нему была бы более милосредным решением. я хочу прилететь к нему птицей, есть с его рук и оставлять перья на подоконнике, которые он бережно будет складывать в книги. он будет хранить эмблему с моего плаща отдельно от остальных, и мир, который он увидит после, будет напоминать ему обо мне. мне жаль. я очень хочу оказаться рядом, прятать своё лицо в его бедрах, когда он окажется прикованным к инвалидной коляске. сильнейший солдат человечества. моя панацея. и его фамилия – моя погибель.