пигмалион

      Когда я открываю глаза, то вижу лицо Хозяина. Он кажется взволнованным, в неверии покачивает головой, а когда я моргаю, то невольно вздрагивает, присматриваясь ко мне еще внимательнее. Теперь, когда он понимает, что происходящее – не сон, на его лице расцветает счастливая улыбка, и он простирает к потолку покрытые белой пылью загорелые руки, ликующе произнося: «Я это сделал». Я не могу понять причину такого его поведения, однако, судя по всему, это связано со мной, и потому во мне зарождается любопытство. Кто я таков, что видеть меня столь радостно?       Я узнаю это совсем скоро, а пока Хозяин помогает мне ступить с подмосток на пол, предлагая вложить свои руки в его и опереться. Я предпринимаю первые неуверенные шаги, потому что не знаю, как следовало делать это правильно, но мой спутник заботится обо мне и направляет, подсказывая, куда и как мы пойдем. Я думаю, что он, должно быть, очень хороший человек, раз так старается для меня и даже чуть обнимает, а затем мы останавливаемся у зеркала, и я, наконец, вижу себя.       Я – молодой юноша. Мои короткие темные волосы чуть вьются, глаза красивой продолговатой формы смотрят в отражение спокойно и невыразительно: я изучаю себя и свое тело. Совсем белое, аккуратно сложенное и по-мальчишески привлекательное, оно лишено каких-либо одежд, потому что я пришел в этот мир нагим – равно как и все на свете. Приобнимавший меня за плечи Хозяин искренне говорит, что я прекрасен, и я скромно опускаю взгляд: видимо, это особенно ему нравится, и он тотчас же утыкается носом мне в висок, шумно вдыхая запах и говоря, что я – его дитя античной красоты, его юный и прекрасный Антиной. Я не совсем понимаю, что тот имеет в виду, ведь я очнулся ото сна лишь минуты ранее и ничего еще не знаю, однако его реакции, его действия кажутся мне проявлением доброты, и потому я воспринимаю их как знак того, что могу ему доверять. Впрочем, был ли у меня кто-то еще, как не отец-создатель, мой родитель, мой хозяин, мой возлюбленный?       Хозяина зовут Джей. Он представляется этим именем, когда нарекает меня собственным, говоря, что я отныне – Чонвон. «Чон-вон», послушно произношу я следом, пробуя сказанное на вкус и находя его приятным и мягким. Имя мое становится первым, что я говорю, и голос, пришедшийся моему слуху, оказывается соответствующим: бархатным, ласкающим, мелодичным. Хозяин находит его «сладким, как карамель или восточная сладость», но точно так же, как при упоминании слова «античный», я не понимаю его: я не знаю сладкого, не знаю соленого, не знаю ни горького, ни кислого, потому что не пробовал ни того, ни другого, ни третьего, ни четвертого.       Впрочем, то у меня бы и не вышло: я – не человек, и не могу чувствовать вкус, аппетит или жажду. Хозяин сообщает мне это, но на его лице я не вижу никакого особенного сожаления или затаенной печали. Куда более он по-научному увлечен разглядыванием моей плоти, которую, умелый скульптор, он высек из камня. Он тянет ко мне руку и трогает меж ног, проводя по внутренней стороне бедер и желая узнать, какова будет моя реакция, а после касается и члена, лишь слегка окруженного порослью волос. Поначалу он действует неспешно, прикасаясь почти невесомо, но затем, заручившись моим молчаливым непрепятствованием, продолжает с большей уверенностью. Я бы не стал сопротивляться – мне интересно не меньше.       Однако я ничего не чувствую – материал, из которого я сотворен, не в силах передать ласкания и пыл моим разуму и телу, и потому я реагирую на все довольно безразлично. И тем не менее, мой Хозяин охвачен воодушевлением: я вижу огонь в его глазах, считываю его желание меня с прикосновений, и с тем он ощупывает меня везде, где только захочет, потому что имеет на то полное право. Для него это – цель, для меня – всего лишь то, что я могу ему дать. Когда Хозяин целует меня в губы, то я стараюсь ответить, как то от меня требовалось: податливо, смиренно и нежно.       С той же внимательностью я слушаю все, что говорит мне Мастер Джей. Он действительно Мастер, и я вижу это в его работах, в других изваяниях, формах и слепках, которые могли бы стать таким же, как я, но остались бюстом, головой, каменной маской или незавершенной фигуркой ребенка с крыльями на спине: Хозяин сказал, что это должен быть ангел, маленький Амур, которого он делает по желанию одного из заказчиков, однако пока тот еще не закончен и подлежит долгой-долгой кропотливой шлифовке, чтобы по итогу из него вышло поистине трогающее своей хрупкостью создание.       И хотя все эти произведения, так же, как и я сам, выполнены моим Мастером, жизнью они отчего-то наполниться так и не сумели. В центре их каменных тел не тлеет огня, и они холодны: по крайней мере, так мне думается, когда я их прикасаюсь, ведь как таковых температур я не чувствую. Просто я движим, а они – нет, кроме того, я могу говорить, а они навечно застыли в своей идеальной форме, передавая движения лишь небольшим жестом, а эмоции – легким оттенком настроения, таившемся в уголках их губ. Я бы хотел услышать их, но мои «сородичи» безмолвствуют в своем заточении, взирая отрешенно и как бы сквозь меня. Я и не человек, но уже и не статуя – оживший экспонат. Наверное, поэтому я бы хотел видеть в ком-то родство, пускай и такое малозначительное.       Вместо них моей семьей становится Хозяин Джей, мой создатель. Он терпелив и обстоятелен, когда объясняет мне что-то или когда отвечает на вопросы, даже самые детские. Он говорит, что я красивее звезд на ночном небе и что своим рождением я, его ожившее творение, осчастливил его по-настоящему. Он окружает меня теплом и вниманием и когда общается со мной, и когда дарит мне новую одежду, в которой я могу ходить дома (потому что ничего из его вещей, кроме футболок, мне не подошло), и когда мы ложимся в постель, как полагалось всякой семейной паре. Он уверяет, что последнее – совершенно естественно, хоть я и слеплен его руками и ничего еще не умею, и что, как главный и единственный мой наставник, он научит меня всему, что мне, как его воспитаннику и супругу, было дóлжно делать и знать. Он шепчет мне на ухо, что любит, и я не сомневаюсь в его словах, ведь он хорошо со мной обходится. Что есть «любовь» я понимаю только как абстрактное понятие, потому что это чувство, а я – всего лишь человекоподобная форма, умевшая только повторять, принимать и воспроизводить заученное.       Я старательно усваиваю все, что вкладывает в меня мой Мастер. Он считает, что всякому в этой жизни нужно призвание, и если собственное мастерство он нашел в искусстве, истории и философии, рассуждая о вещах и концепциях, что оставались неподвластны моему разуму, и демонстрируя прикладные свои умения наглядно, то мне он предложил широкий спектр тех занятий, без которых, как он сказал, не обойдется в этом мире ни один человек. Это был домашний труд – готовка, уборка и рукоделие. «Ты быстро освоишь все это», напутствовал Хозяин, снабжая меня всем необходимым, включая многочисленные книги по кулинарии, шитью и ведению хозяйства. «Нисколько в тебе не сомневаюсь, моя умница». И я, не имея ничего против, внял его предложению, благодарный за то, что он заблаговременно научил меня читать и писать, хотя последнее порой давалось мне не без усердия. Любовь – это умение отплачивать добром на добро.       Наверное, мне это даже нравится. Хозяин высоко оценивает мою стряпню и не скупится на комплименты: раньше он ел как придется, а чаще всего делал это вне дома, обедая и ужиная, например, в маленьком ресторанчике на первом этаже дома, где мы живем. Я ни разу там не был, но видел упаковку от их продукции, еще когда только начал разгребать бардак, творившейся как в нашей небольшой квартирке, так и на самом островке кухни, моей отныне вотчине. Я привел в порядок дом и с той поры регулярно поддерживаю чистоту: Хозяину свойственно, работая, оставлять после себя грязную посуду, пустые и смятые банки из-под напитков, полную окурков пепельницу и прочий мусор. Это ничего. Мне кажется, что ровно настолько же, насколько мой супруг талантлив, настолько он не обладает навыками домашнего труда. Каждому свое, в таком случае, ведь он, уединяясь в комнатке, служившей ему мастерской, ежедневно трудится в поте лица, выпуская из-под своих рук изящные, выточенные из твердого камня формы. А я занимаюсь тем, чему меня научили – домашними хлопотами, призванными облегчить жизнь моего покровителя.

***

      Моя жизнь проходит размеренно и спокойно. Хозяин доволен мной, ведь я делаю все, что он хочет. Я знаю его любимые блюда, знаю, как повязывать ему галстук, как именно нужно гладить его брюки, чтобы «стрелка» на них была идеально прямой, я радую его в постели ночами, выученный тому, что доставляет ему удовольствие и бужу по утрам, когда ему нужно идти по делам в Агентство или на встречу с очередным клиентом.       Я часто спрашиваю, что происходит на улицах города, однако Мастер Джей, кажется, считает мой интерес излишним. Он пожимает плечами и коротко отвечает, что ничего особенного, а после напоминает, что я всегда могу выйти на общий длинный балкон с его низкими и, признаться, не особенно внушавшими доверия резными перилами, соединявший нашу и соседнюю квартиры, чтобы убедиться в том лично – и это было единственной моей возможностью совершать promenade, ибо, по словам Хозяина, я или заблужусь, или со мной случится что-либо дурное, потому как я совсем ничего не знаю о большом мире вокруг. И хотя чаще всего я не спорю ни с какими его словами, в этом случае я думаю иначе. Вид с балкона, что открывается мне на узкую улочку Коленкур, что находилась в районе Монмартр, в пристанище художников и творцов всех мастей, казался мне увлекательным представлением, не повторявшим актеров и их одежды ни дня. До самого позднего часа здесь не смолкает шум проезжавших мимо машин, люди за небольшими столиками близ кафе ведут свои разговоры о том и о сем, заливисто смеясь, жестикулируя или в порыве эмоций негодуя и срываясь на ругань.       Они все были разные и испытывали разные чувства, а еще по-разному себя вели, и если мужчины держались примерно одинаково, то женщины словно бы делились на две группки: ухоженные, красивые, одинаково элегантные в юбках или брюках, они или принимали галантность кавалеров, отодвигавших для них стулья, или отказывали им в проявлении натуры джентльмена. Последний тип интересовал меня больше всего, потому что они сами делали что-либо, например, оплачивая свой перекус, ведя диалог или все так же не принимая протянутой им руки. Им не нужен был спутник, чтобы существовать – вот, что казалось мне занимательным. Сам я не мог представить себя без Хозяина, потому что он был со мной с первого дня. Он был центром моей вселенной, а значит, я не должен был чувствовать себя странно из-за того, что кто-то располагал большей, чем я, самостоятельностью.       Однажды я спросил об этом самого Мастера, и он ответил, что эта самостоятельность – результат многолетней деятельности суфражисток, которые добивались для себя и всех других женщин свободы. Свобода эта распространялась на все сферы общественного и личного, и в своих манифестациях участницы сопротивлений достигли многого. «Однако, Чонвонни, я думаю, что та часть всех этих феминисток, что проповедует свободные отношения без брака, потому как тот, по их словам, полностью закрепощает женщину, просто обожглись о неудачный опыт, и если бы им попался понимающий и любящий человек, они пересмотрели бы свои столь радикальные взгляды: в конце концов, они только лишь женщины, и они хрупки, как цветы», присовокупил он, объясняя свое, как и всегда, правильное суждение. «Совсем как ты. Поэтому я не хочу никуда тебя выпускать, понимаешь? Мир за пределами нашей квартиры может быть недружелюбен и даже опасен».       Я кивнул, находя его слова здравыми. Ну разумеется, Хозяин Джей лишь пекся обо мне, и потому старался оградить свое дитя от неприятностей. Я жил в таких условиях, в которых мне не надо было ни о чем думать или переживать, хотя едва ли что-то могло воспламенить во мне подобного рода сильные чувства, как и любые чувства вообще.       И все же я не мог отбросить поселившиеся в моей голове эти мысли, которые иной раз застигали меня то во время того, как я стирал с поверхностей пыль, то во время замешивания слоеного теста на выпечку к ужину, то во время того, как я лежал под Хозяином, позволяя ему делать со мной все, что только угодно. Меня манили те неизведанные места, которые простирались далеко за пределы нашего района, ведь то, что я видел, было лишь маленькой частью большой, загадочной вселенной.

***

      Однажды, выходя на балкон, я отмечаю, что кто-то здесь побывал, и совсем недавно: еще два дня назад здесь не было ни плетеного стула, ни рубашки, накинутой на его спинку, ни стоявшей на полу близ наполненной пепельницы. Я мог бы подумать, что это Хозяин, однако он не разграничивал зоны курения и мог делать это где угодно, хоть в своей мастерской, хоть в нашей постели, и чаще предпочитал оставаться дома, дымя очередной сигаретой. Кроме того, я не помнил у него такой рубашки, а стул располагался на той половине балкона, что принадлежала соседней квартире. Значит, пустовавшая прежде, теперь она обрела нового постояльца. Наверное, кто-то из той же творческой среды, что и Хозяин: наш дом назывался Домом Художника, и селились здесь, в одиночку или с семьями, те, кто был причастен к искусству.       Слишком долго гадать мне о том не пришлось: как раз в момент, когда на балконе был я, туда же вышел и новый сосед. Он удивленно моргнул, а затем, почему-то чуть поклонившись, в манере, несвойственной тому поведению, что я обычно видел со своего наблюдательного пункта, поздоровался со мной. Я впервые видел другого человека в такой близости, и потому чуть замешкался, не зная, как надо было себя вести. Однако этот мужчина не производил негативного впечатления, и поэтому я поприветствовал его в ответ, ощущая себя, тем не менее, немного неловко. Он был очень красивый, красивее даже, чем идеальные, безукоризненные статуи, сотворенные Хозяином. По цвету его кожа была совсем как моя – такая же холодно-белая, и я подумал было, что он тоже мог быть из снежного мрамора, однако когда я увидел, что на щеках его зарделся едва заметный розовый румянец, то убедился в обратном: он человек, и к его лицу прилила кровь, которой я был лишен.       После того, как мы обменялись общими, ничего не значащими фразами (хотя по большей части я пребывал в непонятном смущении, а сам краткий разговор инициировал мой собеседник), мы представились друг другу. Сосед сообщил, что его зовут Сонхун, и что ему было приятно познакомиться, а затем произнес свое имя и я. Мужчина мягко улыбнулся, кивнул, и после скрылся в своей квартире. Я тоже вернулся к себе, потому что желал немного унять то странное волнение, что почему-то охватило меня при разговоре с новым знакомым. Я не чувствовал того же в общении с Хозяином: его лик был мне хорошо знаком, а привычки – известны. Я знал его, а других людей – нет, и, наверное, поэтому так растерялся, столкнувшись с господином Сонхуном. Будь это любой другой незнакомый мне человек, я, вероятно, отреагировал бы точно так же. Или..?       Я не рассказываю об этом случае моему Мастеру, однако оказывается, что тот и сам знаком с нашим новым соседом. Об этом он сообщает мне с порога, вернувшись буквально следующим вечером из Агентства.       «Столкнулся в лифте со своим старым приятелем. Представляешь, Чонвонни, как тесен мир? Теперь мы живем через стенку, почти как в старые добрые времена, когда мы, приезжие провинциалы, теснились в общежитии». Его тон кажется мне бодрым, из чего я делаю вывод, что он рад такому соседству, но чем больше Хозяин вдается в подробности, тем явственнее в его голосе мне слышится что-то недоброе. Мастер говорит, что в былые деньки Сонхун (господин Сонхун), хотя и был ему другом, оставался, в первую очередь, соперником, потому что на курсе их, самых выдающихся, часто сравнивали, непроизвольно тем самым сталкивая лбами. Но сфера искусства, как и спортивная, как и почти всякая, требующая демонстрации своих навыков, такова, что выживает талантливейший – или же более упорный. Мастер Джей нехотя признается, что пускай в таланте своему оппоненту он всегда несколько уступал, но «трудился оттого столь усердно, что, в конечном итоге, сумел не только сравняться, но и в чем-то выбиться, без ложной скромности, в лидеры». Должно быть, эта победа была для него особенно сладка: он не удержался от горделивой самодовольной улыбки.       Так как я не мог сравнивать, ведь работ господина Сонхуна я не видел, то не знал, что мог на это ответить, но того и не требовалось: Хозяин начал делиться со мной некоторыми воспоминаниями, связанными с годами обучения в Академии Художеств, и речь его лилась длительным монологом, обраставшим подробностями о людях, предметах и времяпрепровождении. Слушая истории, я представлял их участником господина Сонхуна, только на десять-пятнадцать лет младше, сбегавшего с занятий, погруженного в изучение материалов в процессе подготовки к экзаменам, курившего в творческом процессе и одновременно зажимавшего свою сигарету зубами, когда на том или ином этапе работы с камнем ему требовалось больше концентрации. Почему-то эти образы особенно увлекали меня, и я находил их привлекательными – равно как и самого господина Сонхуна, в первую очередь.       Однако встречаться с объектом мимолетных фантазий – совсем не то же, что воображать что-то о нем, и когда Мастер Джей говорит мне, что пригласил господина Сонхуна к нам в грядущую пятницу, я вновь чувствую себя смущенным. Я должен буду приготовить ужин, но, конечно, главным блюдом вечера стану собственнолично, потому что мной Хозяин желал утереть нос давнему (не)приятелю. Он так и сказал: «когда он увидит тебя, Чонвонни, то поймет, что талант есть ничто перед годами усердной работы. Ты – живой пример того, каким профессионалом я стал. Сможет ли тот похвастать таким же результатом?»

***

      Господин Сонхун приходит в условленный час и с порога интересуется, не застал ли он нас врасплох: как-то в одной из газет я прочел, что, якобы, являться аккурат ко времени не слишком-то по-светски, и потому думаю, что нашему гостю сие правило тоже могло быть известно. «Отнюдь», отвечает мой Хозяин, светясь дружелюбием. Он заключает старого друга в объятия, а затем, пару раз с чувством хлопнув его по спине, отпускает. Он ведет себя нарочито непринужденно, хотя сам последние часы только и делал, что мерил шагами гостиную и перепроверял, достаточно ли все готово к визиту гостя: ему не хочется, как он сказал, «упасть в грязь лицом». Но квартиру я убрал очень тщательно, поэтому волноваться ему было не о чем. Ведь он имел в виду порядок, верно? Признаться, я все еще не очень силен в подобных формах речи.       В руке гостя я вижу букет, который он благоразумно отвел в сторону, дабы объятия Мастера Джея ненароком не смяли крафтовую упаковку. Букет господин Сонхун дарит мне, сопровождая свой жест словами: «Небольшой подарок для Вас». Я вдруг снова немного теряюсь, как тогда, при нашей встрече на балконе, но принимаю цветы, поблагодарив: я отмечаю, что, подаваясь друг к другу, мы так же, как и в тот раз, учтиво и немного церемониально склоняем головы навстречу. Наверное, для господина Сонхуна это сродни привычке. Занятно, что ее для себя перенимаю и я.       Заведя с гостем светскую беседу, Хозяин проводит его внутрь гостиной, заполненной негромкой бархатной мелодией джаза с пластинки, что неторопливо покручивалась в патефоне, я же меж тем, направившись на кухню, аккуратно разворачиваю букет на кухонной стойке. Не слишком внимательно слушая, о чем идет речь, я оказываюсь завороженным тем впечатлением, что создает белоснежная хрупкая композиция. Я знаю о цветах совсем немного – лишь то, что почерпнул из газет и журналов, что выписывает Хозяин Джей, но, глядя на некоторые из букета, узнаю в них те, что уже видел: например, белую фрезию, составлявшей основу. Ее аромат (как, впрочем, и все-все прочие ароматы) для меня почти неощутим: я могу только представлять его, заменяя реальное фантазийным. Таково уж мое физиологическое устройство, но сейчас я силюсь испытать то, что заставляет людей чуть улыбаться, когда они получают букеты и вдыхают их множественные запахи, потому что никто, даже Хозяин, еще не дарил мне цветов. Я думаю, что обязательно сохраню их – высушу пару-тройку соцветий на память.       «Нравятся цветы, Чонвонни?», с улыбкой спрашивает у меня Хозяин, чем вырывает из мыслей; он и господин Сонхун с любопытством смотрят на меня, уже поставившего цветы в прозрачную вазу с прохладной водой и, будто зачарованного, глядевшего на их молочно-белые, трогательно приоткрытые бутоны.       Должно быть, мужчин забавляет такое мое внимание к цветам, и я тушуюсь, однако, бросив смущенный взгляд на господина Сонхуна, вижу, что тот не собирается ни посмеиваться надо мной, ни бросать какую-либо сопутствующую случаю невинную шутку. Его лицо излучает отчего-то какую-то особую нежность, а взор умных темных глаз задерживается на мне, как если бы он смотрел на что-то, что занимало его столь же полно, как занимали меня подаренные им цветы.       Я невпопад киваю на следующую реплику Хозяина, ненароком ускользнувшую от меня смыслом, потому что наши взгляды с господином Сонхуном встречаются, и я чувствую себя странно – как словно бы я с некоторое время стоял на солнце, и жаркие его лучи проникали сквозь белый камень, нагревая меня изнутри. Я спешно отворачиваюсь и прикасаюсь к пылающим, как мне кажется, щекам – наощупь они по-прежнему холодны.       Подавая ужин и разливая по натертым до блеска бокалам вино, я слушаю то, что рассказывает наш гость. Малословный, но многоумный, он неторопливо делится некоторыми подробностями своей жизни заграницей. Несколько последних лет он провел в Японии, сменив европейскую суетность на буддийский дзэн. Край цветущей по весне вишни завлек его интересным и весьма солидно оплачиваемым заказом, но по итогу крепко пророс в сердце, заронив свои семена, и потому, завершив работы, возвращаться обратно в Париж господин скульптор не спешил. Он не искал славы, и все же та, как всякая капризная, но по уши влюбленная красавица, по-женски желавшая внимания своего избранника, одарила его тем признанием, коего он поистине заслуживал. В среде именитых знатоков искусства он сделал себе имя как творца, тонко чувствовавшего таинственный Восток и сочетавшего его со свободолюбивым Западом. Это находило отражение в его работах, и потому он был востребован и на том, и на другом континенте: японцы прикасались к тысячелетней европейской культуре, а малообразованные, по их меркам, варвары-«гайдзины» тешили себя мыслью о том, что интерес к ориентальному приобщал их к чему высоко одухотворенному. Последнее, конечно, со смешком замечает Хозяин: сами они, этнические азиаты в Париже, были почти что посредники меж сими разнополярными мирами. Господин Сонхун вежливо улыбается, отмечая, что посредничество есть прекрасная в своей дипломатичности миссия, а искусство своим устремлением к прекрасному объединяет всех. Я стараюсь не думать о том теплом взгляде, что он, говоря обо «всех», бросает на меня.       «Значит, обрел второй дом», заключает Хозяин. «А что Париж? Почему вдруг вернулся?»       «Как верно ты подметил, Япония ныне мой второй дом, но Франция все-таки первый», миролюбиво отвечает ему на это рассудительный гость. «Иногда бывает полезно вернуться в родные пенаты, вдохнуть совершенно другой воздух и вспомнить былое».       Хозяин кивает и понимающе улыбается следом, но отчего-то я нахожу эту улыбку неестественной, исполненной не настоящим дружеским радушием, а словно бы чем победным и надменным. Его друг же держится спокойно и не пытается ни язвить, ни соперничать. Я, находясь меж ними как молчаливый судья, не берусь утверждать, чья позиция мне ближе, однако чужое непоколебимое спокойствие, не приправленное подспудной, затаенной неприязнью, невольно подкупает меня своей искренностью.       Мужчины принимаются за еду, а тарелка передо мной остается девственно чиста: Хозяин сказал, чтобы сегодня я накрыл для себя в том числе, ведь как будет забавно, когда впоследствии гость удивится, что я ничего не ем и не пью! Это послужит неплохой затравкой, интерлюдией перед «срывом покровов». Для вида, правда, в моем бутонообразном бокале есть немного терпкого алого вина. Мы поднимаем тост, и бокалы звонко бьются о тонкие стенки друг друга.       Господин Сонхун, конечно, замечает, что я, с прямой, что натянутая струна, спиной, сижу безо всякого движения уже с некоторое время и не тороплюсь угощаться даже небольшими, поданными тут же закусками, но справляться о моем самочувствии прямо, очевидно, не может: это было бы не очень вежливо. Однако, понимая, что его приятель остается слеп и глух к происходящему со мной, решается невзначай поинтересоваться, все ли в порядке. В этот же самый момент на меня обращает свой взор и Хозяин, и в глазах его лукавство и неудержимое, плещущееся самодовольство, ибо господин Сонхун принимает меня за человека. За настоящего, всамделишного человека. Ему и в голову не приходит, что я – искусная подделка.       Пора.       «Чонвонни, нам, кажется, есть, что рассказать месье, не находишь?», сказав это, мой Мастер поднимается со своего места, встает позади меня и укладывает ладони на плечи. Я согласно киваю, наученный тому, как далее пойдет небольшое представление.       «Что ж, друг мой», продолжает Хозяин, когда господин Сонхун, отложив приборы в сторону, полностью внимает действу, пусть и в небольшом недоумении. «У меня ведь тоже есть, чем похвастать, и среди всех моих знакомых и друзей ты, пожалуй, единственный, кто смог бы оценить это по истинному его достоинству».       Он молчит, выдерживая театральную паузу, а после заговаривает вновь, ведя к сути издалека:       «Как тебе мой Чонвонни?».       Кажется, господин Сонхун остается несколько огорошен подобной прямолинейностью. Он негромко откашливается, но виду не подает и отвечает, что находит меня очень и очень красивым. Должно быть, в Японии задавать такие личные вопросы не принято, но он выходит из положения с присущей ему деликатностью.       Тогда Хозяин покачивает головой, мол, так-то оно так, но все не совсем то, чем кажется, и, заговорщицки приглушив голос, наконец, сообщает, что в один из дней он получил воздаяние по заслугам, настоящий дар свыше, наделивший меня, его произведение, способностью существовать в человеческом облике. Это звучало почти невероятно, но вот он я, живое тому подтверждение. Меня и впрямь можно спутать с человеком: Хозяин одел меня, как с картинки журнала, подчеркнув осиную талию массивным ремнем, состоявшим из нескольких крупных колец, и сыграв дуохромным контрастом пышной белой блузы с рукавами-фонариками и черных брюк, плотно сидевших на бедрах и расширявшихся к низу. Лицо, каменно-бледное, однотонное, я подкрасил легким карминовым пигментом на щеках, дав им цвет, а губы, вторя оттенку, стали такими же красными. На моих пальцах было с несколько серебряных колец, и я, находясь под долгим, неясным взглядом гостя, ощутил вдруг сильное желание потеребить их, чтобы хоть как-то отвлечься и не думать о повисшей неловкости.       Господин Сонхун молчит, вероятно, не зная, какие мог подобрать слова. Любой другой или усомнился бы, проявив закономерный скептицизм, или начал бы восторгаться Творцом, из-под чьих рук вышла подобная, наделенная жизнью форма, но он не торопится реагировать как-либо вовсе. Не понимаю, что он теперь думает обо мне. Может, сейчас, когда я предстал перед ним, как нечто неестественное, живое лишь снаружи, то он утратил ко мне интерес?       Не понимаю, почему это заставляет меня тревожиться.       Однако спустя некоторое время он заговаривает, и в его словах нет ни зависти, ни спеси, ни пустой, лживой лести. Он сообщает моему Хозяину, что я есть не что иное, как настоящее, неповторимое сокровище, не заостряя внимание на том, какова моя природа изначально. О заслугах своего бывшего сокурсника он не упоминает, делая акцент не на них, но на мне, при том не стремясь проявить более положенного, объективирующего внимания. Он не оценивает меня как экспонат, не стремится рассмотреть, насколько искусно я сотворен, как я двигаюсь и говорю, и меня это трогает, потому что к людям относятся именно так. Никому не придет в голову удивляться, что ровно такой же человек, как он сам, функционирует и существует, но я – что-то совершенно иное, потому как родился не из пульсирующей от тока крови разверзнутой плоти, а из безликого твердого камня, и своим отношением господин Сонхун дает мне понять, что не разделяет меня и любого другого знакомца, встреченного им на жизненном пути. Он смотрит на меня так же, как в первую нашу встречу, когда он не знал обо мне ничего, кроме имени – и того, данного Хозяином. Для него я – будто бы не и кукла, статуя или занятная вещица, и от этого осознания что-то во мне вдруг обрывается, идет изнутри хрустнувшей, малозаметной трещинкой странного чувства, которого прежде я никогда не испытывал.       Мой Мастер, кажется, даже немного расстроился из-за того, что его успех был встречен не бурными восторгами, а весьма сдержанной похвалой, комплиментом, адресованным, скорее, созданию, а не создателю. Он молчит, не зная, что сказать, и, приземляясь обратно на свой стул, принимается постукивать пальцами по поверхности стола.       «Да... да», отзывается он, наконец, справляясь с разрозненными своими мыслями. «Мой Чонвонни действительно единственный в своем роде. И я – его Создатель».       Затем, отхлебнув немного вина, он заметно расслабляется и даже закатывает рукава своей отглаженной рубашки. От новой волны хмеля он несколько переменился в выражении лица, вернув тому прежнюю небрежную уверенность – словно бы мельком пришедшая ему в голову мысль чем-либо успокоила растревоженную душу.       «Знаешь, Сонхун-а, это потрясающее чувство. Он был одним из многих моих работ, а теперь стоит здесь, перед нами, как живой человек. Нет, нет – даже лучше, потому что он идеальнее любого человека. Люди болеют, стареют и умирают, а мой Чонвонни останется прекрасным через пять, десять, пятнадцать лет. Какой мужчина не оценит то, что его маленький партнер останется в своем юном облике, а?»       Он посмеивается, делая новый глоток из своего бокала и опустошая его. На лице господина Сонхуна не отражается каких-либо эмоций, но и никакой видимой поддержки своему другу он не оказывает. Мне даже думается, что ему бы очень хотелось завершить сей разговор, который он, очевидно, не находит сколько-нибудь занимательным по каким-то собственным причинам.       Так или иначе, засим их беседа переходит в иное русло, более отвлеченное, а после, спустя еще какое-то время, оканчивается и вовсе: господин Сонхун не задерживается и, откланявшись, оставляет нас, как того требовали правила вежливости.       Я думаю, что вечер прошел вполне хорошо, но Хозяин моих настроений не разделяет. Как только я, проводив гостя, закрываю за ним дверь, он разражается бранью, не переходя, впрочем, разумных пределов относительно громкости своей тирады: стены нашего дома не отличались усиленной толщиной, и потому звук через них проходил весьма слышимо. Наконец, он издает усталый смешок, достаточно излившись руганью.       «Подумать только, как он задет! Как я уел его своими достижениями! Никто никогда не шел с ним в сравнение, а я во мгновение сумел сбить с него спесь спустя столько лет!». Говоря это, Мастер испытывает невероятное воодушевление, из чего я делаю вывод, что даже в годы учебы в Академии он считал господина Сонхуна не другом, а постоянным соперником, одолеть которого было для него делом личной чести, и чаяния его стали, в конечном итоге, явью – я тому живой пример.       «Чонвонни, улыбнись», обращается ко мне Хозяин Джей, желая снискать поддержки в моем лице, в лице свидетеля его полного и сокрушительного успеха. «Разве ты не счастлив за меня?»       И я покорно улыбаюсь – делаю это, как умею, достаточно насмотревшись на изображения счастливых лиц на глянцевых страницах в попытках научиться тому же. У меня нет причин не радоваться за своего создателя, однако глаза мои отчего-то остаются заволоченными грустной задумчивостью.

***

      Спустя несколько дней я все еще мысленно возвращаюсь к тому ужину, что схлестнул бывших приятелей в негласном поединке, но едва ли выявил единогласного победителя. Мне следовало бы поддерживать исключительно Мастера Джея, но – странное дело! – я не испытываю той гордости, которую, вероятно, дóлжно было питать тому, чей возлюбленный достиг таких высот. То, что обыкновенно я принимал по некоему умолчанию, теперь не нашло во мне отклика – вероятно, потому что мне было не с чем и не с кем сравнивать. В конце концов, я никого и не знал, кроме Хозяина, потому как все время с самого моего рождения безвылазно проводил в четырех стенах.       Однако теперь я обзавелся и другим знакомым, к которому питал оживленный интерес. Проявить его, правда, я не тороплюсь, ибо не совсем понимаю, как могу сделать это наиболее уместно и аккуратно, дабы не внести какую-либо неловкость. Преимущественно, впрочем, я испытываю смущение, хотя и очень-очень приятное, как будто бы изнутри меня охватывает приятное покалывание во всем теле.       Наши встречи не особенно продолжительны: изредка и по случайности сталкиваясь с господином Сонхуном на общем балконе, мы склоняем головы в вежливых кивках, здороваемся, а затем, немного поговорив, возвращаемся к делам насущным. Поводом к небольшим диалогам могло служить что угодно: погода, дождливая, солнечная или туманная, новости в свежей утренней прессе, сообщавшие о тонкостях политики, в которой я не смыслил, стоявшая на нашей с Хозяином части горшечная растительность, за которой я ухаживал, поливая всходящие побеги или разрыхляя маленьким совком грунт под бурно дававшими цвет кустарничками. Господин Сонхун интересовался всем, что было со мной связано, и даже справлялся о моем самочувствии, пусть ответ и лежал на поверхности. Мое физическое состояние всегда было стабильным, ибо я не могу представить, каково это – болеть простудой, животом или мигренью (хотя, судя по тому, как недомогания переносил мой Мастер, ощущалось все это преужаснейше), но всякий раз, слыша вопрос «Как Ваше здоровье, господин Чонвон?», я потуплял взор, и вмиг во мне словно что-то теплилось, наполняло каменные хладные конечности самой жизнью, и я действительно пытался прочувствовать, как я себя ощущал. «Как и всегда, господин Сонхун, – все хорошо», отвечал я и стеснительно поднимал взгляд на своего собеседника.       Почему-то тот частенько задерживал на мне свое внимание в такие моменты, и мне оставалось лишь надеяться, что это не потому, что, например, в моем облике было что-то не так. Впрочем, переживания по сему поводу были пустыми: я всегда следил за своим внешним видом, потому как то было важно для моего Мастера. Хозяин одевал меня, что куколку, по всем последним модным веяниям, покупал мне косметику и дарил украшения. Я опирался на журнальные статьи, изучая, как лучше было сочетать одно с другим, и потому, вероятно, мог судить о том, как я выгляжу, хотя, по большей части, мне было это не слишком-то интересно. Наверное, это правильно – стремиться к тому, чтобы всегда быть красивым и желанным для своего партнера. Если он хотел видеть меня в том виде, в котором я вызывал у него любовь и плотские устремления, то, должно быть, мне следовало и впредь доставлять ему подобное эстетическое удовольствие на каждодневной основе. Я взял это за привычку и принимал это как должное.       Хотя господин Сонхун тоже делает мне комплименты, они вовсе не столь же телесно-овеществленно окрашены. Он стремится отметить всякий, кажущийся даже самым незначительным, нюанс во мне, любую деталь, привлекшую его искушенный взгляд. Он говорит, что своими жестами я похож на кошку: такие же они у меня плавные, неспешные и грациозные. Схож я и характером – по крайней мере, так кажется моему собеседнику. Он улыбается, говоря, что мои глаза – что темная загадочная ночь, и одним лишь богам известно, что у меня на уме. Я стеснительно вжимаю голову в плечи, надеясь, что если многочисленные боги и есть где-то в необъятно громадной Вселенной, то они не выдадут мою тайну и не раскроют господину Сонхуну то, что мысли мои с некоторых пор занимал исключительно он.       Однажды он дарит мне цветок – не купленный или свежесорванный с клумб, что были разбиты под окнами дома, а фигурку-оригами из плотной розовой бумаги. В нем я узнаю нераскрытый бутон тюльпана, и поглаживая атлас его искусственных лепестков мне чудится, что я ощущаю их как настоящие. Прежде все казалось мне почти одинаковым, за некоторым исключением, когда одна текстура была очевидно разнящейся с другой, и потому новое это осязательное чувство становится большим открытием и предметом тонкого, трепетного волнения во всем моем высеченном естестве.       За розовым тюльпаном следует белоснежная, созвучная цвету моей каменной плоти, роза: я только дивлюсь тому, как аккуратно прилегают друг к другу один за другим бумажные слои. После же я получаю целые соцветия, ссыпаемые мне в подставленные «лодочкой» ладони: ромашку, василек, множество миниатюрных колокольчиков ландыша, пламенеющие кисти гвоздики, четырехлистный изумрудный клевер. И на том господин Сонхун не останавливается, потому как в дальнейшем цветов, пусть даже повторяющихся, становится больше: они различаются причудливостью форм, окраской, плотностью бумаги и узором на ней. Он преподносит мне бумажные лилии, нарциссы нежно-желтого оттенка, вытянутые и торжественные свечки гладиолусов, и все они находят отклик в моем несуществующем сердце, кажется, зарождая неловко и отчаянно бьющийся его суррогат.       Я храню каждый, помня их очередность и складывая все в коробок, который с некоторых пор стал первым и единственным моим тайником от Мастера Джея: я не был уверен, что тому придутся по душе подобные знаки внимания мне, его Творению, от извечного его соперника, держаться с которым он, впрочем, предпочитал ныне с напускной, натянутой вежливостью (так и не смог забыть об инциденте в вечер встречи и то и дело припоминал все малейшие оплошности (не)друга, стирая все достижения – наедине со мной, разумеется). Отказаться же от нашего общения и сопутствовавших тому приятных мелочей я не мог – не хотел, если точнее, ведь, я уверен, мне стоило лишь обмолвиться, что всеми этими действиями господин Сонхун ставит меня в неловкое положение, и тот немедленно бы их прекратил. Врожденное или взращенное в нем благородство не позволило бы продолжаться нашему общению посредством языка цветов, но в таком случае я мгновенно ощутил бы себя покинутым тем, кто неожиданно стал мне столь дорогим и нужным.       Я совершаю ответные жесты, желая проявить и собственную заинтересованность. Вызнав однажды, что нравилось моему соседу и первому в жизни другу, я испек ему chausson aux pommes, несколько сдобных слоеных булочек, наполненных засахаренным яблочным пюре. Сверток с ними, только-только спеченными и потому горячими и душистыми, я отношу господину Сонхуну, который к тому времени только-только встал и, заварив себе крепкий кофе в маленькой белой чашечке, предавался ежеутреннему ритуалу пробуждения, хотя оттого, что просыпался он обыкновенно поздно, происходило это пополудни. Компанию плетеному стулу теперь составлял такой же столик, невысокий, но крепкий на вид, и, сидя за ним, мой тайный собеседник (ибо перед своим Хозяином я не раскрываю факт того, что мы стали сближаться) читал Le Parisien. На нем – свободные светлые брюки и тонкая голубая кофта. На мне – менее маркого оттенка домашние брюки в клетку и совсем легкая льняная рубашка с коротким рукавом, верхнюю пуговицу на которой я никогда не застегиваю.       Хозяина тогда не было: он занимался недавним заказом, уехав к клиенту, и потому вопросов о том, для кого я хлопотал у духового шкафа с самого утра, не возникло. «Это к лучшему», увещеваю я сам себя, пожалуй, наиболее отчетливо в то же время смутно сознавая, что мое общение с нашим соседом заступало на территорию морально-этического, на вотчину тех душевных материй, которых Создатель во мне особо не воспитывал – не считал нужным, что, впрочем, не казалось странным или удивительным, ибо для нашего комфортного сосуществования было достаточно лишь его мнения, принимал которое я всегда безоговорочно. Сейчас же я думал, верно ли прятаться, умалчивать, недоговаривать? Поступали ли другие люди так со своими мужьями и женами, ища общения с кем-то другим, помимо партнера?       Я не знаю всех тонкостей общечеловеческих взаимоотношений, но что понимаю со всей ясностью, так это то, что меня тянет к господину Сонхуну. Я знаю, что хочу видеть его каждый день, знаю, что ищу его компании, желаю слышать его голос, видеть его лицо, хочу делать для него что-либо, хочу, чтобы он... Чтобы он...       Я не могу сформулировать все эти чувства во мне наиболее точно, но, как бы то ни было, меня тянуло к нему, и я не понимал, почему должен внутренне противиться тому, что само рвалось из меня наружу.       Смущенный, неловкий, боявшийся отказа даже в таком небольшом порыве, я буквально вталкиваю сверток в руки господину Сонхуну, на что одаряемый удивленно моргает, впрочем, принимая его от меня. Затем же, несколько опешивший поначалу, он благодарно улыбается, и кончики моих пальцев трогает тепло, которое не идет ни в какое сравнение с жаром от выпечки, что я держал мгновения назад.       Он спрашивает, не составлю ли я, в таком случае, ему компанию за столь аппетитного вида завтраком, и я соглашаюсь, желая побыть с моим другом еще хоть какое-то время. Тогда он просит меня немного подождать и расположиться на его стуле, после чего исчезает в глубине своей квартиры и несколько минут спустя возвращается с точно такой же чашечкой с кофе. Он ставит чайную пару передо мной на столик, и пока я завороженно наблюдаю за тем, как причудливо свиваются поднимавшиеся с горячего напитка дымовые нити, он уходит и приходит вновь, ставя близ столика небольшой табурет для себя.       И мы начинаем нашу трапезу. Хотя он понимает, что есть и пить как любой другой человек я не могу, он не акцентирует на том внимание и ведет себя так, словно подобных разделявших мир людской и мир вечный условностей меж нами не существовало – потому и сварил для меня кофе, потому и развернул бумагу так, что будь моя воля и протяни я руку к сдобе, то мог бы полакомиться ею наряду с ним.       Господин Сонхун, начав со мной наш обыкновенный ненавязчивый диалог, пробует яблочную слойку и тотчас же, издав одобрительное «М-м», делает искренний комплимент моим кулинарным навыкам. Он упоминает, что самые вкусные шоссоны он прежде ел только в Poilane, но теперь пальма первенства уходит исключительно мне. Я очень рад, что он остался доволен, хотя принимать похвалу мне все так же немного неловко – в приятном смысле. «Должно быть, с годами я стал ужасно сентиментален, но вот именно таких мелочей мне порой недоставало в Японии», делится он со мной после. «Знаете, не только местная кухня, но и обстановка, люди, погода... Даже воздух словно бы другой. Чувствую себя ребенком двух разведенных родителей, и каждый из них тянет меня на свою сторону. Выбрать невозможно – люблю обоих».       Мне нравится слушать, как господин Сонхун рассказывает о себе и о своей жизни. Даже это он делает по-особенному деликатно – как, собственно, и положено настоящему японисту по духу и увлечениям, подобному ему. Он никогда не стремится навязать свою точку зрения, высказывая ее хотя и определенно, но никак не настойчиво, и пускай в основном я молчу, выступая лишь слушателем, он желает в диалоге и моего участия, не забывая справляться о том, что думаю я на тот или иной счет.       Спрашивая мое мнение, он смотрит на меня с большим интересом, что, признаться, поначалу несколько стесняло меня в попытке рассуждать самостоятельно. Вероятность ошибиться, а потому стать выставленным на посмешище заставляет меня высказываться с осторожностью, но со временем я понимаю, что человек напротив меня не осудит, не поправит, но поддержит и подскажет. Это придает мне немало уверенности, а с тем я чувствую и больший прилив чего-то сладкого, теплого, химически-волшебного. Иногда мне кажется, что это все магия темных, вдумчивых, сиявших глаз, что я вижу перед собой, гипноз, которым господин Сонхун меня окутывает, что в одеяло. В таком случае, люди и впрямь всесильны, если от природы умеют не только осязать и чувствовать, но и ввергать в томление одним своим долгим взглядом. Мне подобное неподвластно.       Чаще всего мы говорим на общие, отвлеченные темы, но мне интересны и вещи куда более конкретные. Произведения Творца есть его отражение, и о его личности они могут поведать что-то сокровеннее всяких слов, пусть ими господин Сонхун не разбрасывается зазря. Так что неудивительно, что в какой-то момент я захотел узнать его лучше и глубже. И вот однажды я ступаю на территорию другой художественной обители, к Мастеру иных взглядов и воззрений, и увиденное отзывается во мне чем-то новым, странным, пленительным.       Детища господина Сонхуна не статично-недвижимые, подобно тем, что находятся в мастерской моего Хозяина, а выразительные, замершие в готовности сойти со своего пьедестала, почти живые. Даже небольшие по своей форме изваяния запечатленыв винтообразном или нависающем напряжении корпуса, конечностей и эмоциях каменных гладких лиц, и мне подумалось, что где-то в самом центре их совершенных тел есть что-то, что вот-вот готово разрастись в большой огонь, а слова в следующий миг сорвутся с точеных губ. При этом скульптор сообщал своим фигурам нечто неуловимое, тонкое, сподвигающее к пристальному и долгому рассмотрению как вблизи, так и на отдалении, чтобы понимать как из частного фрагмент за фрагментом складывается общее. Я, признаться, потому и вел себя поначалу, будто наивный несмышленыш, каковым, по сути, и был в мире искусства другого Создателя. Его работы виделись мне средоточием жизни, едва уловимых эмоций, и я, не имевший внутри ни сердца, ни души, ощущал, как пустоту это словно бы заполнял нектар солнечного света.       Господин Сонхун вводит меня в курс того или иного своего творческого процесса, делится некоторыми деталями работы, спрашивает о впечатлениях. Это отличает его от моего Мастера, потому как последний обыкновенно желал исключительно поддержки и признания своих талантов и в моем мнении не нуждался. В некотором роде то казалось отчасти справедливым, ведь я был несведущ в сфере скульпторства и соприкасался с ней только своим существом, и все же нечто во мне желало высказаться, поделиться сокровенным, и повериться в конечном итоге тому, кто понял бы меня.       Я говорю, что ощущаю в этих мраморных фигурах биение жизни. Оно сокрыто под камнем, задавлено что толщей воды, но толкающийся изнутри упрямый импульс рвется к поверхности, к далекому сиянию, которое брезжит своими яркими лучами и дает хрупкую надежду. Замолчав, я смотрю на моего собеседника, внутренне сжавшись: а вдруг как он найдет мои слова пустыми и смехотворными?       Но господин Сонхун кажется очарованным и вместе с тем немного словно бы грустным; его взгляд, обращенный на меня, безмолвно многословен. Я теряюсь и, поборов смущение, спрашиваю, не сказал ли я чего-то лишнего?       Господин Сонхун спешно мотает головой, мол, мне не о чем волноваться, а затем мягко улыбается и говорит, что слова, подобные моим – высокая награда, и о большем он не может и мечтать, и что он очень счастлив, что настроение его произведений откликнулось своему зрителю. Не понимаю, почему сказанное мной имеет для него такое весомое значение, но также не понимаю и того, отчего сейчас, рядом с ним, в груди ощущается неясное, глухое биение. Может, это лишь гул и вибрация звуков извне? Балконная дверь, через которую я вошел в чужую мастерскую за неимением ключей от нашей с Хозяином квартиры, широко распахнута, и с улицы слышны голоса людей, щебет птиц, шум проезжавших автомобилей – шум мотора вполне мог пройтись звуковой волной, как заставляет иной раз чуть дребезжать оконные стекла.       Точно так же что-то дребезжит и во мне, и я пытаюсь представить, что ощущал бы, имея сердце, не то, что рисуют на открытках, а настоящее, темно-бордовое, похожее на созревший плод, состоящее из упругой ткани и полостей. Испытывал ли бы я то же, что и в эти мгновения, томительно-долгие, замершие в безвременье, делимые между нами двумя? Что вообще на самом деле ныне творится со мной, с тем, кто этого самого сердца не имел?       Я, признаться, теперь совершенно не знаю того, кем был, кем являюсь и кем постепенно, но неумолимо становлюсь, находясь рядом с господином Сонхуном. И все же непонимание это сопровождает нечто ободряющее, не дававшее закрыться в себе от наплыва новых чувств. Открыть их Хозяину я не смею, а моему тайному другу – боюсь, пускай тот дает мне ясно понять, что мне нет причин ему не верить. В моменты, когда я обнажаю перед последним некоторые свои эмоции и делюсь иными измышлениями, я уязвим, и если бы он повел себя со мной отстраненно и холодно, я наверняка бы одернул себя и более бы не стал докучать ему собой: раньше, когда я изредка пытался поделиться чем-то с Мастером Джеем, тот воспринимал это как забавную мою попытку сойти за подобного ему и чаще всего говорил, что я совсем еще ничего не знаю. Конечно, он не желал меня обидеть: я, в конце концов, его творение, его дитя, и в действительности не располагаю знаниями моего родителя в силу юного совсем еще возраста, а кроме того, даже если я почти полностью повторяю людской облик, я остаюсь формой белоснежного камня, и с тем мнение мое не несет ту же ценность, каковую можно было считать с человеческого опыта – умственного, визуального и эмпирического. Мог ли тот, кто не ведал запахи цветов, говорить о своих ощущениях? Мог ли несведующий в тонкой науке любви утверждать, что осознает свою к ней тягу?       Но я пробую, я пытаюсь, я учусь, и чем дальше, тем больше я, жаждущий каких бы то ни было знаний, открываю для себя нового во всем, тем крепче становится ощущения «меня» в самом себе, тем чаще и активнее я понимаю, что безоговорочно принимаемые прежде постулаты моего Мастера, его воззрения и его наука уже не отзываются во мне с былым смирением. В какой-то момент я и вовсе ловлю себя на мысли, что хочу ответить ему несогласием – однако вовремя закрываю рот, который только было открыл для того, чтобы сделать это. Вновь промолчав, я чувствую нараставшее во мне противоречие меж «привычным» и «новым», меж тем, что я должен делать, как его любовник и партнер и тем, что я, как отдельный индивидуум, делать не хочу. «Не хочу». Это выражение сиюминутного настроения прежде никогда не слетало с моих уст, потому что функция отказа мне недоступна, ведь я живу для Хозяина, я радую его взор, я делаю все, что он захочет, ибо я не человек и не личность, а его домашний питомец. Красивая вещь, которой из тщеславия можно побахвалиться перед старым соперником.       И ежели та самая «вещь» вдруг проявляет черты характера и устремления, то пестования и поддержки ее порывы не встречают. Я убеждаюсь в этом лично, когда свободное время в один из дней решаю пройтись по небольшой домашней библиотеке, взяв на чтение что-то помимо книг для начинающей хозяйки. Мой Мастер хранит много занятного, сочетая историческую классику с романами времени Новой волны и искусствоведческими эссе, и это кажется мне интересным. Газеты и журналы дают несколько другую информацию – беглую и поверхностную, мое же любопытство требует большей детальности и погружения в предмет. И вот однажды за таким моим путешествием по страницам книги меня застает Мастер Джей; прежде занятый в своей творческой обители, он пытался дозваться меня, чтобы я принес ему попить. Зачитавшись, я того не услышал и не подавал голоса, и поэтому Хозяин пришел ко мне лично.       Осведомившись о предмете моего интереса, он усмехается, а затем говорит, что мне совершенно необязательно пытаться постигать новые знания лишь для того, чтобы он мною гордился. «Однако мне лестно, что ты стараешься тянуться к моему уровню», снисходительно отметил он, оставляя на моих губах легкий поцелуй. «Я, впрочем, думаю, что это дело не одной и не двух книг, но если тебе хочется, я не буду против».       Его поддержка отчего-то ощущается неприятным послевкусием, налетом на нёбе, и у меня у самого возникает фантомное желание испить воды, дабы освежиться.       Тем ощутимее оказывается поддержка господина Сонхуна и его внимательность ко мне, потому как только с ним я могу говорить о чем-либо, почти не таясь. Почти – потому что я все еще не привык выражать свои мысли прямо и естественно, да и моя натура такова, что я вообще не отличаюсь всплесками эмоций и перепадами настроения. Впрочем, в том мой друг со мной очень схож: нам комфортно вдвоем и без постоянных разговоров, и тишина не кажется давящей или неуютной; он как-то даже говорит, что «пустые места на свитке исполнены большего смысла, нежели то, что начертала на нем кисть», подразумевая, что для него и молчание рядом со мной является не менее важным, чем длительные беседы. Что это, если не гармония двух одиночеств?       В чем я всецело открыт перед господином Сонхуном, так это в тех взглядах, что останавливаю на нем, в том приятном волнении, что охватывает меня всего, в легких прикосновениях украдкой, случайных или намеренных. Люди обычно именно так выражают свое расположение, проводя с кем-либо время и стремясь коснуться своего спутника, дабы показать искреннюю симпатию и живой интерес, и я, возжелавший коснуться человеческого, веду себя подобным тому образом. Это идет изнутри, из неудержимого порыва, который никогда прежде я не испытывал, но пробиться чьему ростку мне помогает господин Сонхун.

***

      «Чудесная погода», говорит мне он как-то в нашу обычную встречу на общей территории. «Самая подходящая для того, чтобы прогуляться. Не находите?»       Часть балкона улита бархатным солнцем, часть пребывает в хладной тени. Ветер ласково оглаживает зелень горшечных растений в крупных кадках, отчего крепкие стебли и резная листва трепетно шелестят, отзываясь на его касания подобно юной деве в момент чувственного свидания со своим рыцарем.       Не могу с ним не согласиться, хотя о том, каков мир за пределами обозримого с балкона района мне остается лишь догадываться. До сих пор мне всегда хватало наблюдения со стороны, визуальной подпитки от чужого свободного времяпрепровождения, будь то беседа за чашечкой кофе, драматический инцидент или яростная ругань двух не поделивших очаровательную даму мужчин. Все эти эмоции позволяли мне ощущать себя как бы сопричастным к бьющей ключом жизни за окном, не принимая вместе с тем прямого участия, пускай порой я, может, был бы совсем не прочь и сам примкнуть к сему говорливому, яркому, неукротимому потоку.       Господин Сонхун, беспрепятственно оставлявший свое пристанище от раза к разу, будь то встречи с клиентами, со старыми приятелями или же иные выходы по прочим всевозможным надобностям, крайне (и неприятно, судя по выражению его лица) удивляется тому факту, что Мастер Джей не разрешает мне покидать дом, в то время как сам он может позволить себе променады помимо необходимых по службе. Изредка он навещает мать, жившую в деревушке близ города, и такие поездки занимают у него целый день. Тогда я остаюсь в квартире и терпеливо его дожидаюсь, сготовив ужин – как делаю каждый вечер на протяжении того времени, сколько себя помню. Сегодня, к примеру, он сообщил, что собирается в Агентство, а после, вплоть до поздних часов, направится в один из баров вместе со своими коллегами. Я же был представлен самому себе, потому что Хозяин, при всем своем устремлении явить миру свой талант, не торопился хвастаться мной столь же открыто, как делал это перед своим бывшим сокурсником. Как трофей я был совершенным, как партнер, спутник и часть компании – вероятно, едва ли. Статуэтку за достижения или коллекционную куклу ведь не принесешь с собой на посиделки с друзьями?       Но я очень, очень хочу покинуть столь привычный для меня ареал обитания. Находясь меж двумя личностями, один из которых расправляет мои бумажные крылья, а другой их лишь подрезает, я чувствую себя растерянным, мечущимся меж навязанными обязанностями и личными желаниями. Мастер Джей не дает мне быть самостоятельным, но на то меня вдохновляет господин Сонхун, и я, признаться, все меньше желаю следовать установленным правилам. То «Я» что стало крепнуть и возрастать во мне, испытывало тихое негодование всякий раз, когда его пытались втоптать обратно в землю, возвращая с небес, и с тем я решаюсь попрать тот небольшой закон, что держал меня взаперти, подобно домашней кошке. И я знаю, что когда господин Сонхун сравнивает меня с этими мурчащими комочками, то воздает должное их норовистости и словно бы дает понять, что кошка на то и кошка, чтобы гулять где ей вздумается.       Из дома мы выходим через дверь его квартиры. Признаться, когда я впервые ступаю за порог на лестничную клетку, а затем – в кабину лифта, меня охватывает легкое, волнительное предвкушение. Я увижу все самолично, шагну на улицу, лицезреть которую прежде мог только сверху, стану полноправным участником городской жизни, будучи прежде всего лишь тихим, молчаливым свидетелем!       «Если хотите, можете взяться за меня», любезно предлагает господин Сонхун, и я, выдержав несколько мгновений для приличия, отвечаю на это согласием; держать его под руку оказывается очень приятно. В этот момент я чувствую себя словно бы под его защитой, что, по существу, было совершенно справедливо, ибо среди людских масс я держусь с присущей мне интровертной неловкостью, а он выступает в качестве моего личного гида, куда более знающий, опытный и взрослый.       Он неспешно ведет меня по узким улочкам, давая привыкнуть, осмотреть, полюбоваться видами, и одновременно делится небольшой исторической сводкой, сообщая мне о том, что здесь находится и находилось, чем примечателен район, чем знаменита местность. Монмартр – сердце Парижа, причем «сердце» в буквальном значении: здесь располагается базилика Sacré-Cœur, церковь Святого Сердца, прежде которую я видел лишь на большом-большом отдалении. Почти сияющая белизна камня, из которого ее возвели, удивительным образом созвучна с оттенком моей кожи. Она символизирует стойкость духа и чистоту, и я ощущаю нечто благостное уже даже просто глядя на нее снизу вверх: к самим религиозным таинствам господин Сонхун безразличен и, скорее, причисляет себя к скептикам, нежели к верующим. Он говорит, что иные ограничения и аскезы значат лишь стремление контролировать и не дают никакого простора для полета собственной мысли, что вообще свойственно монотеистическим воззрениям. Синтоизм, широко распространенный в Японии, стране его души, подразумевает не служение богу, но поиск внутреннего Я, путь к рефлексии и созерцанию всего мирского как бы со стороны. Эта отрешенность приносит гораздо больше пользы, потому что сподвигает мыслить самостоятельно, а не впитывать чужое, навязанное мнение. Мне очень импонирует идея сего, и я словно бы дополнительно заручаюсь поддержкой близкого человека в чаянии обрести себя и раскрыть то, что таилось прежде, укрытое пеленой чужого сознания – того, что говорил мне Хозяин.       Повернув от базилики Святого Сердца влево, мы оказываемся на многолюдной площади Тертр. Посвящая в атмосферу, господин Сонхун перечисляет мне имена знаменитых деятелей искусства, что творили здесь уже продолжительное время и сообщали кварталу тем самым богемную славу. Ступая по крепкой брусчатке и завороженно разглядывая старинные здания по сторонам от нас, будь то рестораны, магазинчики или же просто жилые дома, светлые, вековые, обрамленные зеленью деревьев, я чувствую, как соприкасаюсь с самой историей, слышу голоса и судьбы людей, здесь обитавших, и отклик во мне всех этих свидетельств, покрытых патиной времени, обретает форму – ту самую форму сердца, что в последние дни становится все отчетливее и все гуще наливается жизненным соком. Я стараюсь не придавать тому больше значения, чем, должно быть, имелось на деле, и самому себе объясняю это масштабом искусства в целом: оно прекрасно и значительно, если может даже в каменном изваянии возжечь искру любви.       Господин Сонхун, впрочем, рассказывает мне и про любовь земного толка: на нашем пути встречаются построения, в архитектурном ансамбле своем содержавшие башенки мельниц. То были кабаре, увеселительные заведения, где красота, свобода и чувственность составляли пьянящий сладкий коктейль. Здесь люди, не желавшие обременяться вопросами быта, посвящали себя вечному празднику, и под звонкие возгласы танцовщиц в пышных юбках, коими те бесстыдно размахивали перед ними, осушали бокалы с сим игристым напитком. Алый мельничный дом Мулен Руж мы встречаем, шествуя по бульвару Клиши. Господин Сонхун замечает, что подобные пристанища услады плоти издревле вдохновляли творцов всех мастей, и что ныне изображения прекрасных распутниц можно видеть в музеях, пусть в былые времена поборники морали и нравственности бросались на иные полотна острием зонтика, желая проткнуть мозоливший глаза холст.       «Дух и плоть неотделимы», говорит мой спутник. «Париж – то место, которое насыщает всякого своего гостя и возвышенным, и низменным – если, конечно, трапезничающий не ищет чего-то одного априори. Потому, налюбовавшись прекрасными видами города и дивными полотнами в музеях, засим можно уделить время и чему телесному. Благо, в городе любви в том недостатка нет».       Он усмехается, небрежно качнув подбородком в сторону бульвара Пигаль, так называемого района красных фонарей, где за любовь приходилось платить, и я спрашиваю, позволив себе игривую улыбку, бывал ли сам почтеннейший господин посетителем подобных мест. Я знаю, что тем не брезговал в бурной молодости мой Хозяин, да и если господин Сонхун обмолвился, что это было в порядке вещей для таких гениев, как Тулуз-Лотрек или Пикассо, то вполне вероятно, что и сам он, будучи, вне всяких сомнений, столь же талантлив, мог обращаться за вдохновением к умелым и опытным жрицам древнейшей профессии.       На мой вопрос господин Сонхун отрицательно мотает головой. «Я не ханжа, когда дело касается сексуальности в каких-либо ее проявлениях, но все же предпочитаю знать того, с кем хочу лечь в постель. Духовная связь делает телесную близость еще прекраснее. Поэтому сначала я хочу, чтобы этот человек стал мне другом».       Он чуть улыбается, глядя на меня сверху вниз, и я, в теплом, понимающем смущении, с ним соглашаюсь. Задумываясь о подобной концепции, я нахожу ее для себя привлекательной, пускай на личном опыте пережить подобное мне не довелось. Мастер Джей просто стал моим первым мужчиной, и ему не было необходимости заводить со мной дружбу через робкие поиски точек соприкосновения, общих тем и интересов. Все, что я знал прежде, вложил в меня он, отбирая все лишнее, что противоречило его убеждениям, вкусам и взглядам. Вычленяя меня из камня, он даже вырезал в моих глазах зрачки в форме сердец: ему хотелось, чтобы я смотрел на него, как вечно влюбленный. Таким образом, он искал не друга, но послушного партнера, которого сам не только создал, но и воспитал. Под себя.       С господином Сонхуном все иначе. Порой я не могу ответить даже сам себе, что именно испытываю, когда он рядом со мной – но это что-то определенно очень приятное. Даже, скорее, так – я боюсь задаваться этим вопросом, потому что ответ почти очевиден, и он настигнет меня громовым ударом, который затем безжалостно раскроит мою жизнь надвое. Наверное, иные сочли бы такое мое мышление малодушным, и не согласиться с ними я не могу. Однако пока что я довольствуюсь всем тем аккуратным, нежным и неторопливым, что витает между мной и моим тайным союзником, с кем я всецело постигаю, что есть чувственная, хрупкая, граничащая с самым что ни на есть плотским дружеская связь.       На город постепенно спускается вечер, но мы не торопимся возвращаться. Оставшееся в запасе время мы проводим на сеансе одного из киноклубов: ранее господин Сонхун приглашал меня составить ему компанию на просмотре ретроспективного кино, вышедшего порядка двадцати лет назад. «Тогда я был очень юн, но, став старше, по достоинству оценил работы этого режиссера», сказал он, отметив также, что упомянутый фильм показался ему лиричным и тонким, по-настоящему французским – и я, конечно же, загорелся сим интересом моего друга. Меня вообще увлекают вещи, концепции и идеи, которые находят в нем отклик, однако я не стремлюсь просто бездумно их перенять. Я желаю прочувствовать и ощутить их самостоятельно, как и учил меня господин Сонхун, взращивавший во мне индивидуально-личностное.       Мы смотрим черно-белый фильм, и даже его название кажется мне занимательным: «Жить своей жизнью». Передо мной раскрывается драма, содержащаяся во взглядах, жестах и периодическом молчании: сопровождающая же некоторые редкие сцены ненавязчивая музыка совершенно не мешает восприятию, и то к лучшему, ведь главное здесь – умение зрителя воспринимать и обдумывать. Мне нравится то, что меня не заставляют испытывать что-либо, и что за происходящим я наблюдаю как бы со стороны, решая только для себя, что чувствовать; нравится фраза «Я тоже живая», оброненная героиней: я понимаю это, я осознаю это про себя сейчас так отчетливо, что диалог между двумя героями кажется мне выдернутым из моего собственного существования; и, кроме того, мне нравится, как господин Сонхун касается моей руки своей, от чего во всем теле у меня возникает чувство совершенно непередаваемое – его можно сравнить со взрывом из разноцветных конфетти, со сладкой, горячей, что подтаявший мед, волной, с бешеным водоворотом урагана, охватившем с головы до пят. На некоторые мгновения я оглушен, ослеплен и нем, но затем нахожу способ немного унять эти переживания и пустить в нужное русло, когда сплетаю наши пальцы друг с другом, как если бы посредством этого жеста мог поделиться сокровенным, тем, что крылось в темноте зала, что было сосредоточено в наших конечностях, что я носил в себе столь долго, что сдерживающая меня плотина благоразумного, наконец, сорвалась под напором чувств.       Один из героев читает с экрана монолог про жену художника, увядавшую без внимания своего супруга, потому как тот был погружен только в себя. Я чувствую, как господин Сонхун поглаживает меня по тыльной стороне ладони, и с тем история обретает двоякий смысл. В отличие от той, кто постепенно утрачивала краски, становясь блеклым холстом, я каждодневно обретал новый цвет, понимая, что есть жизнь. Как окрашивали статуи мастера древности, так сообщал мне, изначально бескровному и белоснежному, цветность и господин Сонхун. С каждым мазком его кисти я чувствовал, что начинаю дышать, наполняя каменные легкие воздухом, а движения мои теряют всю отточенную кукольную механику.       «Мне нравится молчать. Чем больше мы говорим, тем меньше нас понимают». При этих словах главной героини, девушки по имени Нана, я провожу подушечкой большого пальца по руке господина Сонхуна, более чем красноречиво говоря ему о том, что наш с ним контакт обладает этим прекрасным свойством – мы можем общаться без слов, и в том ни для кого не будет ни дискомфорта, ни неудобств. Мы можем говорить, безмолвствуя. По дороге домой мы обсуждаем картину, и минуты эти проходят для нас совершенно незаметно. Галантно открывая передо мной дверь, господин Сонхун впускает меня к себе, дабы затем проводить на балкон. Наша с Хозяином квартира пуста, темна и тиха, как сама ночь, и мой спутник не торопится отпускать меня. Признаться, я и сам не хочу от него уходить: звездное небо укутывает нас в свое плотное покрывало, свежий ветер оглаживает лица, обращенные друг к другу, а песни уличных артистов, звучащие где-то на отдалении, создают прекрасный аккомпанемент, будто мы и сами становимся героями фильма. Этот момент, долгий, искривший, полный невысказанных слов и неизлитых чувств, держит меня в сомнамбулическом полузабытье все время, которое я провожу затем, когда мы прощаемся и даже когда Мастер Джей возвращается, неестественно веселый от хмеля. Что-то во мне навсегда меняется после сегодняшней прогулки, когда я обнаруживаю мир не только вокруг, но и в себе самом. Все творившееся за пределами дома «страшное», что рисовал мне мой покровитель и творец, оказывается не более, чем иллюзией, которую развенчал господин Сонхун. Яичная скорлупа лопается, трещит, и из костяной пелены на свет выходит дитя.       Тем явственнее становятся мои желания. Когда Хозяин, привыкший к тому, что я никогда ему не отказываю, прижимает меня к себе в объятии со спины, гладит и трогает, я ощущаю вдруг, что не могу. Не хочу. Не потому что вид моего Мастера или его действия как-либо претят моему естеству, но образ господина Сонхуна не идет у меня из головы, и с тем я не чувствую свою готовность заниматься любовью с моим Создателем. Да и, признаться, если Хозяин пьян от вина, то я все еще нахожусь под чарующим, хмельным воздействием того rendez-vous, что провел часами ранее.       «Чонвонни, ну давай же», уговаривает разгоряченный Хозяин, забираясь мне под одежду, а когда я не спешу ответить ему послушанием, весь во мгновение сжавшийся, то неловко замирает, смотря на меня несфокусированным, рассеянным взглядом. «А? Что с тобой? Не скажешь же ты мне, что у тебя болит голова?»       Сказанное его крайне смешит, ведь, в самом деле, это презабавно – полагать, что у такого, как я, созданного по подобию множества скульптур и взращенного лишь для ублажения всех нужд и желаний Мастера, есть какое-то подобие сих общечеловеческих недугов, а с тем и самоощущения. Я не могу испытывать недомогания или усталость, потому что для этого надо обладать живой плотью и способностью чувствовать. Однако во мне теплится протест, рожденный нежеланием. Почему я должен делать то, что хочет другой человек? Почему я не имею права высказывать то, что думаю?       Почему я должен отбрасывать за ненадобностью чувства, вспыхнувшие во мне к другому?       Однако мне не приходится как-либо стоять за себя – не в этот раз: помяв меня еще немного, но не встретив всякой прежней покорности, Хозяин устало валится на нашу постель, и совсем скоро хмель ввергает его в глубокий пьяный сон. Я избавляю его от некоторых верхних вещей, не трогая брюки (дабы не беспокоить и по случайности не разбудить своим якобы «намеком»), а после оставляю комнату, дабы вдоволь поблуждать по изученному вдоль и поперек маршруту кухни. Обычно это помогает коротать мне часы, хотя сейчас на меня находит нечто вроде дремоты: мои глаза начинают слипаться, что куда больше свойственно людям с их потребностью в телесном и умственном отдыхе. Я списываю это на влияние всех тех эмоций, что мне довелось испытать за день, но меня то, признаться, отчего-то даже воодушевляет.       Наутро мы оба делаем вид, что ничего не произошло. Точнее, я веду себя в обычном ключе, а вот Хозяин держится напряженно и хмуро. Отчасти это вызвано тем, что у него похмелье, но внесло свою лепту и то, что вчера я впервые ему отказал. Не прямо, ведь он это он уснул, не успев начать меня раздевать, однако с некоторых пор между нами встало что-то незримое, и он наверняка это понимает. Впрочем, что бы он ни думал, это остается втуне: он не может ни в чем меня упрекнуть, тем более что к завтраку я подаю ему поджаренные на сливочном масле сочные французские тосты, к которым расставляю также мед, ягодный джем и сливки в небольших креманках. Принявшись за завтрак, он несколько меняет гнев на милость, и совсем скоро на его лице вновь появляется улыбка.       И мы оставляем это за бортом благополучной жизни пары. Не меняется ничего, кроме, пожалуй, одной незначительной детали: я полюбил другого. Иногда я задумываюсь, видит ли это Хозяин Джей. Я сосредотачиваю на нем взгляд, когда он занят работой или погружен в чтение ежедневной газеты, но на вопрос, случилось ли что, отвечаю, что все в полном порядке. Чуть помолчав, Мастер возвращается к чтению, но периодически я ощущаю на себе пристальное его внимание, словно бы он догадывается, что со мной происходит что-то вне его контроля. Но упрекнуть ему меня не за что: я прилежен в выполнении бытовых дел, а с господином Сонхуном мы пересекаемся исключительно на балконе. Хозяин нередко примыкает к нашим беседам третьим лицом, непринужденно осведомляясь у старого приятеля о его успехах и не забывая в то же время притянуть меня к себе в полуобъятии за талию, мол, под силу ли тебе создание чего подобного?       Господин Сонхун никогда не ведется на подобные провокации. Он остается сдержан и вежлив, пусть на несколько мгновений на его лице возникает едва уловимое выражение неприязненности от такого атавистического, как он сказал однажды, проявления властности. Я не убираю рук Мастера, держась разумной осторожности, но и не льну к нему, как он, вероятно, хотел бы. Я прекрасно понимаю, что не могу позволить себе отстраниться, и потому стараюсь не реагировать вовсе. Негативная реакция дала бы моему Создателю лишний повод для подозрительности, но подавлять себя с каждым днем мне становится труднее и труднее. Я не хочу быть кому-то удобным супругом, который не представляет интереса больше, чем сексуальный объект или домашняя прислуга. Я хочу взаимной любви и глубокой душевной связи, которая есть у меня с господином Сонхуном. Я хочу видеть его, касаться его, проводить с ним время за чашкой кофе, наблюдать за тем, как он курит, любуясь парижским небом, слушать, что он рассказывает мне обо всем на свете. Я хочу быть рядом с тем, кто вложил в мою грудь бьющееся пылкое сердце.

***

      Следующий шанс побыть наедине с моим тайным возлюбленным мне предоставляется в день, когда Хозяин по своему обыкновению уезжает к матери, пожилой госпоже Пак, давая тем самым полную свободу действий для меня. Все складывается как нельзя удачно, ведь накануне господин Сонхун упомянул в непродолжительном разговоре со мной, вышедшим на балкон, дабы полить растения, что у него есть для меня небольшой сюрприз. Он хочет устроить для меня кое-что, и я с радостью принимаю его приглашение, не имея и представления о том, что бы это могло быть. Я решаю, что не могу прийти в гости с пустыми руками, и потому, взяв небольшую коробочку и устлав ее подарочной бумагой, кладу в нее одно из моих сокровищ – те самые веточки с усохшими уже белоснежными цветками фрезии. Как и было задумано, я не выбросил букет, а сберег несколько особенно красивых соцветий на долгую память. Таким образом, у меня останутся вечные бумажные цветы, сотворенные руками господина Сонхуна, а он получит символ самой жизни во всей ее деликатной хрупкости, ибо прикоснись к тонкому лепестку, не рассчитав силы – и тот сломается.       Мой друг встречает меня в необычном одеянии – по крайней мере, в таком виде передо мной он еще не представал. На нем благородного темно-синего оттенка традиционное кимоно, такого же цвета брюки, чье название, «хакама», я узнаю позднее и черный пояс («оби»). Господин Сонхун приветствует меня поклоном, вытянув руки по швам, я же отвечаю ему, как уже научился, чинно и скромно сложив руки в области живота. В одной я по-прежнему держу коробочку, и когда мы оканчиваем с приветствием, я преподношу ее ему, сопровождая свой жест словами о том, что мой подарок, быть может, не покажется сколь-либо значительным. На мои беспокойства господин Сонхун замечает, что моя всегдашняя скромность делает мне честь, и что переживать мне не из-за чего: что бы я ему ни преподнес, если я вложил в это частицу чистой души, подарок будет необыкновенно ценным. Когда он видит сухие факеловидные бутоны, утратившие влагу лепестков, но сохранившие свою тонкую призрачную красоту, то мягко улыбается. Он говорит, что его импровизированной токонома в пустующем проеме одежного шкафа как раз не хватает присутствия растительности, и потому располагает коробок близ чадившей благовониями курильницы и некоего свитка, который затем размещает развернутым по стенке. На нем выведены несколько иероглифов, перевод которых остается мне неизвестен.       «Примете ли Вы мое приглашение на чайную церемонию, господин Чонвон?», спрашивает меня мой собеседник, и я, разумеется, согласно киваю. «Приму с большой благодарностью», отвечаю я.       Тогда господин Сонхун предлагает мне последовать его примеру и переодеться, на время оставляя мирское и су́етное за порогом. Несколько смутившись (я заметил, как покраснели кончики его ушей, и нашел это очень милым), он протягивает мне аккуратно сложенное красное кимоно в диковинный принт в виде золотых карпов кои.       «Я привез его с собой в... качестве сувенира», говорит он, полагая, что, должно быть, наличие у него второго комплекта, да еще и размером куда меньше его собственного, может вызвать мое недоумение. «Не сочтите это за странность».       «Что Вы», отвечаю я, с улыбкой принимая сложенные стопкой одеяние и желтый пояс к нему. «Это кажется мне приятным стечением обстоятельств, ведь теперь я, как Ваш гость, могу надеть что-то, что соответствует случаю».       Господин Сонхун явно чувствует некоторое облегчение, а затем предлагающим жестом указывает мне на ширму, стоявшую чуть поодаль в комнате. С тем я исчезаю за ней, дабы облачиться в подобающий встрече наряд, а устроитель церемонии занимается последними подготовками, расставляя посуду на низкий столик тябудай.       С поясом у меня возникают трудности, ведь я никогда еще не носил ничего подобного. С тем я прошу господина Сонхуна помочь мне его повязать, и он, тотчас приходя мне на выручку, становится сзади и принимается за дело. Он негромко проговаривает свои действия, однако я ничуть не против слушать его: мне любопытно то, как складывается широкая, лимонного цвета лента, как идет внахлест на бок, как, подтягивая, она оборачивает мою талию. Господин Сонхун лишь опосредованно касается меня, но даже так в моем теле поднимается какое-то странное чувственное волнение. Его присутствие рядом так близко, при том, что я даже не могу видеть его лица, обволакивает меня ощущением сладкой неги – совсем как то, что я испытывал тогда, на киносеансе, гладя его руку. Вероятно, в этих прекрасных чувствах я не одинок: мой друг не торопится отстраняться, а судя по количеству сгибов и узлов, что он делает, продевая свободный конец ленты под перпендикулярный край, мысли его обретают ту же воздушность, что и у меня. И все же мы находим силы, чтобы чуть отстраниться друг от друга: пояс сидит на мне гибким полотнышком, и господин Сонхун делает мне комплимент. «Вам чрезвычайно идет, господин Чонвон. Вы словно миниатюрная куколка-кокэси».       Он обещает показать мне их позже, после церемонии, а пока передо мной постепенно разворачивается небольшое, но с соблюдением всех едва уловимых тонкостей представление.       «Чайная церемония – традиция, уходящая своими корнями в глубокую древность», начинает господин Сонхун, когда мы, сев и поджав под себя ноги, располагаемся на полу. «Это – важный ритуал, зачин для духовного самосовершенствования и прекрасный способ отстраниться на время от повседневных хлопот».       Ведя свой рассказ, он одновременно неторопливо складывает плотную тканевую салфетку, скрупулезно обтирает небольшие чаши, ополаскивает ее кипятком, вытирает насухо вновь, проходясь, кроме того, по ручке венчика и по тонкой продолговатой ложечке, которой после зачерпывает две небольшие порции зеленого чайного порошка маття и ссыпает их в одну из чаш. Затем, взяв бамбуковым черпаком немного горячей воды из черного суденышка «тягама», что с некоторое время назад вскипел на горелке, окрещенной господином Сонхуном «очагом», «фуро», и уже успел подостыть до правильной температуры, он разбавляет насыпанное вполовину и принимается взбивать массу до однородности. Аккуратные, отточенные, даже несколько педантичные его движения завораживают мое внимание; помещение заполняет душистый запах густого, вспенивавшегося чая, смешиваясь с диковинными пряными нотками тлевших в курильнице благовоний.       «По-японски "чайная церемония" называется "тядо", что в буквальном переводе означает "путь чая". Ступающий на этот "путь" обращается к самому себе, к тому самому моменту, в котором находится. Ведь каждый миг, каждая встреча, каждое свидание неповторимы. О том гласит надпись на свитке "какэмоно": "итигоитиэ". Впечатления, что мы испытываем прямо сейчас не повторятся больше никогда, но в том и кроется их неуловимая, неподвластная никому красота. Она скользит сквозь время алой лентой, обволакивает людей, притягивая их друг к другу, создает дружбу, любовь и нежность, а затем ослабляет тугой свой узел. Все это – неизбежные витки всякой человеческой жизни. Чайные церемонии же дают людям возможность задержаться на миг, отвлечься, задуматься о вечном, научиться ценить каждый проведенный друг с другом миг».       Он говорит так прекрасно, что я, кажется, и впрямь ощущаю, что время для меня словно бы замедляет свой бег, и остается лишь островок вечной жизни, на котором я и господин Сонхун сидим друг напротив друга за столиком тябудай и не разрываем контакт наших долгих, ведущих свой безмолвный параллельный диалог взглядов. Я вспоминаю, как мой собеседник однажды упомянул прекрасное японское понятие «югэн», искусство недосказанности. Именно та его красота, таящаяся не на поверхности, но в самой глубине, и окружала нас сейчас, погруженных в сие чу́дное, неторопливое таинство.       «Теперь же, когда настало время густого чая койтя, я передаю Вам чашу тяван, как моему почетному гостю», произносит господин Сонхун с доброжелательной улыбкой. Я даже немного волнуюсь от всей этой церемониальности, потому как боюсь оплошать, но оттого внимаю мягким наставлениям с удвоенным вниманием. «Одно только ощущение напитка на губах согреет Вас изнутри».       Я принимаю чашу из его рук и, как мне надобно было сделать, поворачиваю ее, чтобы затем припасть губами к краю. Возможно, это лишь мои догадки, подкрепленные исключительно искренним устремлением познать жизнь и обрести ее в самом себе, но я, кажется, чувствую вкус чая. Он кажется мне терпковатым, даже немного горьким, вяжущим язык. Густой, но умеренно горячий, он действительно напитывает меня ощущением тепла, и на несколько мгновений я прикрываю глаза, пытаясь осознать, что испытываю.       Однако чаше пора замкнуть круг, и вскоре я возвращаю ее владельцу. Господин Сонхун делает пару небольших глотков, и засим чаша пустеет.       Согласно традициям, как он сообщает мне далее, тяван необходимо вновь передать гостю, дабы тот собственными прикосновениями познал ее форму и особую фактуру. «В посуде кроется многолетняя история – такова суть вещей. Я купил этот набор в Киото четыре года назад. Помню, что тогда лило как из ведра, и я поспешил укрыться от дождя в небольшой лавчонке, торговавшей керамикой. Семейный бизнес: за прилавком была пожилая женщина, а при ней в магазинчике была микэ-нэко, трехцветная кошка. Это признак большой удачи, господин Чонвон, – такая примета. Я счел, что непременно приобрету что-то из той лавки, раз случай привел меня туда, и именно там нашел этот набор. Он мне сразу приглянулся».       Наружные стенки небольших чашечек пестрели нежными цветками весенней сакуры на фоне темных изгибистых ветвей. Изящное сочетание инь и ян, темного и светлого, явного и сокрытого, извечно балансировавшего один с другим. «Прекрасная и очень тонкая работа», соглашаюсь я, в самом деле залюбовавшись тем, как выведен каждый лепесток.       Именно в такой чаше, индивидуальной для каждого гостя, господин Сонхун передает мне усутя, светлый чай. По вкусу он оказывается легким, куда менее крепким, и теперь я делаю еще один глоток, что наполняет меня, совсем как тот кипяток, которым мой возлюбленный окатывал посуду из глазированной глины и который проникал в каждую микроскопическую пору. Через них омытый водой материал мог «дышать»– и я теперь, кажется, тоже. Чистой водой, что зародила во мне жизнь стала любовь к господину Сонхуну, и чем крепче та становилась, тем сильнее бил ее ключ.       «Господин Чонвон?», голос господина Сонхуна исполнен искренним волнением, но беспокоиться о том, что мне хоть сколько-нибудь нехорошо ему было не за чем, потому как более живым я себя еще никогда не чувствовал. Должно быть, метаморфозы мои отчасти отразились в застывшей на лице эмоции, в выражении все очевиднее раскрывавшейся сути меня самого, которую я сокрывал до некоторых пор. Когда именно треснул сковывающий ее камень? Когда я испытал интерес к тому образу жизни, что провозглашал самостоятельность личность и ее индивидуальную ценность? Когда впервые отметил расхождение слов Хозяина, которые никогда не подвергал сомнению, с тем, что представало моему собственному взору? Или же это произошло, когда я без памяти влюбился в господина Сонхуна, как говорят люди, с первого взгляда? Что бы ни было причиной, именно он, мой возлюбленный, стал тем, кто шаг за шагом высвобождал меня, разбивая каменную клетку и давая мне, ее узнику, возможность жить по-настоящему, как любой другой человек.       Я действую так, как велят мне пылкие, исходящие от самого природного естества чувства, когда привстаю и, огибая столик, иду прямиком к старшему, после чего усаживаюсь перед ним на колени. Я очень стараюсь не помять ненароком мой драгоценный наряд, каждая рыбка на котором искрит золотыми нитями, но сдерживать накатывавший пыл становится все труднее. Оттого кончики моих пальцев чуть подрагивают, словно бы мне было холодно, хотя на самом деле внутри моего тела теплится постепенно нараставший огонек, и когда я прикасаюсь к груди господина Сонхуна, проводя затем раскрытыми ладонями выше, к выступавшим ключицам и широким плечам, жар этот ощущается все больше. «Сгорать от желания» – так ведь это называется?       Мне нет надобности проговаривать вслух то, что я мыслю и чувствую, ибо господин Сонхун испытывает ровно то же – как было меж нами всегда. Он видит страстность в моих жестах, ощущает ее в обращенном к нему желании, с которым я спускаю одежду с его плеч и наслаждаюсь атласом молочно-белой упругой кожи. Я же считываю все его импульсы с той готовности, с каковой он притягивает меня к себе обеими руками и припадает поцелуями к подставленному изгибу шеи, осыпая ее ласканиями. Мы не медлим и когда кончики наших носов соприкасаются: в следующий миг господин Сонхун приникает ко мне нежным и глубоким поцелуем, от которого моя голова становится восхитительно пуста, а пожар во всем теле, взмывая языками своего пламени вверх, взрывается россыпью обжигающих искорок, стоит только моему партнеру, постепенно меня обнажавшему, дотронуться до голой кожи. Я запоздало беспокоюсь, что обыкновенная хладность моей плоти может физически оттолкнуть, однако лишь прикоснувшись ко мне, господин Сонхун шепчет, что я невероятно теплый. Я испытываю новый прилив счастья – и потому не мешкаю, прильнув обнаженной уже грудью к груди моего возлюбленного в желании почувствовать теплоту и его собственную.       Мы становимся близки здесь же, в самом незначительном отдалении от места, где еще совсем недавно вели умиротворяющие беседы и пили насыщенный чай маття. Дзэн сменяется медленным любовным танцем, и мой партнер ведет свою партию крайне бережно, но стремясь прожить всякий делимый со мной миг. Мы сплетаемся телами, душами, чувствами, биением средоточия всего пылкого в нас, и я, пожалуй, впервые ощущаю то, что ощущают люди, занимаясь любовью с теми, кто им дорог: мне невероятно хорошо, и я тихо, едва слышно постанываю всякий раз, когда член моего возлюбленного толкается вглубь меня, хотя преимущественно на нем двигаюсь я сам: я занимаю бедра господина Сонхуна, и он держит меня за талию так, словно я – самая величайшая на свете драгоценность.       Мы остаемся в наших церемониальных, приспущенных с плеч одеяниях, лишенные поясов, с распахнутыми и откинутыми в стороны подолами длинных кимоно. Сдержанное, по-настоящему японское тонкое целомудрие граничит сейчас со всем греховным, интимным и соблазнительным, и в момент сопряжения это отчего-то вызывает еще большее возбуждение: придерживая одной рукой меня за талию, а другую устроив на спине, и чуть позволяя мне отклониться корпусом назад, господин Сонхун владеет мной все глубже, все резче.       Все влажнее звучат шлепки наших тел друг о друга, все чаще я, запрокинув голову, издаю полные сладостного удовольствия стоны, и когда я испытываю, будто нахожусь на самом пике, то меня охватывает мелкая дрожь, ссыпавшаяся колкими крупицами по позвоночнику вниз и расходившаяся по низу живота, бедрам и ногам. Более всего отдается в промежности, прикрытой алой тканью: через нее бугорком проступает мое напрягшееся, твердое естество, которое прежде никогда не жаждало к себе внимания, никогда не искало соприкосновений с чем-либо, и с тем я очень хочу дотронуться до него, чтобы понять, смогу ли излиться так же, как любой другой мужчина. Когда ткань одежды скользит по нему, я испытываю непередаваемое, особое наслаждение, вдобавок к той всеобъемлющей эйфории, что ощущал от члена господина Сонхуна во мне, от самого факта проникновения его в мое теплое тесное тело и от нараставшего в темпе трения плоти. Накрыв собственное возбуждение, я часто-часто оглаживаю его, ища новых ощущений и в какой-то момент меня пронзает с головы до пят и я, всхлипнув, рефлекторно подергиваюсь, пока изнутри меня медленно наполняет жар.       Другой любовник, другая связь, другие тайные смыслы – все отличалось от прежнего опыта, не шло с ним ни в какое сравнение, потому что сейчас я в самом деле наиболее полно и отчетливо понимаю, что есть секс, прерывистые поцелуи, вздохи, стоны, ощущение семени внутри меня. Я постигаю вкус и формы любви, ее запах, мускусно-пряный, смешанный с выступившим потом и едва слышимым мужским одеколоном, сладость поцелуев, терпких от чая и сигарет, признания, произносимые негромким мягким голосом, что от этого становились еще весомее. Нет никого и ничего другого, лишь господин Сонхун и то, что я с ним познал. Он говорит, что я – прекрасная роза, но не та мирно благоухающая в комфортной для себя солнечной среде, а давшая дикий росток с проступавшими крохотными шипами. Роза тянется к солнцу и чахнет без его лучей. Немудрено, что я, запертый в четырех стенах с самого своего появления на свет, начал впитывать солнечную ласку извне, как только получил такую возможность.       Я не могу насытиться, я не могу надышаться тем потоком свежего воздуха, что в одночасье сделал мои легкие объемными. Заблокированные чувства, все пять, обострились, как если бы я вышел из непроглядной тьмы к лучам. И с тем я, как жадный ребенок, желаю коснуться всего, попробовать все на вкус, рассмотреть, вдохнуть запахи, прислушаться к вибрациям. Я хочу заняться с господином Сонхуном любовью еще раз, еще, еще, еще, покуда не пробьют отмерянное время и я, подобно Золушке, не буду вынужден сбежать прочь с бала, с церемонии слияния наших душ и тел.       Я тянусь к нему, чтобы сорвать новый поцелуй с мягких влажных губ, как вдруг понимаю, что после чувственного излияния запачкал ткань вверенного мне кимоно. На меня накатывает стыдливость, ведь с моей стороны это было довольно неосмотрительно, и я обращаю на господина Сонхуна растерянный взор, который вполне определенно значил, что я сделал то ненароком.       «Извините, пожалуйста...», говорю я, затеребив от волнения пальцы. «Я случайно. Я отстираю пятна...»       Однако оказывается, что моего партнера это не заботило вовсе. Он улыбается мне ласково и нежно, поглаживая по щеке, а затем проводит кончиком пальца за ухом, словно я и вправду как какой кот, игривый, но послушный со своим, особенным человеком.       «Господин Чонвон, ни один принцип «омотэнаси», равно как и мои собственные, не позволят Вам это сделать», отвечает он мне шутливым тоном. «Однако если Вам дискомфортно находиться более в этой одежде, то я всегда могу снять ее с Вас... Что скажете?»       Мои щеки чуть рдеют, когда я слышу это предложение, а горячее сердце, уливавшееся любовью, бьется о мою грудь что порывистая пташка, пытавшаяся упорхнуть по зову вешней нужды. В руках господина Сонхуна я чувствую себя столь счастливым, что готов поступиться всем своим прежним существованием – как, впрочем, то уже и произошло.

***

      Все сегодняшнее утро Хозяин не сводит с меня недовольного взгляда и демонстративно молчит, однако я остаюсь безучастен к подобному его состоянию. «Омлет пересолен, Чонвон», изрекает он, съев, тем не менее, половину. «Мне жаль», легко отвечаю я, не испытывая и капли сожаления. Моими мыслями владеет господин Сонхун, к которому я обращен и телом, и душой, и все то время, пока я мою посуду, протираю ее кухонным полотенцем и расставляю по полкам, я вспоминаю, как умопомрачительно долго мы, разгоряченные, целовались, лежа в объятиях друг друга сразу после того, как занялись любовью во второй раз. Признаться, тогда я даже обрел некоторую уверенность, и потому сам выступил инициатором, являя, что ощущал не меньшее, чем мой партнер, желание. В первый раз мы держались размеренной чувственности, познавая и как бы прощупывая все грани нашего любовного акта, но второй обозначился еще более пылким соприкосновением, еще более продолжительным телесным контактом, и я особенно чутко отзывался на все те ласки, которыми господин Сонхун одаривал меня. Разумеется, в ту ночь я вновь отказал моему Хозяину, и он, рассердившись, ушел спать в гостиную на диван. Он не раз жаловался, что пора бы его сменить: уж очень жесткими ощущались пружины, после которых его спину мучили боли. Вероятно, отчасти «благодаря» им, сегодняшний день не задался для него с самого утра.       Хозяин покидает квартиру, чуть не забывши про портфель: я вовремя напоминаю ему об этом, и Мастер Джей, хмыкнув, небрежно подхватывает его, после чего, по своему обыкновению, плотно закрывает за собой дверь. Он не разрешает мне выходить, но я о том не беспокоюсь, потому что у меня есть свои пути к отступлению.       Ключ, который отворит для меня выход во внешний мир, таится под одним из горшков с цветами: мы заблаговременно условились о том с господином Сонхуном, который решил отдать мне дубликат ключей от своей квартиры – на всякий случай. Я нахожу тайник сходу, безошибочно избрав воздушные шарообразные свечи белой скумпии как особую метку на карте балкона, и забираю ключи, приподняв тяжелый глиняный горшок, стоявший у балконной решетки. Близ нее стыла растекшаяся лужа воды: с утра, пребывая в мечтаниях, я умудрился пролить почти все содержимое лейки, пока выполнял свой ежедневный уход за раскинувшимся по периметру площадки зеленому саду. В любое другое время я наверняка поспешил бы вытереть воду, чтобы не разнести ее по квартире, но сегодня это показалось мне столь незначительным, что я решил оставить все как есть: в конце концов, солнечные лучи в самом скором времени исправят это крохотное недоразумение, и миниатюрное озеро испарится, будто его и не было.       Сейчас, выйдя на балкон, я вижу, что пролитая вода по-прежнему глянцует островки матового плиточного пола, но с тем оставляю импровизированный потоп без внимания и, прижавшись к балконным перилам, вглядываюсь в посетителей кафе у дома напротив. Среди них я быстро обнаруживаю знакомый силуэт: кремовые брюки, просторная черная рубашка с расстегнутыми сверху двумя пуговицами. Господин Сонхун особенно прекрасен в своей непринужденной задумчивости, а зажженная сигарета меж его длинных пальцев то и дело касается своим фильтром его губ. Я могу любоваться им целую вечность, но с той же силой желаю и быть рядом с ним, а потому совсем скоро сбегаю по лестнице вниз, не забыв закрыть за собой.       Мои шаги, замедлившиеся, будто у хищника, подбиравшегося к объекту своей охоты, поглощает уличный шум, состоящий из людской болтовни, звона посуды и гудения поодаль моторов машин, и когда я неслышно подхожу к ожидавшему меня и аккуратным жестом закрываю ему ладонями взор, тот непроизвольно чуть вздрагивает. Впрочем, затем он добродушно посмеивается и мягко перехватывает мои руки, прикасаясь к кончикам пальцев легкими, почти невинными поцелуями.       «Счастлив вновь видеть Вас, господин Чонвон», улыбается мой возлюбленный, когда я занимаю место за крохотным круглым столиком, где едва поместился бы типичный французский завтрак, состоявший из кофе и круассана (диета всех местных жителей), однако для уже досконально мной изученной внешне улочки Коленкур это самое естественное положение дел. Наши с господином Сонхуном колени соприкасаются, и я ощущаю, как от этого мимолетного удовольствия по всему моему телу проходятся мурашки.       «Простите, что немного задержался», извиняюсь я, стараясь не дать отвлеченным, малоприличным мыслям зайти дальше. «Не мог... уйти так просто.       Хотя я, смущенно отведя взгляд, ничего более не говорю, господин Сонхун прекрасно понимает, о чем речь. Он берет меня за руки, поглаживая тыльные стороны ладоней, и с предельной ясностью заявляет, что сегодня же поговорит со своим товарищем и соперником, дабы разорвать порядком набившую всем нам оскомину паутину лжи и обмана. Его не страшит тот факт, что после этого разговора он, очевидно, потеряет с моим Мастером какую-никакую дружескую связь, ставя свои чувства ко мне превыше любого приятельства, но едва ли, справедливости ради, его волнует этот разрыв. Будучи умным и наблюдательным человеком, он наверняка прекрасно знает о том, что, улыбаясь в лицо, старый друг питает к нему зависть и втайне источает желчь.       Но все это – потом, потом: сейчас же, когда у нас есть некоторое время (ибо Хозяину внезапно понадобилось в Агентство, и у меня появился способ покинуть мою золотую клетку), мы жаждем проводить его, как любая другая пара в самом расцвете своих медовых чувств. С тем мы с упоением предаемся поцелуям, словно бы забыв, что не одни. А впрочем, кому до нас было какое дело? Бросят пару взглядов да перестанут: общественное, типично французское свободомыслие не ставило рамок в подобных публичных проявлениях любви, в городе, который и без того был насквозь, как мокрый бисквит, пропитан этим прекрасным, окрыляющим чувством. Лишь один-единственный человек не сводит с нас глаз, но сие пристальное и немного даже подозрительное внимание со стороны ускользает от нас двоих, поглощенных общей сладостной тайной и бесконечно влюбленных друг в друга.       В какой-то момент, вдоволь нацеловавшись, мы, наконец, прерываемся, и господин Сонхун предлагает мне прогуляться и вместе посетить выставку в Галерее современного искусства, расположенной буквально в паре кварталов ходьбы отсюда. «Пусть я и желал бы ангажировать Вас на весь день целиком, сейчас мне остается надеяться хотя бы на небольшое свидание», говорит он с некоторым теплым сожалением в голосе. «Однако Вам не стоит печалиться – как я и обещал, я со всем разберусь, и мы не будем больше скрываться ни от кого. Вы – мое сердце».       Недолго думая, я соглашаюсь, счастливый и безоговорочно уверенный в своем партнере, как вдруг на меня снисходит понимание, что на улицу я выбежал в самом что ни на есть домашнем одеянии: свободные брюки в клетку, легкая бесформенная кофта. Окружающие не придают тому ровным счетом значения, и отнеслись бы с тем же абсолютнейшим безразличием даже если на мне была бы пижама, но самому мне все же немного неловко, и потому я прошу дать мне пять-десять минут, дабы я поднялся к себе и переоделся во что-то более приемлемое для нашего свидания. Напоследок мы вновь целуемся, а после я, вспорхнув со своего места, направляюсь наверх.       Все еще чувствуя на своих припухших губах чужой влажный жар, я не перестаю улыбаться. Я думаю только о господине Сонхуне и совершенно не замечаю, как вслед за мной от одного из столиков отделяется фигура и спешит в том же направлении, что и я.

***

      Заставлять себя ждать – это настоящий mauvais ton, поэтому я стараюсь не мешкать и уложиться в обещанные минуты. Подумав, что у нас с господином Сонхуном мог выйти занятный цветовой контраст, я выбираю черные классические брюки и прилегавшую к телу водолазку в черно-белую тонкую полоску. Я оправляю высокий воротник, полностью закрывавший мне шею, и добавляю немного аксессуаров, нанизав на пальцы пару-тройку колец. Не забываю я привести в порядок волосы и лицо, и когда в ванной комнате мне приходится немного повозиться перед зеркалом, я совершенно не слышу того, что дверной замок глухо щелкает, отворяя вход для того, кто ранее не сводил с меня глаз. Но голос, во мгновение разре́завший тишину, заставляет меня вздрогнуть, внутренне сжаться и похолодеть.       «Куда собираешься, Чонвон?», интересуется внезапно нарушивший все мои планы Хозяин, недобро прищурившись. «Кавалер ждет?»       Не ожидавший подобного развития событий, я теряюсь, и это придает моему Мастеру уверенности в себе и своей правоте.       «Какая же ты шлюха», выплевывает он, хватая меня за волосы и вытаскивая в гостиную: в нашей небольшой ванной комнате так обращаться со мной ему было бы несподручно. Его не волнует ни то, что я больно ударяюсь плечом о дверной проем, ни то, что из-за подобных варварских действ я жалобно вскрикиваю и прошу отпустить меня. Впрочем, к его чести сказать, он делает это, и даже с добавкой: отпуская, он толкает меня так, что я, не удержавшись, падаю наземь.       «Я видел тебя, видел вас! Видел, как вы целовались. О, я не ошибался, еще на том ужине подумав, что этот ублюдок захочет забрать тебя у меня только потому, что я достиг то, чего не смог достичь он сам! Чертов неудачник. Я подозревал, что он, должно быть, рвет и мечет, поняв, что его обставил такой, как я, лишенный и грамма его Божественного таланта, коим он извечно упивался. А он, как оказалось, и вовсе тебя окрутил!»       Зло хохотнув, он с силой хватает меня за грудки и резко тянет вверх, дабы я встал. Так ему гораздо удобнее влепить мне оглушительную пощечину, от которой я, ахнув, едва не оседаю на пол снова.       «А ты и рад быть его игрушкой. Губы намалевал, смотри-ка», с тем он грубо проводит ладонью по моему лицу, стирая аккуратно нанесенную помаду. Размазывая ее, он желает, по всей видимости, унизить меня, но я смотрю на него снизу вверх с таким нескрываемым отвращением, что на пару мгновений в его глазах словно бы мелькает нечто наподобие недоумения и тревоги, как если бы перед ним стоял любой другой человек, готовый высказать собственное мнение.       «Игрушкой я был для Вас», говорю я, не боясь, кажется, больше совершенно ничего. Случайно ли Хозяин вернулся раньше или не уходил никуда вовсе, однако сейчас он ставит меня в положение, выход из которого может быть только один, и это – правда. Серьезный разговор, который мой возлюбленный хотел провести в обстановке более располагающей, я вынужден проводить единолично, tête-à-tête с человеком, чувства к которому угасли уже давно – если когда-то были вообще, а ныне и вовсе всполохнули синем пламенем.       «Это Вы лепили из меня безмолвное, безропотное существо, всегда с Вами согласное, всегда на все готовое!», распаляюсь я, однако все еще держу себя в руках: куда большее впечатление произведет моя рассудительность, ибо взрослым людям полагается уметь достойно себя вести в любых обстоятельствах. «Вам ведь не нужно было, чтобы с Вами был рядом равноправный партнер? Вы с самого начала, создавая меня, желали обрести прислугу, любовника и эмоциональную отдушину в одном лице, верно, Хозяин?»       Произнеся все это, я все еще остаюсь непримиримым и гордым, и Мастера то приводит в бешенство. Он вновь поливает меня бранью, называя то «блядью», то «тварью», то множеством прочих вариаций сих ругательств, низводя мои попытки постоять за себя и за свою гордость до низких и глупых обличений в том, что я лишь «нашел другой член», что, конечно, нельзя считать как хотя бы отдаленное его понимание того, что я – личность, и у меня могут быть собственные желания.       «Как мог ты так со мной поступить?», ярится Хозяин, едва, вероятно, удерживаясь от того, чтобы не навредить мне как-либо физически ощутимее одних только пощечин. «Меня, меня ты променял на того, что бросит тебя, не пройдет и месяца? Какой же ты пустоголовый, Чонвон. Шлюха, которая возомнила о себе невесть что только потому, что какой-то мудак наплел ей, что она чего-то стоит. Ведь ты думаешь, что ты – живой, да, Чонвонни? Сонхун убедил тебя в этом?»       Мне отвратительно слышать его, видеть его, понимать, что когда-то он был для меня целым миром. Как бы он ни чернил честь господина Сонхуна, тот никогда не опустился бы до подобного, и дело вовсе не в том, что я люблю его, и потому могу быть субъективным. Нет, нет – иные попросту не могут принять факт своего поражения. Я выбрал господина Сонхуна, потому что он, а не мой Мастер открыл для меня суть всех вещей, он, а не Хозяин Джей стал для меня опорой. Он научил меня любви, любви истинной, духовной, взаимной, а не приучил к одностороннему, сугубо телесному акту. Он все для меня, а я – для него. И знание это придает мне сил.       «Так больше продолжаться не может», жестко произношу я, не желая опускаться до уровня моего оппонента, «Я ухожу».       С тем я решительно направляюсь в сторону балкона, по пути вспоминая, что в зале, в книжном шкафу за стопками книг хранится в коробочке мой скромный тайный скарб – мой бумажный гербарий, подаренный мне любимым мужчиной на самой заре наших хрупких отношений. Уйти без него я не могу, потому что это память, а она, как известно, порой чертовски недолговечна. Возможно, в поисках тайника книги я сбрасываю с не самым большим почтением, однако медлить я не могу.       «Куда ты собрался? Я тебя не пущу!», Хозяин бросается за мной, вознамерившийся не дать мне сделать и шага за пределы квартиры. «Ты – моя вещь. Это я тебя создал! Это мне решать, что тебе делать! Без моего разрешения ты больше не посмеешь покинуть эту квартиру».       «Пустите!», сопротивляюсь я, не желая сдаваться. «Я не люблю Вас и никогда не полюблю! Я не хочу быть с Вами!»       Я выбегаю на балкон, но и тут мой преследователь настигает меня.       «Не тебе решать, Чонвон», заявляет он, а затем, используя всякую возможность не дать мне уйти, резко вцепляется в коробку, потянув ее на себя. «Что там у тебя?»       «Это не Ваше!», я звучу почти отчаянно, понимая, что проигрываю ему в физической силе. «Отдайте! Это мое!»       «Пока не скажешь, что там, не отдам!», упрямится Мастер Джей, до побелевших костяшек сжимая мою картонную сокровищницу.       В тот миг я вижу лишь его лицо, искаженное злобой и ненавистью, слышу только свой голос, просящий отпустить меня восвояси, чувствую, как мнутся под моей собственной хваткой некрепкие бока коробочки. Я отступаю под напором Хозяина, стремясь в любой момент заполучить преимущество и сбежать через квартиру господина Сонхуна, но держусь за мою бумажную коллекцию как за единственный крючок, хватаюсь, подобно тонущему, за свой спасательный круг. Я прикладываю, кажется, нечеловеческие усилия для того, чтобы вырвать, выцарапать свою свободу, и пьянящее чувство победы, когда то происходит, становится для меня губительным, ибо я теряю контроль над своим телом.       Когда Хозяин отпускает коробку, я оступаюсь. Меня кренит назад, подобно приведенной в движение оттянутой тетиве лука, и я не успеваю предпринять ровным счетом ничего, когда поскальзываюсь на той луже воды, что так и не успела высохнуть.       И когда я разжимаю пальцы, чтобы схватиться хоть за что-то, такой возможности у меня уже нет, потому что я стремительно падаю, перекатившись телом через невысокие балконные перила. В моей голове мелькает образ господина Сонхуна, но самого его я не вижу: как и в момент моего рождения, так и перед случайной, глупой гибелью я вижу только лицо Хозяина, который бледнеет от шока, инстинктивно дернувшись за мной вслед, но остается теперь далеко-далеко наверху. Круг моей непродолжительной жизни бесславно замыкается на моем творце и на моем убийце, но в самой глубине моей души (а она у меня есть!..) я знаю, я помню, кто в самом деле стал для меня путеводной звездой, научившей меня любви и подарившей столько счастья. Благословенный свет ее искрит даже сейчас, когда я закрываю глаза.

***

      Улицу разрывает истошный женский крик, когда на каменную дорожку с высоты нескольких этажей падает тело молодого человека. Красивый, словно безупречная античная статуя, он непроизвольно принимает утонченную, почти натурщицкую позу, а его лицо остается все столь же божественно, как и при жизни, какие-то несколько мгновений назад. Прохожие, по случайному стечению обстоятельств ставшие свидетелями его смерти, могут видеть молочно-белое лицо, размазанную по губам вишневую помаду, а также весьма любопытную и даже, надо сказать, романтическую деталь: близ него кто-то рассыпал бумажные цветы – лилии, розы, тюльпаны, гвоздики, ромашки. Они обрамляли его, как похоронные, траурные и блеклые. Однако вскоре и они начали распускаться, напитываясь насыщенным окрасом: его им придавала густая кровь, постепенно растекавшаяся под ангелоподобным юношей темно-алым широким пятном.