Стекло его радужек

Они не знали об атаке Белого ублюдка. Попались в сети его, пытаясь барахтаться в последних вздохах. Однако Судьба давно предрешена, от них осталось горстка пепла. Даже огонек души потух, не было и ярости прогорклой, собираемой годами. Все исчезло по щелчку пальцев буквально. Одна искра изменила исход битвы. Каждый взмах меча огненного разрушал их надежду, втыкал нож отчаяния в их уже мертвые сердца, будто бы той черноты разлитой смерти не было достаточно. Гленн видел, как их сметали, давили словно муравьев. Ни одно заклинание так и не дошло, ни один взмах аурой меча не помешал врагу. Пропахшая алкоголем спина чужая перед ним загораживала взор. Слабая улыбка в надежде безысходной направлена на него. На мага жалкого и трусливого, утопающего в отчаянии алом собственной семьи. Из зеленых глаз пьяницы, что даже под литрами вина оставались стеклянно чистыми, блестящие под огненным роком, капали бисером слезы, оставляя следы соленые, жгущие на открытых ранах. Очередное напоминание того, что он не мог сделать. Клеймо, что вечно будет с ним. От продолжительного бега в легких заканчивался кислород, что сжигался стремительно. Не было и минуты отдыха, страх смерти опутывал лодыжки и запястья, селился в венах, проливая живительную кровь. Сердце отсчитывало секунды тишины полной. Когда они вышли из леса, вдалеке виднелся пожирающий все и вся Огонь. Слабые силуэты людей их можно было рассмотреть, точно проклинающих сбежавших. Словно их голоса завывающие в ветру слышал Гленн, облепляя его ненавистью. Ему хотелось закрыть уши, но кисти, погруженные в красный, еле держали свою ношу. Он чувствовал, как тело падало, оперлось об ближайший ствол. Не удержавшись, Гленн плюхнулся рядом, его рука переплелась с чужой. И сколько бы не достигал его жар пожара, он все еще мерз, отчего жался ближе к телу. Холод только больше пожирал его душу. — Прости, я… Вина жгла горло неимоверно, не давая сказать и слово в оправдание. Хотя к чему оно теперь. Остались только всхлипы надрывные, но даже они не облегчали боль. — Прости… — он уткнулся в чужое плечо, будто в попытке убежать от всего мира. — Я, как всегда… Ему так хотелось почувствовать хоть что-то. Сухие губы, что он облизывал, дарили спокойствие мнимое, отравляя зависимостью. Чужие руки на его шее удерживали цепями жизнь уже бесполезную. Желание темное поглощало его, затуманивало взгляд. Однако руки дрожали, не смея притронуться, лишиться чертовой иллюзии нормальности… — Я… Он повернул голову на себя, всматривался в глаза зеленые, что любил всю свою жизнь, и что лелеяли его. — Бад? Его глаза все еще были стеклянными.