Мой парень – Темный Лорд

Реддл‑мэнор строго презирал любое проявление спонтанности. Каждый коридор, каждый камень и каждая щель между плитами пола подчинялись выверенной, симметричной, холодно‑прекрасной структуре. Даже скрип лестницы, по ощущению Тома Реддла, был частью архитектурной партитуры. Вернувшись домой после трёхдневной конференции по затухающим артефактам в Праге, он не сразу понял, что не так. Но что‑то определённо случилось. В воздухе сквозил аромат… лаванды. — Кнопси, — медленно произнёс он, не входя, а вплывая в холл, — что здесь произошло? Домовой эльф затрепетал у входа, сжимая в лапках кисточку. — О… сэр… молодой господин Малфой сказал, что… как же там… «Я больше не могу смотреть на этот унылый готический саркофаг», и потом… началось. — Что началось? — Перекраска, сэр. Том вздрогнул. Он не помнил, когда в последний раз его абсолютное спокойствие давало сбой. Наверное, когда Драко однажды положил тарелки не в хронологическом порядке. Он поднялся по лестнице, и при каждом шаге его взгляд становился всё более тревожным. На втором этаже, где прежде царствовали приглушённые оттенки чёрного, угольного и задумчивого серого, его встретило нечто бежевое, с элементами мятного. — Малфой?! — позвал он голосом, который, возможно, в других странах вызвал бы землетрясения. Из‑за двери спальни появился Драко — в малярном халате, с пятном краски на щеке и слишком довольной улыбкой. — Ты вернулся раньше, чем я ожидал. Столовая ещё не закончена. Я начал делать там панно с птицами. — Птицами? — Да. Азиатскими, с длинными хвостами. Мне кажется, им не хватает свободы в этом доме. — Ты нарушил… — Том медленно выдохнул, будто проглатывал яд, — структуру фэн‑шуй, энергетику дома и мою волю. — Ну, прости, что я посмел внести немного радости в это готическое поместье, где каждый занавес напоминает фамильный склеп. — У траура был стиль. А у этих стен — оттенок паники. — Это молочный шалфей! Его рекомендуют как исцеляющую практику в «Чародейской архитектуре»! — Это пособие для людей, которые ставят кристаллы в унитаз. — А тебе не кажется, что это уже не спор о краске, а о твоём патологическом стремлении к контролю? — А тебе не кажется, что твоя спонтанность — это просто замаскированное бунтарство, унаследованное от избалованного детства? — У меня не было избалованного детства! — Ты ел карамелизированные лягушачьи лапки до восьми лет. — И что? Это деликатес. Они замерли. Воздух между ними напряжённо колебался от феромонов раздражения. — Том, — после паузы сказал Драко, уже чуть мягче, — может, ты просто боишься перемен? — Я боюсь безвкусицы. — Подумаешь, одна стена. Один мятный оттенок. И сразу катастрофа цивилизации! — Малфой, эта «одна стена» уже заставила портрет твоей прабабки в коридоре рыдать кровавыми слезами. — Она всегда была склонна к истерикам. — Раньше, это был изысканный плач. А теперь — траурный. Том сел на край кресла с видом человека, пережившего вторжение гриффиндора в архив чёрной магии. — Я просто хотел, чтобы мы оба чувствовали себя дома, — внезапно бросил Драко, уже тише. Том взглянул на него, задержавшись чуть дольше обычного. — И для этого ты принёс в мой дом мяту и птиц? — Да. Потому что это… моё. Я никогда не хотел жить в музее твоего одиночества. Молчание. — Столовую, говоришь, ещё не закончил? — медленно спросил Том. — Ещё только начал. Там будет золото и немного вишнёвого. — Если ты нарисуешь хотя бы одного павлина, я сожгу тебя вместе с этой стеной. — Договорились. Фламинго? — Только если абстрактный. И… без кристаллов в унитазе. — Ладно. Но шторки я заменю. — Если выживешь после панно. Так, в Реддл‑мэноре медленно рождался первый совместный дом двух совершенно непохожих друг на друга людей — с фламинго и затаённой любовью.