Мой парень – Темный Лорд

Реддл-мэнор был погружён в тишину — ту особую, глухую тишину, которая предвещала только два варианта: либо грозу, либо Тома Реддла в дурном настроении. На этот раз было хуже. Том заболел. — Это конец, — слабо прошептал он, лежа на кровати, закутавшись в три пледа, один из которых явно принадлежал Драко. — Я чувствую, как все тело горит. — У тебя температура тридцать семь и четыре, — устало сказал Драко, появляясь в дверях с чашкой зелья. — Это даже не считается настоящей лихорадкой. — Тогда почему мне так плохо? — Потому что ты драматизируешь. Том медленно повернул голову, не открывая глаз. — Мой нос… он заложен. — О, нет, заложен нос! Какой ужас! Позовите целителей святого Мунго! Возьмите его печень, только спасите ноздри! — парировал Драко с сарказмом, ставя зелье на прикроватную тумбу. Том со вздохом отвернулся. — За все двадцать шесть лет своей жизни я еще ни разу не болел. Никогда не думал, что уйду таким молодым. — Никто никуда не уходит. У тебя просто насморк. — Все самые серьезные заболевания обычно начинаются с насморка... — Кто тебе сказал такую глупость? Но Том словно не слышал. —...А заканчиваются обелиском с эпитафией: «Умер в страшных мучениях». — Ты скорее умрешь не от насморка, а от моего кулака по твоей голове. Том приоткрыл один глаз. — Агрессия неуместна в час моей гибели. Драко стиснул зубы. Он не привык видеть Тома таким — слабым. Обычно тот был непоколебим, собран, как выточенный из обсидиана. А сейчас… Том чихнул, протянул руку и промямлил: — Мне… апельсин. — Сам себе возьми апельсин! — Я слишком слаб… — Ты вчера трансгрессировал в Лондонскую библиотеку за редким гримуаром! — Это было до… до падения… до агонии. Драко застонал, но всё же достал апельсин, почистил и сунул ему в руку. — Вот. Жуй. И не умирай. Прошёл день. Потом ещё один. Том, обложенный подушками, укутанный как мумия, вёл себя так, будто участвовал в трагедии века. А Драко, поднося ему чай, зелья, компрессы и, иногда, брань, постепенно начал замечать странное. Том становился мягче. Благодарил. Иногда даже улыбался — не той хищной ухмылкой, а по-настоящему. И, что пугало больше всего, Драко начал ловить себя на том, что ему… нравится заботиться о нём. — Ты такой… холодный, — пробормотал Том, уже засыпая, позволив себе коснуться запястья Драко. — Так... хорошо. Драко замер. Сердце неловко дернулось. — Это просто жар. Не придавай значения. Том, уже почти спящий, прошептал: — Пусть он останется. На третий день всё изменилось. Том встал. Принял душ. Причесался. Устроил себе роскошный завтрак и, разумеется, объявил: — Я победил болезнь волей. — Волей? Или моими отварами, часами заботы и тем, что я трижды за ночь вставал, чтобы принести тебе воды?! — взорвался Драко. — Тоже заслуга. Мы оба были героями. — Ты ныл, как ребёнок! Звонил в колокольчик, чтобы я пришёл! И заставил читать тебе политические сводки за неделю! — Я плохо себя чувствовал. Мне нужно было утешение. — Ты ужасен. Я надеюсь, ты больше никогда не заболеешь. Никогда. Потому что если это повторится, я сбегу в монастырь. Том с лёгкой усмешкой приблизился, коснувшись пальцами его щеки. — Но ты заботился обо мне. И мне это даже… понравилось. Драко отвернулся. — Прекрати говорить такие вещи, это пугает. — Я просто думаю, что мне стоит болеть почаще. — Только попробуй. Проснёшься с зелёным лицом и хвостом. И всё-таки, когда ночью Том снова закашлялся — чуть-чуть, на всякий случай — Драко всё равно подошёл и поправил на нём плед.