Fiend

Ярик и забыл уже, каково это — когда тебя ебут. Не нежат, не ублажают, не осторожно растрахивают, скользя влажными от пота ладонями по снежно-сахарным плечам. Именно ебут. А Ярику сейчас как раз этого и надо. Ярик скучал по этому чувству. Чувству молодого хуя в своей глотке. И нет, Ярик не против нежностей, он ведь сам, в общем-то, больше про них, всегда был. Но иногда… иногда ему хочется чего-то ещё. Чего-то наглого, резкого, звериного. Сатанинского. И как-то так вышло, что в тот самый момент, когда Илюха уже ну никак ему этого дать не мог — слишком уж вырос, остепенился, утвердился в этой своей бесконечной комфортной мягкости, — на смену ему вдруг пришёл он. Алан. И Ярик вспомнил всё. Сперва взгляд, с соседней кровати небольшого двухместного номера. Цепкий, внимательный, пожирающий, разгоняющий к хуям остатки сна. Затем из-под одеяла показывается острое, почти заточенное плечо. Затем ещё одно. До Ярика доносится тихое: — Ярик! Спишь? Или не такое уж и тихое. Скорее наоборот — зазывное, до неприличия риторическое. Алан же видит его открытые глаза. Знает, что он не спит. И подаётся из одеяла ещё, обнажая ключицы. — Можно к тебе? Вопрос, с его-то голосом, ещё даже не вполне прорезавшимся, звучал бы невинно — но не когда его худое, чуть смугловатое тело, едва дождавшись кивка, по-хищнически перебирается, перескакивает на Ярикову постель, светя вовсю прущим наружу стояком сквозь чёрные боксеры. Ярик машинально, на рефлекторном уровне тянет его на себя, лишается одеяла и дара речи. Алан оказывается на нём, на его груди. Ухмыляется (а разве он умеет?). Трогает тонкими пальцами свой член через трусы прямо перед Яриковым лицом. Достаёт его и тычет головкой с налёта в губы. Ярик принимает. Берёт сразу по корень — нет, это его берут, схватив за торчащие уши. Берут и насаживают, сразу, в тишине, в этом утреннем полумраке. Сверху, из-под смоляной чёлки, на него смотрят, пялятся дьявольские чёрные глаза. Огромные. Блядские. Светящиеся смесью восхищения, вожделения, благоговения и чистейшей подростковой похоти. Илюха брал его так. Когда ещё Ярик был для него просто богом, идолом. А теперь берёт Алан. Ярик скучал по этому. По тому, как нещадно, дёргано елозит в нём член, бьётся головкой об дёсны, трётся об растянувшийся лопаточкой язык. По тому, как впиваются в кожу вокруг ушей чуть отросшие ногти. И как на него смотрят. Как на божество, и как на жертву. Вместе. Сразу. Ярику слишком нравится. Лишиться этой ебучей власти, которой всегда чересчур, которую ему вечно суют, и просто отпустить, отдаться. Пускать слюни, как умалишённый, по поджавшимся яйцам, на которых даже волосы ещё толком не растут. Чувствовать, как его голову берут в клещи выпирающие колени, внезапно плотные бёдра, и всё равно хвататься ладонями за маленькие ягодицы и насаживать себя на хуй дальше, хотя дальше некуда. Он обожает это. Когда эти едва созревшие парни, такие кроткие, почти что робкие с виду, превращаются во взбесившихся нахуй чудовищ рядом с ним. Или от него. Об него. Чтобы давиться слюной, смазкой, этим разбухшим мокрым членом, хуярящим в него будто койлами Финда. Ближний в левую гланду. Средний за правую, вскользь. Дальний в горло, и глубже, затыкая, перекрывая кислород. И Алан над ним, вдруг расправившийся, раскрылившийся, нависает своей длинной угловатой фигурой, своими тонкими, буквально палочными конечностями, которые тоже хочется заглотить, но нельзя, невозможно, нечем. Он поджимает губы — настолько, что от них остаётся одна узенькая линия, — сопит часто-часто, сглатывая стоны (а их всё больше от Ярикова языка, порхающего по уздечке), и так и глазеет, как на драфтах, прямо на Ярика, заглядывает ему прямо в рот, с той лишь разницей, что обычно в нём не снуёт туда-обратно, в такт буйных движений бёдрами, его собственный, хлюпающий в вытекающей наружу жидкости член. Ярик по глазам — огромным, блестящим, расширенным — видит: он долго не сможет. И Ярик форсирует. Хрипит, обволакивая головку горлом, оставляя себе жалкие крупицы воздуха, вдавливает Алана в себя ещё, почти сажая на себя, на подбородок, на истомно-истошно дёргающийся кадык, бродит жадными руками по хрупкой пояснице, а жадным взглядом — по плоскому животу, по вздымающейся груди, по торчащим шоколадными буграми соскам, и по всё тем же глазам, которые (о Боже) словно сейчас же, с секунды на секунду, загорятся красным, сожрут его заживо, замертво. Ярик слышит стоны, уже явственные, громкие, неприкрытые, и слышит реквием — это тысячи, миллионы вязко-белых душ сливаются на упокой в его желудок короткими, рваными выстрелами спермы. Ярик разжимает руки, отпускает Алана. Алан оседает на его груди, и член, выскользнувший изо рта, всё ещё твёрдый, скатывается набок, вымазывая Ярику щеку. Ярик сглатывает. — Я это… — Алан, едва отдышавшись, сразу тупит взгляд, — я отработаю. И, сверкнув зубами в смущённо-радостной улыбке, сбегает в ванную, чуть не забыв подобрать трусы. Ярик тихо смеётся сам себе, собирает языком и пальцами с дёсен, с губ, с щёк, с подбородка всё, что натекло, и, не смея даже пошевелить приятно затёкшим телом, молча слушает, как где-то там, за прикрытой дверью, игривые водяные струи скатываются по юному стройному телу. Кажется, сезон будет интересным.