Вечера

Не было смысла в твоей жизни , никогда , по крайней мере в новой. Доставлять радость смех и веселье? А смысл , если тебя не видят? Да и на улицу зимой детей особо не пускают. Занятий в одиночестве не много , даже не смотря на то, что ты дух. В особенности — зимний дух. Ты примерно как и Санта — у тебя есть шанс проявить себя всего один сезон в году, но зато как! Однако неприятностей ты создаёшь больше чем веселья. Хотя, справедливости ради с тобой никогда не бывает скучно, тем более когда прилетаешь невесть от куда до этого летав, через окно с небольшим зимним вихрем из снежинок, и чуть ли не падаешь в мои объятия. Начинаешь тороторить о том, как довел до инфаркта мужичка , что в ноябре месяце неожиданно подскользнулся на льду возле столба. Или порадовал группу ребятишек, которые были в восторге от небольшого снегопада в начале декабря. Ну и для финалочки заморозил окно какой-то бабушки в Техасе в августе, после сидя на соседнем балконе наблюдая и заливаясь смехом на то, как та читая молитвы ходит по комнате с крестом в руке. Нда, уморительно. Поэтому все таки стоит признать — как хранитель веселья ты хорош. Но вот лучше тебе подходит , когда по таким вот подобным вечерам становишься моим снежным принцем. Ты на это дуешься, но смущаешся, отворачиваясь от меня прячешь все таки задорную улыбку. Называешь меня в ответ углем — по детски, наивно, но не обидно. Ни разу. Обзыватся ты априори не любишь , поэтому находишь максимально простые, даже мягкие "оскорбления". Мне это нравится. Ведь даже за все 200 с половиной лет нашего знакомства, ни разу не сказал ни единого мата. Похвально, очень похвально. И хорошо что ушатый идиот со своим скудным словарным запасом не производит на тебя впечатление. Спасибо дорогой, правда. И играешь ты интресно , но по правилам. Однако только до того момента, пака мы не поднимаемся в небо. Вот тут тебе все равно как бить, как отбиваться, как ловировать меж моими атаками, и как близко ты сможешь ко мне подобраться. Только вот исход всегда один — я тебя ловлю, подлавливаю , хватаю или захватываю тебя в моменты когда ты отвликаешься. И делаешь ты на удивление это специально. Не говоря — сам догадываюсь. Ведь то как ты после моего захвата моментально запрыгивая на меня обхватит ногами корпус сжимаешь руками до ещё большего побеления костяшек мою мантию, утыкаясь носом в мою шею, я чувствую, как ты боишься. Боишься, потерять меня. Что я исчезну, испарюсь, когда в меня перестанут верить. Глупый мой снежный мальчик. Глупый, но любимый. Мы оба не исчезним , никогда. Мы с тобой олицетворение природы , и ты это знаешь. Знаешь, но все равно боишься. На все твои выходки я улыбаюсь. Пытаюсь добродушно,но все равно выглядит как оскал. Всё знают, все пугаются. А ты странный, по мнению других. Ты улыбаешься в ответ , смеешся даже. Ты не пугаешься, тебе мое подобие улыбки нравится. Это единственная вещь в этом мире, что заставляет меня быть расслабленным, не ожидающим опасности, спокойным. Спасибо, снежный, правда. Тело твое холодное. Однако ладони всегда остаются тёплыми. И вовсе не от того, что ты почти каждый день во все тех же объятьях гладишь своими поистине изящными пальцами мои скулы, кое как касаешся ушей, переходишь на волосы, поглаживая спокойно, размерено. Чем они тебе так нравятся? Твои вот мягкие, шелковистые. А мои жёсткие, не как у ежа, но даже мне и касатся не то что бы приятно. Ты почти что питаешься моим теплом, согреваясь, чувствуя себя живым. И я тебе его отдаю, все , до суха. Для тебя у меня его много, на столько что наверно никогда не закончится. Но если тебе будет недостаточно, я сделаю все что бы ты чувствовал себя живым, нужным,желанным. И пусть только кто-то попробует тебя обидеть или расстроить — разорву, изведу до полного сумасшествия. Одно твое слово — все выполню, все отдам. Почему я к тебе привязался за столь короткий промежуток времени — понятия не имею. Правда. Искренне не понимаю и не знаю. Просто,ты мне стал, интересен? Да , наверно так. А потом, ты тоже заинтересовался, наверно. Или , тебе просто было на столько одиноко, что ты в какой-то момент решил поговорить с тенью на потолке сгоревшей церкви в которую забрел, раскрыв меня, мое не постоянное убежище. Однако ты не понимал, не знал, что я тебя вижу. Но, посмотрев в мои глаза, чуть ли не прямо в душу, с лёгким вздохом, и полным для меня не годаванием сказал будто в бреду : " Какой красивый. ." Тогда я не то что был в шоке, я был малясь в ауте. Висящая на целой всё ещё балке, в виде огромной метра три летучей мыши, с золотыми , горящими глазами, с когтистыми лапапи вместо ног и весь покрытый то ли перьями, то ли пухом. И это ,ты посчитал, красивым??. . . —Да.—отвечаешь мне ты, сидя на столе напротив меня.—Тем более, люблю всяких, холоднокровных существ. Только вот ты был как будто бы, теплым. Наверно, поэтому я с тобой заговорил. Я же сижу в кресле, скрестив руки в замок, положив ногу на ногу. Слушаю , наблюдаю, смотрю." И всё таки странный. ." проносится у меня в голове, на что я лишь усмехаюсь , безразлично, спокойно. Ты сново улыбаешься , по доброму, весёлому. Слазиешь со стола, шаг, становишься почти в притык, смотря на меня сверху вниз. —Наверно , нет. Не вид привлек.—задумчиво тянешь, а сам аккуратно , будто боясь придовить собственным весом садишься, поджимая под себя ноги, смотришь уже действительно в душу, держишь ладонями мое лицо, проговариваешь тихо.—Глаза. Вот что заставило говорить. —Прямо таки заставило?—вопрос реторический,ибо нет больше мыслей. Утопая в этом океане, плещаеся в зрачках, оторваться не могу, лишь кладу так же аккуратно руки на твою талию, наслаждаясь холодом твоих рук, таких уже родных, красивых, нежных. . . —Может.—уже шопотом говоришь, ели слышно, только мне.—Но смотреть на то, как кто-то кроме меня от твоего взгляда с ума сходит, я не хочу. Меня, думаю, тебе достаточо. И ты прав. До исступления, безумия, ужаса — прав. Ты сокращаешь эти ненужные несколько миллиметров, наконец самозабвенно целуешь, позволяя проникнуть меж зубами языком. Оглаживая, согревая, заставляя жить. И больше ничего нам обоим не нужно. Оба это знаем, оба наслаждаемся друг другом , спокойно, но как будто бы жадно. Даже если пройдёт несколько тысяч лет, миллионы, вечность. Я никаму, никогда — тебя не отдам. Ты принадлежишь только мне, мой снежный мальчик, а я подчиняюсь только тебе. И хоть на год, хоть на десять , хоть на двадцать, улетай от меня, уходи , на время. Но ты вернешься, всегда возвращаешься. А я всегда здесь , жду тебя, ожидаю. Мой маленький, Ледяной Джек. . . .