Позывные 201313/707

Май с хохотом влетел в гостиную. Совершенно голый, если не считать полотенца на бедрах, красный и лохматый, он плюхнулся на диван, трясущейся рукой попытался вытереть выступившие от смеха слезы, но, услышав долетавший из рубки поток ругательств, бросил это дело и, откинувшись на подушки, захохотал ещё громче. Карл и Эш переглянулись. Такую сцену им приходилось наблюдать нередко — откровенно скучавший от безделья врач не находил развлечения лучше издевательств над штурманом. То подкрадется со спины и обнимет именно тогда, когда любое неверное движение может стать катастрофой, то добавит паприку в кофе, то водой обольёт, то рубашку спрячет, то ещё что-нибудь. А потом вот так носится по кораблю, заливаясь смехом. Франсиско прощал ему, конечно — слишком уж много они вместе прошли, слишком много друг для друга значили. Эш посмотрел на Карла и понял, что думает тот о том же — красивой эти двое были парой. Ехидный, вечно смеющийся Май и добрый, очень взрослый Франсиско. Со вздохом капитан перевел взгляд на лист бумаги, который держал в руках. Не хотелось ему разрушать эту идиллию, но... Работа есть работа. И она всегда будет для него на первом месте. Он прокашлялся. Май посмотрел на него затуманенными смехом глазами, все ещё хихикая. — Ты должен пообещать мне кое-что. — Эш склонил голову набок, ожидая ответа. Скажет же сейчас "не буду" — и ведь упрется. Даже когда поймет, в чем дело, все равно будет стоять на своем. Как баран. — Босс, так не пойдет. Скажи, что я должен тебе обещать — а то откуда я знаю, может, ты хочешь, чтобы я вколол тебе морфий или ещё что похуже.. Май ехидно глядел на капитана. Тот возвел глаза к небу. Морфий врач упомянул не просто так — у Эша по молодости бывало всякое, и за шприц он тоже пробовал браться, было дело. Понятно, не очень здорово себя чувствуешь, когда тебе напоминают о том, каким дебилом ты был когда-то. Но во всяком случае, могло быть и хуже. — Пообещай мне перестать носиться голышом по кораблю, когда мы возьмём на борт пассажира. Улыбка сползла с лица Мая окончательно. И без того большие глаза расширились, рот приоткрылся. Когда он наконец заговорил, то даже заикаться стал. — К-к-какого п-пас-сажира? Т-ты шутишь, д-да? Эш снова вздохнул. Он сегодня все время только и делал, что вздыхал — что ни говори, а денёк выдался не лёгкий. Молча он протянул врачу злополучный лист бумаги с отпечатанной на нем радиограммой. Май впился в него глазами. Дочитав, он только и смог сказать: — А. О.. А-а.. Эш его понимал. Неожиданно. Он сам минуты две тупо пялился в текст, прежде чем понял, что это не сон, не неудачная шутка Карла. Интересно, что на это скажет Май, когда придёт в себя? Что скажет Франсиско? С Карлом-то всё просто не могло быть по-другому — его простое "я пойму и поддержу любое твое решение и знаю, что ты справишься" было опорой и поддержкой всегда, всегда можно было положиться на него. А Франсиско и Май... Они могут не понять. Если открыто возражать не будут, все равно начнут тихо кипеть. Особенно штурман. И кстати о штурмане. Он ещё не знает. А Май его только что любезно довел до точки кипения. Зайти сейчас в рубку — значит подписать себе смертный приговор. А сказать ему все равно надо. И сказать сегодня. И сказать самому. А то если поручить это Маю — он все переврет, и завтра от Эша ничего не останется, а попросить Карла — он откажется. Короче, как ни крути, придется сейчас встать, отобрать у Мая радиограмму и идти. Эш снова вздохнул. Что за жуткий день — суббота.. Он встал. Протянул было руку Маю — но забрать бумагу не успел. Идти никуда уже было не нужно. Франсиско объявился сам. Объявился и заявил о себе громким потоком незензурной брани. Скрестив руки на груди, гневно глядя на лежащего на диване врача, он во всю силу своих мощных лёгких материл несчастного на родном испанском. Тихо выдохнув, капитан расслабился. Все выходит как нельзя лучше. Сейчас штурман выпустит пары, потом Май сам все ему объяснит и получит новую порцию ругани, а Эш просто посидит в сторонке, не даст ему активно выражать свое мнение по поводу происходящего. Май с виноватым видом искоса смотрел на мужа — ждал. Наконец Франсиско замолчал, все ещё держа руки скрещенными на груди и сверкая испепеляющим взглядом, видимо, ожидая извинений или оправданий. Покаянно наклонив голову, Май сел и молча протянул штурману радиограмму. Тот исполненным презрения жестом взял её и со злобной гримасой на лице начал читать. Чем ниже его взгляд опускался, тем выше поднимались брови. Когда он оторвался от бумаги, от его презрения и гордости не осталось и следа. Он посмотрел на Эша. Тот опустил глаза. — Ты согласился? — голос Франсиско звучал ровно, но Эш знал его слишком хорошо, чтобы поверить в это спокойствие. Капитан нервно спел пальцы в замок, прокашлялся. Сил посмотреть другу в глаза он не нашел. — Я.. к-кхм.. да. Ну вот и все. Он сделал, что должен был — и теперь пусть будет, что будет.. Франсиско повернулся к Карлу. — Когда это… — он помахал листком в воздухе — пришло? Механик пожал плечами. — Где-то с полчаса назад. Я расшифровал, сразу побежал к Эшу, он долго не думал — сказал “да”, я отправил, а потом мы сидели здесь и ждали вас. Штурман снова посмотрел на капитана. Тот виновато заерзал. — И что мы теперь будем делать? — Ну, как что.. полетим к Марсу, что ещё? Ты.. рассчитай программу, ладно? Ну, не сейчас, завтра можно, я все равно только завтра проверить смогу.. — голос капитана с каждым словом звучал все тише. Франсиско ничего не ответил. Смерив Эша презрительным взглядом, он вышел. Май виновато потрусил за ним. Карл посмотрел на друга, сжал его ладонь. Эш вцепился в его руку, как утопающий. Так они и сидели — прямой, бесстрастный механик и его сгорбившийся, несчастный капитан. * * * В спальне ровным золотистым светом горел ночник. Франсиско давно уже спал, а Май, прищурившись, вглядывался в уже изрядно помявшийся листок с радиограммой. “Если возможно смените курс на Марс примите оборудование летите Земле возьмите пассажира затем Каллисто выгрузка установка научной базы если согласны имеете возможность сообщите управление космопередвижения” Май перечитывал радиограмму, наверное, раз в сотый. И все никак не мог понять, что ему так не нравилось. И не в самой радиограмме. В поведении капитана. Врач перевернулся с боку на бок, не выпуская листка из рук, нахмурился, закусил губу. И вдруг до него дошло. Он резко сел. Как так получилось, что независимый, самодостаточный и гордый капитан Эшли Ким добровольно согласился на пассажира? На надиктованный кем-то маршрут? Как? Почему? Сколько Май его знал, ровно столько он делал только то, что хотел, плевал на то, что думают другие и никогда — тоесть абсолютно никогда — никого не слушался, будь то непосредственный начальник, полузнакомая девушка или лучший друг. Май встал, стащил со спинки стула пиджак. Что-то тут не так — и до того, что именно, он докопается. Во что бы то ни стало докопается. Шлепая по коридору босыми ногами и натягивая на плечи пиджак, врач обдумывал начало разговора. Увиливать, начинать издалека — так себе идея. Напирать, настаивать — ешё хуже. В голове заискрились детские воспоминания. Май улыбнулся. У Эша в глубине души всегда сидело стремление защищать своих, забирать на себя все страдания, всю боль, в каком-то смысле даже жить через близких. И не было способа вызвать его на откровенность лучшего, чем притвориться испуганным, потерянным. Перед дверью в рубку Май глубоко вздохнул. Он знал, что делать. Главное теперь — не переборщить. Металлическая панель бесшумно отъехала в сторону. Тихо гудел мозг корабля, воздух был синеватым, мутным от табачного дыма. Курить астронавтам, как и употреблять алкоголь, было строжайше запрещено. Но Эш дымил, как паровоз, и плевал на все выговоры и штрафы. Май вздохнул. Капитан, стоящий перед огромным иллюминатором с сигарой на отлете, обернулся. Без формы, в широких джинсах на низкой талии и кроп-топе, с неуложенными волосами он походил на тоскующего по развязности XXI века неприкаянного плейбоя гораздо более, чем на сурового борца за торжество Земной цивилизации. Да если подумать, он именно таким и был. Человеком, который послал мнение общественности куда подальше и веселился, игнорируя то, что ему не весело. Человеком, который со слезами отчаяния на глазах пытался доказать окружающим, что не могут верность, семья и красивые обложки быть важнее простого человеческого счастья. Человеком, который не делил удовольствия на правильные и не очень. Человеком, который перепробовал все — а себя так и не нашёл. — Мати? Низкий, хриплый голос. Как же Май понимал всех тех девушек, которые готовы были, все ему простив, сорваться и побежать по одному движению его руки. Родиться таким высоким, сложенным почти идеально, родиться с такой ослепительно белой кожей, азиатскими чертами лица, большими льдисто-голубыми глазами, уверенным взглядом и таким чарующим, обволакивающим голосом значило родиться королём. —Мати. В голосе капитана заискрились смешинки. Май тряхнул головой, выныривая из своих мыслей. Раз пришел, надо действовать. Скользнув к креслу штурмана, он сел, скрестив ноги по турецки, поставив локти на колени и уставившись на свои ладони. — Эши, я боюсь. Тихо, прерывисто, чуть хрипло. Главное — не переборщить. Насмешливое выражение с лица капитана исчезло. Быстрым движением он бросил окурок на пол, вжал каблуком в плазмогласс горячую красную точку. Подошёл к Маю, сел на корточки перед ним. — Мати. Не нужно. Ничего страшного не произойдет и произойти не может. Я понимаю, нам с самых ранних лет твердили, что рейсы фиолетового рейтинга — жуткая пытка. Но это не так. Все будет как обычно, дружок. Май посмотрел на друга. Изумрудно-зеленые глаза встретились с голубыми. Эшли не спрашивал, не предполагал. Он уверенно говорил именно о том, о чем было нужно. Неудивительно будет даже, если он все понял. — Но.. понимаешь, другой человек.. Он не знает нас. Он доверит нам свою жизнь. А что, если.. Мы можем не справиться. Ты откусил слишком большой кусок, Эши, тебе не кажется? Ты играешь с космосом, как кошка с мышкой, и все понять не можешь, что мышка-то — это ты.. Эшли молча улыбнулся. Говорить ему, что он взялся за что-то, что ему не по зубам — это тоже самое, что нести воду в решете. Абсолютно бесполезно. Май вздохнул. Придётся идти напролом. — Но послушай, ты сам, зачем тебе это? Что тебе это даст, кроме обязательств? Это просто скует тебя, лишит свободы, а взамен ты не получишь ничего, кроме ненужной никому фиолетовой фуражки.. Капитан встал, снова подошёл к иллюминатору. Кончиками пальцев провел по толстому бронированному стеклу, глядя куда-то вдаль, сквозь звёзды. Май, не отрываясь, смотрел на него. Когда же он наконец заговорил, голос его звучал почему-то печально. — Ты прав. Я не хочу. Я ненавижу это задание. Я ненавижу — уже — своего будущего пассажира. Но это средство. Без, как ты выражаешься, фиолетовой фуражки о межзвездных экспедициях я могу только мечтать. А я так хочу. Я хочу туда... Нервные, длинные пальцы порхнули влево, упёрлись в ярко сияющую Бетельгейзе. — Или туда.. Ладонь капитана скользнула к Арктуру. Сияющие по-особому в свете звёзд, его глаза расширились. Ноздри раздувались. Что-то жуткое, нечеловеческое, проглянуло сквозь прекрасные тонкие черты. — Я хочу туда, где никто никогда не был до меня. Я хочу найти свой мир. Я хочу быть там господином — и себе, и той дикой красоте, которая живёт в этих раскаленных шарах. Я не хочу возвращаться. Май широко распахнутыми глазами смотрел на Эшли. Так вот оно что. Все так просто. И так очевидно — естественно, если это правда. Но у человека, стоящего перед ним, есть одно великолепное качество. Он очень честен. Особенно с друзьями. Так что все было очевидным — а Май умудрился не понять. Эшли оторвался от иллюминатора, посмотрел на врача. — Вряд ли у меня получилось тебя успокоить. Прошли те времена, когда для этого было достаточно сказать "все хорошо, дружок". С годами ты становишься требовательнее. Снова опустившись на корточки перед креслом, он провел кончиками пальцев по предплечью друга. — Но в любом случае, ты знаешь, что я всегда рядом. Май кивнул, закусив губу. В голову ему пришла одна мысль — но вот стоит ли озвучивать её? Поколебавшись пару секунд, он решил, что вреда от этого не будет никакого. — Эши, почему... Почему "не хочу возвращаться"? Лицо капитана закаменело, но тем не менее он ответил, тщательно подбирая слова: — Дело в том... На Земле слишком много людей, которых... которых я не хочу видеть. Не удержавшись, врач задал ещё один вопрос, тихо, робко: — Юля? Лицо капитана исказилось, как от боли. У Мая сжалось сердце. Всё-таки зря он начал этот разговор. Не дожидаясь ответа, он встал и пошёл к двери. Когда он выходил, за спиной раздалось ровное, ласковое: — Спокойной ночи, Мати. Чуть помедлив, врач сказал: — И тебе того же. И пожалуйста, иди спать. Мозгу ты не нужен. Незачем перестраховываться. Я потом не знаю, как тебя лечить. И, не оглядываясь, он пошёл к себе. Хорошо ещё, если у него получилось уложить капитана спать. По крайней мере, одной тревогой меньше. * * * После того, как Май ушёл, Эшли несколько минут постоял перед иллюминатором и со вздохом повернулся к двери. Врач абсолютно прав, и глупо это отрицать. Задумчиво глядя в пол, засунув руки в карманы, он мерными шагами скользил по коридору. На все что угодно он был готов поспорить, что Май сразу пошёл в рубку, его каюту даже не проверял, хотя и шёл глубокой ночью. Потому что вечно он на работе. Работа служила щитом, защитой. Поводом не возвращаться. Бросая сложенные по швам джинсы на раковину, он думал все о том же. Стоя под тёплыми струями воды — тоже. Не возвращаться. Всё, что угодно, лишь бы однажды не нужно было возвращаться. Прислонившись спиной к шершавому керамограниту стены, он смотрел на свои безупречно красивые, дрожащие руки и думал о том, как прекрасно это было бы — быть абсолютно свободным. Растянувшись на огромной кровати, он с тоской глядел на неоновую карту звёздного неба, спроектированную на стену, и не хотел — не хотел послезавтрашний день. День приземления S. A.-7. День неизбежной встречи с женой.