Дом напротив

Лето упало на Марка безмерным счастьем. Всю весну он строил планы на каникулы: для начала на неделю съездить в другой город к тётушке, которая звала его в гости уже несколько лет, потом — пойти на работу в кафе, где один приятель пообещал ему место, а ещё — непременно научиться играть на пианино и сделать все мелкие и приятные дела, которые он откладывал весь год на мифическое «когда найдётся время». Однако поездка отменилась, потому что его тётя заболела каким-то особо злостным гриппом, на его место в кафе уже взяли другого, а электронное пианино, простоявшее без дела в углу комнаты несколько лет, просто отказалось работать, и Марк не мог понять, в чём была проблема. Оставались, конечно, неназванные мелочи, о которых Марк думал в течение года, но теперь, вдруг оказавшись в вакууме свободного времени, он не смог вспомнить ни одной. Он, кажется, хотел куда-то сходить, что-то прочитать и закончить какое-то дело, но все эти побуждения давно протухли и растворились в тумане ушедших дней. И вот тогда, поняв, что на ближайшее будущее у него нет совершенно никаких занятий, Марк вдруг почувствовал себя счастливым. Как будто он выпал из потока времени и очутился на каком-то волшебном острове, где всё было не так, как в знакомой ему повседневности. Как будто он снова стал ребёнком. Он, конечно, сделал попытку вернуться к изначальному плану, но больше для вида. Начал искать работу и даже спросил родителей, нет ли у них случайно на примете какой-нибудь подходящей вакансии, на что мать ответила ему: «Марк, дорогой, не лучше ли тебе просто отдохнуть? Ты так трудился весь год», и на этом Марк сдался. В глубине души он не был готов расстаться с этим ощущением счастья. Вечером первого дня, проведённого в безделье, Марк стоял у окна своей спальни, смотрел на улицу и дом напротив и думал, что, кажется, это было одно из тех маленьких дел, о которых он забыл. Просто стоять и смотреть: на редких прохожих и тени в окнах дома, на карабкающийся по небу месяц и облака, меняющие цвет с розового на серебристый. Под окнами прошла влюблённая парочка — одинаково толстые и счастливые парень с девушкой; он поцеловал её руку, а она, рассмеявшись, погладила его по коротко стриженной голове. Загорелись фонари. Откуда-то из стремительно сгущающейся темноты выбежала чёрная кошка и, усевшись под одним из них, принялась вылизывать под хвостом. В комнате тихо шумел кондиционер, а на улице была жара (кожа Марка хранила воспоминание о ней), и оттого ему немного казалось, что он находится в каюте космического корабля, а окно — это экран, показывающий места, на самом деле находящиеся за десятки световых лет от него. Взгляд Марка блуждал без цели, пока не зацепился за дом напротив, старый и тёмный дом в десяток этажей, словно гнилой зуб торчащий посреди благополучного района. Этот дом притягивал внимание Марка ещё с тех пор, как он был ребёнком и мать говорила ему: «Это плохое место. Не ходи туда и, если с тобой заговорит кто-нибудь оттуда, сразу беги домой». В детстве этот дом был для Марка загадкой, запретной территорией, которая пугала и манила. И даже после того как Марк, уже подростком, прошёлся по подъезду и убедился, что там нет ничего кроме разрисованных стен, заплёванных лестниц и дверей, за которыми скрывались самые обычные квартиры не самых благополучных людей, этот дом не потерял своего очарования — оно просто спряталось под оболочку обыденности. Взрослея, Марк продолжал смотреть на «плохой дом». Дорогу на пляж он непременно срезал по тропинке, ведущей через его двор (что в детстве родители категорически запрещали ему делать). Глядя в окно, думал о живущих там людях и никак не мог избавиться от странного сосущего чувства где-то за грудиной, чувства неосознанной тревоги и нервного предвкушения невесть чего. Втайне от себя, Марк лелеял это чувство. Ему казалось, что в нём скрыто что-то большее, чем просто детская тяга к запретному; как будто когда-то давно, наяву или во сне, его посетило предчувствие, что с этим домом будет связано что-то важное, какой-то эпизод его жизни, который он не должен пропустить. Впрочем, Марк особо об этом не думал. Он вспоминал об этом на короткие мгновения и тут же забывал, продолжая жить обычной жизнью. Пока что самым интересным, что он увидел в доме напротив, был кот, прыгавший по балконам и подоконникам, да одна пьяница, которая выпала с балкона четвёртого этажа, после чего, пока Марк лихорадочно искал телефон, чтобы позвонить в «скорую», невозмутимо поднялась на ноги и побрела обратно домой. Правда, было и ещё кое-что; чужая история, разворачивающаяся в окнах третьего этажа, прямо напротив спальни Марка, который стал случайным свидетелем одного из эпизодов — и с тех пор часто неосознанно смотрел именно на те самые окна. В тот раз, с которого всё началось, Марк увидел парня, который курил, облокотившись о перила и глядя куда-то поверх домов. Марк не знал, что его так привлекло в этом зрелище: просто парень, с короткими взъерошенными волосами, в белой рубашке с закатанными рукавами, занятый самым обычным делом. Марк, впрочем, любил смотреть на людей и потому остался понаблюдать за ним ещё какое-то время. Был поздний вечер, и сумерки, сгущаясь, скрадывали детали внешности парня, оставляя только тёмный силуэт на фоне жёлтых окон. Через несколько минут появился второй. Он постоял немного в дверном проёме, а потом подошёл к первому, обнял его за талию и забрал сигарету. У этого второго парня были волосы до плеч, и он носил майку, болтающуюся на нём и сползавшую с одного плеча. Они о чём-то говорили, и второй парень рассмеялся, запрокинув голову. Затянувшись сигаретой, он передал её первому, а сам оттянул ворот его рубашки и полез целовать его шею (в этот момент Марк подумал, что нужно бы отвернуться, но продолжил смотреть). Марк видел, как первый парень (которого Марк про себя прозвал Взъерошенным, а второго, соответственно, Длинноволосым), попытался оттолкнуть его от себя, как упёрся ладонью ему в лицо, а потом резко отдёрнул руку, наверное, потому что Длинноволосый поцеловал его ладонь. Марк смотрел на них с каким-то чувством, которого не понимал. Что-то вроде смеси тепла и сожаления. Кто бы не хотел стоять вот так на балконе в сумерках и обниматься на глазах у всех, кто подойдёт к окну? Взъерошенный перестал сопротивляться и, после короткой затяжки, поцеловал Длинноволосого взасос. Целовались они так, словно хотели полностью отдать себя друг другу, два тёмных силуэта, слившихся в один. Наконец, Длинноволосый отстранился, напоследок ещё несколько раз поцеловав любовника в губы и один раз — в кончик носа, после чего Взъерошенный всё-таки выскользнул из его объятий и, отдав ему сигарету, ушёл с балкона. Длинноволосый постоял ещё какое-то время, выдувая дым в небо, глядя на землю, а потом, вслед за приятелем, растворился где-то в недрах загадочного дома. Это произошло год назад, прошлым летом, но после этого Марк время от времени выхватывал взглядом новые сцены. Он видел этих двоих, когда они обнимались или, стоя у окна плечом к плечу, курили одну сигарету и пили из одной кружки. Видел, как Взъерошенный вытирал полотенцем длинные волосы любовника. Видел, как они снимали друг с друга футболки, прежде чем исчезнуть где-то в глубине комнаты. Видел, много раз, как Длинноволосый ходил по комнатам и стоял у окна один — видимо, это была его квартира, — и однажды стал свидетелем сцены, которая потом часто вспоминалась ему на границе сна, когда разум, теряя связь с телом, воображает полёты: Взъерошенный сидел на открытом окне спиной к улице, а Длинноволосый стоял перед ним и целовал его, обнимая за спину. Марк видел (и от этого зрелища у него сжимался желудок), как они опасно наклонялись над улицей, Длинноволосый удерживал любовника от падения, и, если бы — случайно или специально — разжал руки, то его любовник упал бы и, в отличие от пьянчужки, непременно разбился. Все эти подсмотренные моменты чужой жизни напоминали Марку сновидение: они происходили по ночам, будили в нём какие-то странные чувства, а после исчезали, не оставляя сколько-нибудь значительного следа в его мыслях, до следующего раза. Лишь один раз Марк увидел их «наяву», посреди дня в супермаркете рядом с домом. Они стояли у полки с готовыми завтраками и о чём-то переговаривались. Длинноволосый парень казался порождением неблагополучного дома (или мыслей Марка о нём): движения хищной кошки и пронзительный взгляд чёрных глаз, ярко-красная футболка с закатанными рукавами (на правом бицепсе — татуировка-цепь) и браслеты с шипами, громкий смех и — красота такая ядовитая, что Марк ненадолго почувствовал себя отравленным. Другой, его любовник, был его противоположностью: он говорил тихо и едва заметно улыбался напряжёнными губами, носил футболку цвета пасмурного неба, удивительно ему шедшую, и часы, очень дорогие на вид. У него были плавные движения, напомнившие Марку балерин, которых он видел однажды в детстве, когда ходил с мамой в театр, отстранённый взгляд, удивительно правильная красота, какую ожидаешь увидеть у статуи, но не у живого человека, и — словно в опровержение всего этого — острый уголок на ухе и топорщащаяся прядь волос, единственные детали, выдающая живое несовершенство. Остановившись в отдалении, Марк тайком разглядывал их. Длинноволосый то и дело склонялся к уху Взъерошенного и что-то нашёптывал, а тот в ответ нервно смеялся и старательно избегал прикосновений его рук. Они брали с полки все коробки по очереди, что-то читали и обсуждали, ставили обратно, а потом, так ничего не выбрав, пошли в отдел спиртного и купили по паре банок пива. Марк наблюдал за ними со странным чувством, словно смотрел на что-то не вполне реальное (он испытывал подобное чувство в детстве, когда оказался на экскурсии на съёмочной площадке любимого сериала). Он проводил их до самого дома, а потом, сидя в своей комнате тем вечером, впервые осознанно ждал, когда они появятся в окне, но их окна остались темны. Теперь же, стоя у окна и глядя на мир за стеклом так, словно его показывали ему на экране, он снова ждал их — и когда они появились, в первое мгновение ему показалось, словно они пришли из его воображения. Они снова курили, плечом к плечу, но что-то было не так: Взъерошенный парень сам клонился к плечу своего длинноволосого любовника, не пытался увернуться от его рук и губ, не играл в привычную игру, а только обнимал, бережно, подолгу не разнимая рук, как будто пытался выразить этим всё, что скрывал прежде. Марку виделось в этом что-то неправильное и глубоко печальное: так люди, расставаясь надолго и не по своей воле, забывают обо всём, что разделяло их, о необходимости держать свои чувства в границах и стремятся стать как можно ближе, пусть даже на несколько часов. Взъерошенный не попытался высвободиться, даже когда Длинноволосый просунул руки ему под футболку, обнимая его так. Потом они долго целовались, и через какое-то время Длинноволосый увёл любовника в комнату, из зоны видимости Марка. Марк постоял ещё несколько минут, не столько ожидая, что они вернутся, сколько всё ещё находясь под странным очарованием увиденного. В ту ночь, ложась спать, он положил подушку в изножье кровати, откуда можно было увидеть то окно. Глядя на него, Марк заснул, и во сне это светящееся окно притянуло его, как мотылька. Ему снилась комната в жёлтом свете голой лампочки, большая кровать со смятым бельём, рядом, на полу — пустые пивные банки и одежда: вместе, перепутанные, драные джинсы Длинноволосого и серо-голубая футболка его любовника. В самой постели, в ворохе несвежих простыней и подушек, Длинноволосый самозабвенно любил своего бойфренда. Отчётливо, как наяву, Марк видел его смуглую спину и волосы, спадающие на лицо Взъерошенному; видел, как вздрагивали бёдра Взъерошенного в такт его толчкам. Их тела, соединённые удовольствием, лоснились от пота. Длинноволосый скользил поцелуями по шее любовника, а тот, запрокинув голову, кусал свои губы и жмурился. Его ресницы дрожали — и вдруг он открыл глаза, глядя прямо на Марка, но не видя его. — Здесь кто-то есть! — прошептал он, тряся Длинноволосого за плечо и скользя взглядом по комнате в бесплодной попытке увидеть того, кто может за ними наблюдать. Марка захлестнул страх — он не понял, чей: его собственный или (поскольку сновидец является и всем, что ему снится) Взъерошенного, — и, дёрнувшись всем телом, проснулся. Его сердце бешено билось от испуга и сексуального возбуждения. Тяжело дыша, Марк провёл рукой по лицу. На лбу и над верхней губой выступила испарина, хотя в комнате было прохладно. Он скинул с себя одеяло и приподнял футболку, чувствуя, как воздух охлаждает кожу. Потом, повинуясь какому-то невнятному чувству, он снова взглянул на соседний балкон. Там, облокотившись о перила, стоял Длинноволосый и курил, снова глядя куда-то поверх домов, в слепое городское небо. На нём не было футболки, и свет из квартиры ложился на его голые плечи золотыми бликами. Докурив сигарету, он затушил её о перила, но не выкинул, а поднёс к лицу, как будто вдыхая запах, и вдруг согнулся пополам, опустив лицо на сложенные на перилах предплечья, и Марк понял, что он плачет. Марк отвернулся. Это был первый раз, когда он устыдился того, что подглядывал за драмой в доме напротив. Когда же он снова посмотрел туда, на балконе никого уже не было и свет в окне больше не горел. Укрывшись одеялом с головой, Марк перевернулся на другой бок и постарался уснуть. На следующее утро случившееся ночью казалось почти что сном. Марк не вспоминал и не думал о нём, но, как и полагается слишком ярким снам, оно ложилось каким-то незримым отпечатком на все его чувства. Марк скатался на велосипеде в парк, где гулял когда-то в детстве и про который вдруг вспомнил именно в это утро. На обратном пути завернул на пляж рядом с домом, но там было столько народу, что желание окунуться тут же пропало. С пляжа этого был виден «плохой дом», в полуденных лучах солнца ещё сильнее напоминавший больной зуб: сложенный из когда-то белых блоков, теперь он приобрёл желтовато-серый оттенок со странными коричневыми разводами, а открытые тёмные окна казались кариозными дырами, уводившими взгляд в пугающую, представляющуюся грязной и болезненной, пустоту внутри. Дом этот окружала рощица, про которую в годы детства Марка говорили, будто там орудует маньяк, расчленявший и съедавший детей; будто там прячутся наркодилеры и чуть ли не каждую неделю находят трупы умерших от передозировки; будто там происходит что-то такое ужасное, о чём нельзя говорить, нельзя даже думать, и поэтому никто не знает, что это… В последнее время, впрочем, этот дом подрастерял свою опасную ауру — то ли бандиты перебрались в места получше, то ли все эти истории принадлежали исключительно миру детства и не имели отношения к действительности. С пляжа до улицы, на которой стоял дом Марка, вела тропинка — узкая, тенистая, с непросыхающими лужицами и цепляющимися за ноги корнями, она ветвилась несколько раз, и отходящие от неё тропинки вели: к «плохому дому»; к старой баскетбольной площадке, на которой Марк ни разу не видел, чтобы кто-нибудь играл; к заброшенному жёлтому фургону, невесть как оказавшемуся на вечной стоянке среди деревьев, стоящих слишком плотно, чтобы он мог проехать между ними; куда-то дальше вдоль моря, в зелёную неизвестность. По этой тропинке, разумеется, ходить ему запрещали, но он ходил только тут, предпочитая эту таинственную дорогу широкой лестнице в пяти минутах отсюда. Эту тропинку выбрал Марк и теперь, остановившись перед нехорошим домом, чтобы взглянуть на него вблизи. На короткое мгновение его посетило странное чувство, как будто из тёмного подъезда именно в этот самый момент должен был выйти Длинноволосый и, может быть, закурить. Это представилось Марку так ярко, что он вмиг вспомнил ночную сцену и подумал, что теперь, конечно же, если Длинноволосый и выйдет, то один, и мысль о чужой боли кольнула его сердце — так он был устроен, что страдание даже незнакомого человека могло его ранить. Но никто не вышел, и Марк, бережно ведя велосипед рядом с собой по грязи и острым камням, поспешил домой. Когда ночью того дня Марк перед сном снова подошёл окну, в квартире напротив было темно и как будто пусто. Однако спустя два дня Марк уже и думать забыл о чужой драме. Смирившись с тем, что освоить пианино у него этим летом не получится, он достал гитару, на которой когда-то неплохо играл, и проводил теперь по несколько часов в день, вспоминая старые навыки и когда-то разученные мелодии и удивляясь тому, что вообще-то он почти ничего не забыл, разве что пальцы совсем отвыкли и теперь снова болели, но за пару недель это должно было пройти. По утрам он катался на велосипеде, по вечерам — слонялся по улицам, в обед спал (удовольствие, о котором он мечтал, кажется, всё время своей «занятой» жизни) и, в целом, просто вспоминал, на что похожа жизнь, когда тебе некуда торопиться. Это не только напоминало о детстве, но и было подозрительно похоже на счастье — и оттого вызывало смутную тревогу, как если бы вдруг Марк научился ходить по воздуху: способность, безусловно, приятная, но настолько выбивающаяся из привычной колеи жизни, что самым разумным было бы отказаться от неё, не выясняя, как далеко она может завести. Как человек, не привыкший бездельничать, всего через несколько дней вольной жизни Марк начал подумывать о том, чтобы всё-таки найти работу. Впрочем, он решил дать себе ещё какое-то время — неделю, может быть, или две, — тем более что он начал вспоминать кое-что из тех отложенных удовольствий, до которых никак не доходили руки. Одним из первых таких дел оказалась видеоигра, на которую Марк не мог найти время вот уже почти год. Теперь же, вспомнив про неё, Марк даже поразился, как вообще мог не подумать о ней в первый же день. Твёрдо решив засесть за игру и не отходить от приставки, пока от смотрения в экран его не начнёт тошнить, Марк пошёл в магазин, чтобы набрать побольше снеков. Было начало одиннадцатого утра. На улице уже вовсю стояла жара, а в магазине было прохладно и пусто, если не считать одинокой кассирши, со скучающим видом читающей что-то в телефоне, и на мгновение Марку почудилось, что он оказался на какой-нибудь богом забытой космической станции. Взяв три пачки чипсов и большую банку мороженого, Марк подумал о том, чтобы прихватить ещё бутылку колы, но вдруг его кольнула мысль, что, может быть, к игре лучше подойдёт пиво. Мысль эта была довольно глупая в его случае, потому как до сих пор Марк практически не пил и не испытывал от алкоголя никаких эффектов, кроме сонливости. Но почему-то в тот день он подумал, что на этот раз поймёт, что в этом находят другие, и свернул в отдел спиртного. Там, перед стеллажом с крепким алкоголем, стоял Длинноволосый, и Марк, увидев его, замер. Он стоял без движения и, судя по его отрешённому виду, уже давно. Волосы были собраны в пучок, несколько выбившихся прядей висели грязными сосульками, плечи ссутулены, лицо выглядело помятым, с мешками и тёмными кругами под глазами и пробивающейся на подбородке щетиной. Его взгляд, впрочем, оказался цепким и пронзительным, когда, почувствовав присутствие Марка, он очнулся от своих мыслей и, так ничего и не взяв, мимолётно взглянул на него и пошёл к кассе. Забыв про пиво, Марк пошёл за ним. На кассе длинноволосый купил мятную жвачку и пачку сигарет, и, пока он расплачивался, Марк стоял за ним и смотрел на тёмное пятнышко пота на его серой футболке, между лопаток, и почему-то никак не мог оторваться. Забрав покупки, Длинноволосый заправил растрепавшиеся пряди за уши (Марк успел заметить чёрный лак на ногтях и кольцо-змейку на мизинце) и потерялся где-то в солнечном дне за дверями магазина, оставив Марка с невнятной, не своей болью. На следующий день к Марку в гости пришёл Джонни. — Возвращаю. — Едва переступив порог, он кинул Марку мяч, который тот от неожиданности чуть не пропустил. — Я и забыл, что это мой мяч. С чего вдруг? — удивился Марк. С Джонни они дружили уже больше пяти лет, и мяч этот перекочевал к нему ещё в самом начале их знакомства: Джонни попросил его как-то на выходные, а Марк сказал, что можно не возвращать, и с тех пор, когда Марк приходил к Джонни, они время от времени играли в баскетбол на площадке у его дома этим мячом. — Я уезжаю, — сказал Джонни. — О. Надолго? Куда? — К отцу в родной город. Не знаю, на сколько. До конца лета точно — а дальше как пойдёт. До Марка постепенно начал доходить смысл его слов. — То есть, уезжаешь, возможно, насовсем? Джонни кивнул. Марк повертел в руках мяч, переваривая его слова. Джонни говорил, что, может быть, собирается уехать. Что здесь его жизнь понемногу превращается в болото и он хочет попробовать что-то новое. Марк слушал его, но не думал, что он действительно уедет — и что это произойдёт так скоро и неожиданно. — Это ещё не точно. Может быть, я в итоге решу остаться здесь. Может быть, поеду ещё куда-нибудь. В любом случае, я ещё вернусь, даже если только на время. Марк потерянно кивнул. Джонни был не просто его близким другом, он почти что стал крутым старшим братом, о котором Марк всегда мечтал, и Марк понимал, что без Джонни в его жизни всегда будет чего-то не хватать. Они посидели вместе какое-то время, хрустя оставшимися чипсами и не говоря больше ни о чём серьёзном, а потом Джонни ушёл, и Марк почувствовал, как опустились уголки губ и сами собой нахмурились брови, и, как бы он ни пытался убрать это горестное выражение со своего лица, ему это никак не удавалось. Марк был так расстроен, что у него всё валилось из рук. Он не мог больше сосредоточиться на игре, и все остальные привычные занятия вызывали почти невыносимую скуку. В конце концов, Марк решил выйти на улицу. Уже обуваясь, он, сам не зная зачем, прихватил с собой мяч, и, раз уж мяч был у него в руках, само собой вышло, что он пошёл на баскетбольную площадку рядом с «плохим» домом. Площадкой, впрочем, это место можно было назвать довольно условно — асфальтированный клочок земли, огороженный ржавой и рваной сеткой-рабицей, с одинокой баскетбольной стойкой и покосившимся кольцом без сетки. Марк попробовал забросить в него мяч, но промахнулся, и мяч отскочил от щита. Однако именно это маленькое поражение вначале вдруг раззадорило его, и он начал скакать по площадке, обходя воображаемого соперника, ловко ведя мяч и каждый раз с лёгкостью забрасывая его в кольцо. Абстрактного соперника Марк довольно быстро заменил на Джонни. Обыгрывать его, пусть только в воображении, было гораздо веселее, тем более что в реальности Марку это редко удавалось, да и то, в такие разы он всегда подозревал, что Джонни ему просто-напросто поддавался. Марк бегал так несколько часов и не чувствовал усталости, пока она вдруг не навалилсь на него волной тяжести и раздражения на всё на свете — на себя, на Джонни, на жару и кривое кольцо. Он вдруг понял, что злится на Джонни, и сколько бы он ни говорил себе, что чувство это иррационально, оно не проходило. Остановившись посреди площадки, он стал кидать мяч, намеренно целясь не в кольцо, а в щит — простой жестяной лист, в котором уже была вмятина, оставленная чьими-то бросками. Марк целился ровно в центр этой вмятины, с каждым разом бросая всё злее, и занятие это оказалось странно успокаивающим, пока после очередного броска мяч не отлетел куда-то в сторону, однако ни звука удара о сетку, ни треска ломающихся кустов, которые окружали площадку, за этим не последовало. Марк повернулся в ту сторону и вздрогнул: у входа стоял Длинноволосый, держа в руках мяч Марка. — О. Привет, — озадаченно сказал Марк, невольно отмечая, что выглядит Длинноволосый сегодня чуть получше. — Не кинешь мне мяч? Длинноволосый смерил его долгим взглядом, под которым Марка словно окатило холодом, и вдруг улыбнулся совершенно хулиганской улыбкой: — Попробуй отбери. Не дав Марку опомниться, Длинноволосый пронёсся перед ним и забросил мяч в кольцо со спины, пока Марк стоял с открытым ртом и моргал. — Вау, — выдохнул Марк. — Это было… Договорить Длинноволосый ему не дал, перебросив мяч, который Марк рефлекторно поймал. — Давай. Не стой столбом, — скомандовал Длинноволосый, и Марк, очнувшись от накатившего ступора, попытался обойти его, чтобы подобраться к корзине, но почти сразу Длинноволосый увёл у него мяч. Марк, поначалу включившийся в игру скорее по инерции, без внутреннего желания, довольно быстро втянулся, хотя и без особого успеха. Если до этого у него были сомнения в том, что Джонни ему поддавался, чтобы он мог хоть иногда выигрывать, то теперь они отпали сами собой. За исключением того первого паса, Длинноволосый практически не давал Марку шансов. Марк, конечно, мог бы утешить себя мыслью, что сам он к тому времени был уже уставший, но на самом деле он понимал, что Длинноволосый играет действительно лучше. Помимо этого, было в нём что-то, какая-то аура опасности, проявлявшаяся в моменты сосредоточенности, из-за чего Марк инстинктивно боялся подходить к нему близко и слишком осторожничал, пытаясь перехватить мяч, из-за чего у ничего не получалось. Впрочем, даже несмотря на это, Марку почему-то было весело — он снова ощущал тот дух дружеского соперничества, что и с Джонни. В какой-то момент, Марк, осмелев, всё-таки перехватил мяч у Длинноволосого и даже смог закинуть его в кольцо, изменив, таким образом, счёт на 5:1. Счастливо рассмеявшись, он обернулся — и только тут заметил, что Длинноволосый сидит на асфальте и трясёт расцарапанной рукой. Подбежав к нему, Марк озадаченно спросил: — Это же не я тебя толкнул? — Нет, — рассмеялся Длинноволосый и кивком головы указал на торчащий из трещины в асфальте пучок травы. — Я запнулся. — О. Ясно. — Марк наконец-то сообразил протянуть ему руку, и Длинноволосый, широко улыбнувшись, с благодарностью за неё ухватился. Его улыбка была ярче солнца. — Меня зовут Юта. — Я и забыл, что мы не знакомы, — пробормотал Марк, но тут же исправился. — Марк. — Рад с тобой познакомиться, — сказал Юта, и это прозвучало не как пустая формальность. — Я тоже! — Марк ответил совершенно искренне и зачем-то стал пояснять: — Знаешь, у меня есть друг, с которым мы всегда играли в баскетбол, а сегодня он сказал, что уезжает… Марк замолчал на середине предложения, вдруг осознав, что зачем-то вываливает все свои переживания на едва знакомого человека, которому вряд ли это интересно. Марк смущённо потупил взгляд. Встав на ноги, Юта отряхнул джинсы и, сделав вид, что пропустил слова Марка мимо ушей (за что Марк был ему благодарен), заявил: — Хочу пить. — И я, — Марк вздохнул с облегчением и, забрав мяч, пошёл с Ютой в сторону магазина. Там, когда они уже стояли перед холодильником с водой, Юта вдруг спросил: — Так что ты рассказывал про своего друга, который уезжает? «Тебе правда интересно?» — удивился Марк, но вслух сказал: — Да это, в общем-то, вся история. Сегодня он зашёл ко мне, вернул мяч и сказал, что уедет как минимум до конца лета, а может быть, и насовсем. И я, ну, типа, теперь всё время думаю, как буду скучать по нему. — Я тоже скучаю сейчас по кое-кому, — через какое-то время сказал Юта задумчиво. Марк искоса бросил на него взгляд, но по его лицу не смог ничего прочитать. — Это, на самом деле, не так страшно, как кажется вначале. То есть, первое время ты скучаешь сильно, а потом всё меньше и меньше. Если помнить об этом, то переносить грусть становится легче, — сказал Юта и чуть улыбнулся. Марк кивнул и улыбнулся в ответ. У него осталось ощущение, что Юта пытался убедить скорее себя, чем его. — Ты так круто играешь! — сказал он, чтобы сменить тему. Они вышли из магазина и неторопливо шли по улице. Марк пил свою ледяную колу, Юта — какой-то напиток для спортсменов, который Марк часто видел и у Джонни. Зной только начавшегося лета ласкал кожу, и Марк наслаждался этим ощущением. — Я был профессиональным игроком. Меня даже показывали по телевизору, — улыбнулся Юта. — Правда? — восхитился Марк. — Круто. — Да, а потом я повредил колено и так и не смог восстановиться до конца. И пришлось завязать с карьерой. — О. Мне жаль, — Марк потупил взгляд, но Юта просто пожал плечами. — Это в прошлом. Хотя день клонился к вечеру, солнце светило ещё ярко, золотом играя на ресницах, и Юта, потянувшись, предложил: — Пойдём на пляж? — Но там сейчас полно людей! — Не любишь людей? — прищурившись, Юта бросил на Марка внимательный взгляд. Марк озадаченно посмотрел на него, но Юта тут же расхохотался. — Забей. Я шучу. Я знаю одно местечко — там наверняка никого нет. Можно даже купаться без трусов. — Ладно. Но я всё-таки зайду домой за плавками, — сказал Марк, махнув рукой в сторону дома. Проследив взглядом за его рукой, Юта изрёк: — Так и знал: ты из «чистенького дома». — Из «чистенького»? — переспросил Марк. — Так мы его называем. Сам я живу напротив. — Понятно. Мои родители называют твой дом просто плохим домом. Юта расхохотался. — Иди за плавками. Я подожду. Когда Марк вернулся, Юта сидел на скамейке, опершись локтями о колени, и смотрел себе под ноги. Что-то было в его бессмысленном взгляде и ссутуленной спине, что напомнило Марку то впечатление острого страдания, которое Юта произвёл на него в прошлый раз в магазине. Однако, стоило Марку подойти, как Юта тут же встрепенулся и повеселел, и Марк невольно улыбнулся такому его преображению. По дороге к пляжу Юта успел рассказать Марку, что его отец был бизнесменом, одним из богатейших людей страны. — У отца был огромный особняк. Такой большой, что можно было весь день ходить по комнатам и не обойти его целиком. А вокруг него — сад, в нём мать собирала редкие растения, а ещё она иногда приглашала туда разных художников, дизайнеров богемного толка, которые украшали сад каким-нибудь необычным образом. Один раз кто-то из них украсил все деревья бабочками из синей бумаги. В другой раз по саду развешали разноцветные фонарики с витражными узорами, и по ночам сад превращался в настоящий сказочный мир. К нам часто приходили разные богачи и знаменитости. А ещё, однажды, у нас целое лето жил выводок тигрят… — А как ты в итоге оказался здесь? — спросил Марк, когда Юта замолчал. — Сбежал. Я хотел почувствовать себя свободным. — И как? Почувствовал? — О да, — рассмеялся Юта. Когда в этой истории Юта успел побыть профессиональным баскетболистом, было не совсем ясно, и Марк уже хотел было спросить его об этом, безо всякой задней мысли, но тут они вышли на маленький пляж, как будто спрятанный за кустами акации и совершенно незаметный с улицы. Кроме них здесь, действительно, не было ни души, и Юта, оглядев это место так, будто оно принадлежало лично ему, констатировал: — Пришли. Я заприметил это место ещё давно. Когда катался на собственном катере, в своей прошлой жизни. Его не найти, если идти с улицы, но хорошо видно с моря. — Ну, будем надеяться, что больше его никто не заприметит, — сказал Марк, не вполне понимая, относится катер к той части, где Юта жил в особняке с тигрятами или где он был баскетболистом. Посмотрев на него, Юта расхохотался. — Марк, а ты веришь всему, что тебе говорят? — вкрадчиво спросил он. Марк завис, глядя на Юту с открытым ртом, а потом схватился за голову. — Господи, почему это всё время случается со мной?! Юта взглянул на него с любопытством. — «Всё время»? — Да, всё время. Меня всё время обманывают, или разыгрывают, или подшучивают надо мной. Как будто больше не над кем издеваться! — И, несмотря на это, ты всё ещё не ненавидишь людей? — серьёзно спросил Юта после недолгой паузы. — Чего? — Марк попытался понять, было ли и это шуткой, но по лицу Юты ничего нельзя было сказать, пока он не расхохотался снова. — Тебе бы в покер играть, — выдохнул Марк. — А я играю. — Если ты сейчас попытаешься рассказать мне ещё одну потрясающую историю, я тебя стукну, — взмолился Марк. — И в мыслях не было, — фыркнул Юта — и снял майку. Марк успел заметить татуировку-бабочку на одном его боку и павлинье перо на другом, прежде чем автоматически отвернулся. Его щёки пылали, хотя он и сам не знал, что его так смутило — он ведь видел других парней в раздевалке и в душевой, видел Джонни выходящим из душа в одном полотенце, наброшенном на плечо, и никогда ему не приходило в голову стыдливо отводить взгляд. Почему с Ютой было по-другому, Марк не представлял. К его облегчению, плавал всё-таки Юта в трусах — они были ярко-красные, с чёрным поясом, и смотрелись, по мнению Марка, вызывающе, как, впрочем, и всё в Юте. Когда они вышли из воды и остановились у линии прибоя, глядя на разбивающиеся о песок волны, Юта вдруг сказал: — Марк? Спасибо. — За что? — Марк удивлённо обернулся. — У меня было несколько дерьмовых дней, — сказал Юта с задумчивой улыбкой на губах. — Но теперь мне лучше. Спасибо, что не отказался поиграть со мной в мяч — и остался со мной. — Да не за что, — пробормотал Марк, борясь с неловкостью. — На самом деле, до нашей встречи я тоже был не в лучшем настроении. Так что, может быть, это я должен был бы тебя благодарить. Юта улыбнулся, на сей раз одними губами; глаза его смотрели колко и внимательно, и Марк почувствовал себя бабочкой, которую собираются пригвоздить булавкой и добавить в коллекцию. Однако ощущение было мимолётным. Тряхнув мокрыми волосами, Юта отвернулся к морю и потянулся. Сам не зная зачем — может быть, чтобы доказать себе, что для него это ничего не значит, — Марк скользнул взглядом по его телу, но снова смутился, на сей раз — от вида его тёмных напряжённых от холода сосков. Он хотел уже отвернуться, но его внимание привлёк пирсинг в пупке, и Марк невольно удивился, что каким-то образом не заметил его с первого раза. Серёжка, по мнению Марка, была совершенно девчачья: голубая розочка сверху и сиреневый кристалл внизу, и эта неожиданная деталь как будто захватила его внимание и никак не отпускала, так что он стоял и глупо пялился на пупок Юты. В это время в его голове происходило осмысление того факта, что, вообще-то, в облике и поведении Юты много женственного, несмотря на образ крутого парня: он закалывал свои длинные волосы заколкой с бабочкой, его татуировки больше ассоциировались с женскими, и иногда в его глазах и улыбке проскальзывало что-то бархатно-манящее, что прежде Марку доводилось видеть только в глазах девушек и о чём он старался не думать… Всё так же глядя на волны и как будто думая о чём-то своём, Юта скользнул рукой по животу, провёл по пупку большим пальцем, отчего остававшаяся там капля воды стекла вниз, по смуглой коже, где угадывалась не очень чисто сбритая дорожка тёмным волос. Марк сглотнул пересохшим горлом и наконец-то нашёл в себе силы отвернуться. Юта как будто так ничего и не заметил. Когда, немного обсохнув, они стали одеваться, Юта просто снял с себя мокрые трусы и засунул их в задний карман джинсов, так, что они наполовину свисали оттуда. — Так и пойдёшь? — озадаченно поинтересовался Марк, глядя на это безобразие, которое, впрочем, в случае с Ютой смотрелось довольно уместно. — Ага, — легкомысленно ответил Юта, подарив Марку ещё одну хулиганскую ухмылку. На прощание они обнялись — объятия Юты оказались достаточно крепкими, чтобы Марк почувствовал, что они не были формальностью, но в то же время вежливыми, чтобы, очевидно, не напугать. — Будешь моим другом на лето? — спросил Юта, отпуская его. — Да, — кивнул Марк. — С удовольствием. Юта улыбнулся в ответ и, ничего больше не говоря, пошёл в сторону своего дома, грязно-белым прямоугольником нависающего над улицей.