Бродячий кот

Рука Отосэ замирает на полпути. Гинтоки хмуро глядит на свой стакан, в который не попало ни капли выпивки. – Хватит с тебя на сегодня. Гинтоки хочет вначале возразить, что он сам себе хозяин и вправе решать, напиваться ему этим вечером в хламину или нет. Но осекается под строгим взглядом. Спорь, не спорь – старая карга все равно не нальёт. Есть у неё какая-то страшная власть. Наверно, как и у всех, кто продаёт людям то, что они очень хотят получить. Отосэ дымит сигаретой, небрежно держит её двумя пальцами – видимо, привычка с молодости. Тогда это, скорее всего, смотрелось красиво, мужчины заглядывались, оборачивались, проходя мимо. Смятая сигарета с кружком красной помады на фильтре тлеет на дне пепельницы. – Я слышала, у тебя появился новый жилец. – Я бы не назвал его жильцом. Гинтоки, уложив локти на стол, упрямо сверлит взглядом пустой стакан. Он уже вытряхнул на язык всё, что было на дне – две последние капли – и сидит недовольный. – Всего лишь бродячий кот, – Гинтоки рассеянно проводит рукой по волосам. Едва взглянув на Отосэ, начинает разглядывать полупустую бутылку сакэ. – Кот, говоришь? – Вроде того. – Если кот собирается платить мне аренду, то я не против. – Бродячий, – уточняет Гинтоки Отосэ чиркает спичкой, подносит её к сигарете, чтобы прикурить, и серый дым оплетает её серые, покрытые морщинами руки. – Знаешь что, Гинтоки, держать всяких бродячих котов в Кабуки довольно опасно, – Отосэ на секунду замолкает, прищуривается, будто пытается прочитать мысли сидящего напротив. – И занятие это неблагодарное, уж поверь мне. Гинтоки ей охотно верит. Гинтоки чешет ухо и просит налить ему ещё выпить. Отосэ вздыхает и качает головой. – Не приходи ко мне потом жаловаться. И вот что: хватит с тебя сегодня.

~

Гинтоки просыпается от стука в дверь. Слышит сквозь сон, как кто-то барабанит костяшками по косяку, выстукивает условный сигнал. Три-один-два. Этот условный сигнал они придумали много лет назад, в додзё Шоё-сенсея. Три-один-два. Гинтоки смотрит на часы, на горящие красным цифры дисплея. Чертыхаясь, поднимается из тёплой постели и плетётся к двери. Половина третьего ночи. Стоящий за дверьми, услышав шаги, начинает шептать сквозь перегородку: – Гинтоки, ты не спишь? Гинтоки отодвигает створку в сторону, оглядывает с ног до головы Кацуру, прильнувшего к стене дома, словно осенний лист к мокрой дороге. На нем широкополая шляпа, скрывающая лицо от любопытных глаз, и грубая серая накидка бродячего монаха. – Конечно, я не сплю. С чего бы? Кацура пропускает сарказм мимо ушей и, не дожидаясь приглашения, проскальзывает в дом. Коридор заполняет запах городских улиц, отсыревшей штукатурки, покрывающей стены домов в безлюдных переулках, запах благовоний из лавок Кабуки-чо. Кацура оборачивается к двери, чтобы убедиться, что та плотно затворена. – Я не хочу доставлять тебе неприятности. – Если не хочешь, тогда какого хрена опять припёрся?! Кацура невозмутимо снимает шляпу, передает её в руки Гинтоки. Стаскивает пропахшую ночным воздухом накидку. – Тише. Ты же не хочешь перебудить весь дом? Гинтоки наблюдает, как он проходит в комнату, усаживается возле стола, чинно подобрав под себя ноги. – Шинсенгуми уже держат под наблюдением все наши укрытия. Я бы мог остановиться в гостинице, но бюджет Джои не переживет таких трат. – Какое мне до этого дело?! – Страна тебя не забудет. – Иди к чёрту, Зура. Кацура скрещивает руки на груди и, глядя Гинтоки глаза в глаза, прибегает к последнему, безотказному средству: – Ты же мой друг, Гинтоки. А друзья, как ты знаешь, не бросают друзей. Друзья готовы пожертвовать собой ради друзей. И если ты когда-нибудь придёшь ко мне среди ночи и попросишь о помощи, то знай... – Всё, заткнись, Зура. – Гинтоки чувствует, как улетучиваются из голову остатки сна. Последняя надежда на то, чтобы вернуться в тёплую постель, угасает с каждой секундой. Он вяло бредёт на кухню, чтобы заварить горячий чай. – Почему я каждый раз на это попадаюсь?

~

Кацуре, который последние несколько дней скрывался от преследователей по подсобкам, складам и явочным квартирам, горячая ванна нужна гораздо больше чая. Гинтоки скрежещет зубами от злости, глядит на часы и обещает себе, что однажды собственноручно прикончит Кацуру. Идёт в ванную, крутит вентиль, набирает воду — лучше согласиться, иначе тот снова выдаст свою тираду про друзей. Он просто выбирает меньшее из зол. Котаро скидывает на пол одежду, прикрываясь рукой, осторожно опускается в воду. Тихий плеск отражается от гладких кафельных стен. Гинтоки хмыкает, глядя, как Кацура с блаженством погружается в горячую воду по самый подбородок. Размышляет буквально пару секунд и тоже стаскивает с себя футболку и штаны. – Пододвинься. – Что ты делаешь? – Собираюсь принять ванну. Разве не заметно? Кацура с неохотой пододвигается, уступая ему место. Смотрит почти обиженно: – Нам же не семь лет. – Кто бы говорил. Горячая вода касается ступней, лодыжек, затем живота и спины. Гинтоки довольно плюхается напротив Кацуры, замечает его хмурый взгляд. Поверхность идет волнами, вода выплескивается за края, с бортика начинает капать. Под ванной образуется небольшая лужа. – Не мог подождать, пока я закончу? – Раньше тебя это не смущало. – Когда мы последний раз мылись вместе, у меня еще волосы в паху не отросли. – Хочешь сказать, что сейчас они у тебя там есть? Гинтоки усмехается, косится на Кацуру: на бледных щеках наконец-то появился румянец, лицо разомлело от пара. В ванне не хватает места для двоих. Гинтоки пытается вытянуть ноги и волей-неволей задевает чужие. – Хочешь сказать, что бегать по всему Эдо от Шинсенгуми — занятие, достойное настоящего мужчины, а, Зура? Кацура предельно серьёзен. Впрочем, как и всегда. – Я единственный из нас четверых, кто до сих пор держит своё слово. Гинтоки приглаживает непослушные волосы мокрой ладонью, откидывает голову на бортик. Вода доходит ему почти до лица. Расслабленно прикрывает глаза, следит взглядом за сидящим напротив Кацурой, чьи темные длинные волосы наполовину вымокли и свисают сосульками. Комната заполнена паром, со стен стекают осевшие на поверхности капли. Бледные коленки торчат над поверхностью воды. Гинтоки накрывает ступней чужую ступню. – Всё могло бы быть иначе, – говорит Котаро. – Даже сейчас ещё есть шанс все изменить. Если бы у Джои появился новый стимул, надежда. Человек, который бы вселял им уверенность, каким был ты для нас с Шинске. Гинтоки отмахивается от него. Даже в детстве, когда все хотели играть за разбойников, Кацура играл за благородного самурая. – Побереги красноречие для кого-нибудь другого, Зура. Эти твои штучки на меня не действуют. Я был там, – говорит Гинтоки, и они оба понимают, что означает «там». – И обратно я не хочу. Подушечки пальцев побелели и покрылись мелкими морщинками от влаги. Гинтоки разглядывает мокрые ладони. – Можешь считать меня предателем. – Я никогда... – горячо начинает Кацура, но замолкает на полуслове. С ботика падают редкие капли, разбиваются о пол. Вода в ванне слишком тёплая и приятная. Гинтоки даже шевелиться лень, и он с неохотой предлагает: – Давай, что ли, потру тебе спину. Кацура вначале изображает на лице оскорблённое достоинство, но потом всё-таки разворачивается. Позволяет обхватить ногами свои бока, подставляет согнутую спину, придерживает волосы одной рукой. Гинтоки намыливает губку, проводит ей между лопаток, трет проступившие ребра. По плечам Кацуры стекают полосы белой пены, оседают на поверхности, заполняя пространство ванной.

~

В забегаловке Отосэ почти нет посетителей — вечер только начался. Гинтоки, со скучающим видом подперев щёку ладонью, смотрит, как хозяйка протирает полотенцем стойку. Стойке это все равно не поможет, – меланхолично отмечает он. Отосэ дымит сигаретой, откладывает наконец полотенце в сторону, замечает между делом: – Если бы кое-кто исправно платил мне аренду, я могла бы сделать ремонт. Старая карга, похоже, и вправду умеет читать чужие мысли. Смотрит на Гинтоки сверху вниз, прям как на бездельника, который посреди дня сидит в баре. Смотреть сверху вниз на кого угодно – это её особое умение. Кончик сигареты тлеет, Отосэ выпускает струю дыма, склоняется к стойке, опаляя Гинтоки запахом табака. – Я слышала, что некоторые владельцы хостес-клубов и баров в Качуки-чо сочувствуют Джои. Покрывают их. Кое-кто даже предоставляет им ночлег и еду. – Кое-кто из владельцев этих заведений и сам состоит в Джои. – Безумцы, – пожимает плечами Отосэ. – И правда, безумцы, – говорит Гинтоки. – Им бы жить спокойно да жить. Держать свою забегаловку, копить деньги, дожидаться старости и умереть спокойно. Но вместо этого они почему-то несут свои жалкие гроши бездельникам-террористам. Отосэ распрямляет спину, затягивается почти прогоревшей сигаретой, глядя на Гинтоки с пониманием, усмехается. – Им везёт до тех пор, пока Шинсенгуми смотрят на всё, что происходит в Кабуки-чо, сквозь пальцы.

~

Ноги у Кацуры холодные, просто ледяные. Осень в Эдо пришла незаметно, вместе с сыростью и зябким, студёным ветром. Гинтоки кажется, что он слышит, как стучат у Кацуры зубы, поэтому он перебирается на соседний футон, переплетает ноги с чужими ногами. Ждёт, когда Кацуру перестанет трясти от холода. Кацура как всегда появился на пороге его дома внезапно, среди ночи. Петлял по переулкам, заметая следы, пока не дошел до Йорозуи. – Спасибо. – Что мне твое «спасибо»? На него шоколадное парфе не купишь. Кацура не сопротивляется, наоборот, только прижимается крепче. Пальцы-ледышки касаются кожи. У Гинтоки из головы вышибает весь сон. Кацура ёрзает под боком, пытаясь согреться, вкладывает руки в тёплые ладони. О спокойном сне можно забыть как о несбыточной мечте. Гинтоки не уснуть из-за холодных прикосновений и чужой близости. – Если не хочешь сражаться вместе со мной, то хотя бы не отталкивай, – говорит Кацура и смотрит в упор совершенно ясными глазами. Гинтоки подминает его под себя, наваливается сверху всей тяжестью своего тела. В этот момент ему кажется, что поцеловать собственного друга — не такая уж плохая идея. К тому же, тот сам тянется навстречу, обхватывает ладонями лицо. Губы у Кацуры мягкие, и целуется он так жарко, что дух захватывает. Дышит часто, будто сердце готово выпрыгнуть из груди, и не выпускает Гинтоки из своей крепкой хватки. Гинтоки понимает, что пути назад нет, но идея того стоила. Одна из лучших идей, посещавших его голову. Сползшая с плеча юката открывает бледную кожу, тонкую ключицу и темный затвердевший сосок, который Гинтоки прихватывает губами. Когда Кацура начинает откровенно стонать под ним, Гинтоки боится, что до финала не дотянет. Он развязывает пояс юката, ложится голым животом к животу. Кацуру снова потряхивает — только уже не от холода. – Гинтоки, – шепчет тот, глядит затуманенным взглядом, и кажется, будто он на самом деле просто-напросто пьян, – возьми меня. Если бы Гинтоки мог, то ответил бы ему что-то. Но у него в висках стучит кровь, а все мысли сосредоточились там, где Кацура касается его своим пахом. Он перехватывает его ноги под колени и, как и просил Кацура, берёт его — поначалу осторожно и неторопливо. Смотрит, как тот кусает костяшки пальцев. Жар растекается по венам. Это лучше, чем схватка, думает Гинтоки, лучше, чем что бы то ни было на свете. Кацура до сих пор считает его своим другом. Как и прежде, доверяет безоговорочно. Лежит перед ним открыто, с пылающими щеками, с рассеянным взглядом. Просит: – Сильнее. Гинтоки осознаёт, что сдерживаться уже не в силах. Толкается внутрь быстро и жадно. Зажимает Кацуре ладонью рот, потому что тот принимается вздыхать и стонать так, что грозит перебудить весь квартал. Кацура сопит ему в ладонь, тело сотрясается под толчками. Гинтоки кажется, что сам он вот-вот сойдёт с ума.

~

В разгар вечера в забегаловке Отосэ полно народу. В спертом, удушливом воздухе стоит запах табака и крепкого вина. Голос Отосэ может различить только сидящий рядом Гинтоки. – Я слышала, что Кабуки-чо скоро посетит какая-то большая шишка из этих, из аманто. Что он тут забыл, интересно? Отосэ косится на равнодушно попивающего пиво Гинтоки и продолжает: – Честно говоря, последнюю неделю только это и обсуждают по всем кабакам. Девочек, что ли, местных ему решили показать?.. Но знаешь, что я думаю? Я думаю, что ничем хорошим это не закончится. – Это точно, – кивает Гинтоки. – Если ты с другой планеты, то тебе вряд ли понравится местная кухня. Отосэ смеётся, потом прикуривает очередную сигарету, машинально поправляет прическу. – Мне не нужны неприятности в моем квартале. Гинтоки прекрасно понимает, что если куча головорезов, называющая себя Джои, уже в курсе последних новостей, то такой шанс они не упустят. Отосэ задумчиво дымит сигаретой и доливает Гинтоки пива в стакан.

~

В окнах домов отражается бушующее пламя. Кажется, будто пожаром охвачена половина Кабуки-чо. Рядом с горящим зданием до сих пор слышна стрельба и ожесточённые крики людей. Вскоре к ним присоединяется и оглушающий вой сирен: первыми подоспели пожарные, а следом за ними – Шинсенгуми. Среди ночи квартал Кабуки расцветает алым. Местный хостес-клуб полыхает огнем, люди хлынули на улицу. Средь окутавшего квартал дыма едва различимы безликие фигуры, успевшие выбираться на открытые воздух. Завтра в новостях Гинтоки узнает, кого на этот раз из важных амантовских шишек подкараулили местные террористы. Вой сирен не смолкнет до самого утра, на месте хостес-клуба останутся почерневшие головёшки. Гинтоки остаётся только надеяться, что Кацуры нет где-нибудь поблизости. У того талант влипать в неприятные истории. В воздухе пахнет палёной шерстью, едкой смесью оплавившегося пластика и прогоревшего дерева. Отосэ брезгливо складывает губы, забыв про дымящую в руке сигарету, смотрит в сторону полыхающего здания. – Глупцы, – бросает она. – Сидели бы себе тихо. Теперь правительственные псы никому не дадут покоя. В следующий раз, когда Кацура проявляется на пороге дома Гинтоки, в Эдо уже идёт снег.