И так начинается история

Если бы Эд был гомункулом, он бы был Гордыней. Он столкнулся бы с Роем случайно в Централе. Он знал бы о нём давно, как о кандидате на ценную жертву, и заинтересовался бы. Эд считал бы себя сущностью выше законов мироздания, которая способна на вещи, недоступные другим людям — например, на воскрешение. И на убийство, конечно же, тоже Его поставили бы наблюдать за Роем, за ценной жертвой. Но Рой тоже не прост и в один из дней, стоя в пустом кабинете, он спросил бы у тени: — Кто ты? Эд бы не ответил Когда убили бы Маэса, он знал бы о плане и тихо наблюдал бы, как Рой ломается постепенно, как почти начинает сдаваться, как погружается в гнев Для Эда большинство чувств были бы чужды, ведь он высшее существо, он лучше всего этого — но с Роем он стал бы всё больше понимать эмоции, переживания, причины Он наблюдал бы за Роем уже не столько как за ценной жертвой, сколько как за тем, что ему интересно изучить. Потому что он не понимал бы Роя, не понимал, почему он так страдает от последствий Ишвара, почему никак не может всё забыть и пойти дальше, почему не использует свою силу, почему предпочитает добиваться места фюрера прямым путём, а не с помощью алхимии Эд бы не понимал, но ему было бы очень интересно, интереснее, чем когда-либо. И потому однажды, когда Рой засиделся бы допоздна в офисе, когда уже практически засыпал бы за столом, он сказал бы: — Я тот, кто должен оставить тебя в живых Рой не спал. Он ответил бы: — Это не ответ на мой вопрос — Это не он Проходили бы месяца и иногда, в самые темные из дней, они бы разговаривали. Перекидывались бы словами, язвами. Рой пытался бы узнать, кто Эд такой, а Эд бы терялся в глубине того, что зарождалось у него внутри, потому что никогда ещё ранее он не чувствовал ничего подобного Гордыня априори не могла быть только гордыней, как и каждый из гомункулов, и Эд тоже иногда чувствовал себя отвратительно. Он появился бы перед Роем из тени, из ниоткуда. Рой застыл бы или, может, вытащил пистолет, удивлённый и ничего не понимающий Эд сказал бы: — Я Эд, — потому что иногда, когда ему нужно было помочь Отцу и выехать из Централа, он брал себе это имя — Это не ответ на мой вопрос, — у Роя дрожал бы голос, Эд бы горько ухмыльнулся — Это не он Эд и впредь бы появлялся рядом с Роем. Они бы продолжали говорить, говорить, говорить. Обо всём на свете. Об армии, о стране, о людях, об Ишваре. Эд неизменно был бы жесток и безразличен, но Рой всё равно продолжал с ним разговаривать — продолжал что-то в нём видеть У Эда билось бы всё сильнее несуществующее сердце — и только при виде Роя. Он спросил бы у Жадности, что происходит, и Жадность бы лишь усмехнулся Эд смотрел бы на Роя и не понимал, как кто-то настолько ничтожный и маленький, может быть большим, чем сама суть человека — суть, которую Эд считал отвратительной и недостойной жизни. Но Рой никогда этим не был — не был простым или обычным. Рой был чем-то большим Однажды Эд бы поцеловал Роя. Он появился бы на пороге его кухни из тени. Рой бы улыбнулся и спросил, отрицает ли Эд понятие личного пространства Эд бы поцеловал его в ту же секунду, прижав бёдрами к столешнице. Он бы целовал его везде, где только мог. Это была бы долгая ночь Утром Эд бы сказал: — Я тот, кто станет твоей погибелью Рой бы ответил: — Это не ответ на мой вопрос — Это не он Эд впервые бы заплакал через несколько дней после. Он заплакал бы отвратительно и недостойно гомункула, так, как плачут люди — он плакал бы о своих братьях и сестре, о Рое Мустанге, который стал для него чем-то большим, и о самом себе, который должен был сделать выбор. Эд плакал бы за них и за то, чего у них никогда не было бы и никогда уже бы не случилось Эд появился бы на пороге у Роя вновь. У Роя, который носил очки и свитера, который просыпался от кошмаров, который мог часами говорить о политике, экономике и своей любимой серии бульварных романов. У Роя, которого любил Рой бы смотрел на него так, словно понимал, что это прощание Эд бы сказал: — Я не человек А Рой бы ответил: — И что это меняет? Эд любил Роя Мустанга так, как ни один гомункул никогда бы не смог никого полюбить. Он любил его, как человек человека, и это было отвратительно Эд бы горько ухмыльнулся: — Это меняет всё. Всё, Рой, понимаешь? Рой бы его поцеловал, и Эд бы поцеловал его в ответ. У Роя бы текли редкие слезы, пока Эд бы сжимал его талию, уткнувшись носом в плечо Эд бы сказал: — Я вернусь к тебе, если ты того захочешь, следующей весной Рой бы ответил: — Я буду всегда того хотеть Эд бы промолчал. Эд бы сжал лишь сильнее его в своих объятиях. Эд бы исчез Рой узнал бы о гомункулах через несколько дней. Рой сопоставил бы факты. Рой бы тоже промолчал Следующей весной он оказался бы во вратах по прихоти фюрера; он лишился бы зрения, и никакой философский камень не смог бы этого исправить Следующей весной он оказался в том самом состоянии, когда наконец-то смог бы всё осознать — когда отомстил и остался самим собой Следующей весной он оказался бы на распутье между разумом и сердцем Следующей весной Эд бы не вернулся