☾༺♰༻☽
27 октября 2024 г., 12:18
Этим утром Ники проснулся в крайне дурном расположении духа: наверное, оттого, что назойливый лучик совсем не по-осеннему яркого солнца упорно пробивался через тяжелый бархатный балдахин его кровати, или же потому, что Мауриса, ворчливая, глуховатая, но расторопная служанка, плохо взбила перину его подушки предыдущим вечером, а может, виной всему были отвратительные, пугающие кошмары, преследующие его с незавидной частотой и заставляющие марать ледяным потом шелковые простыни – кто знает?
Впрочем, поразмыслить как следует над сим досадным стечением обстоятельств ему не позволил гулкий стук в дверь, из-за которой, не дождавшись приглашения, тут же выглянула уже упомянутая Мауриса. Тучная, с массивными, что у лавочника руками, она исправно волокла на себе все домашнее хозяйство, лишь изредка прибегая к помощи временной прислуги. На фоне ее темно-шоколадной матовой кожи белоснежный накрахмаленный чепчик и передник, нацепленный поверх поношенного серого платья, смотрелись еще более сияющими, словно бы стремясь ослепить любого случайного встречного своей не омраченной бытовыми пятнами чистотой.
– Юный господин, – привычно протянула она своим низким голосом. – Тетушка вставать велели. Гости уже начинают собираться.
Ники бросил на нее хмурый взгляд и даже не шевельнулся:
– Не пойду я никуда.
Мауриса тяжело вздохнула.
– Как так, господин Ники? Нужно же проститься... Вы до того не ходили ни разу. Не по-христиански это, – она покачала головой, очевидно стараясь придумать, как бы расшевелить заартачившегося мальчишку. – Да и ежели вскоре не спуститесь, тетушка поднимут кипиш и ни мне, ни Вам это будет не по нраву.
Губы ее растянулись в доброй и вместе с тем заговорщической улыбке: неприязнь к тетушке они разделяли абсолютно. Ники неохотно признал ее правоту.
– Буду через десять минут.
Служанка удовлетворенно кивнула и, не говоря ни слова больше затворила дверь, зашаркав затем по коридору и скрипя деревянными половицами.
Юноша нехотя встал с постели, потирая руками заспанные глаза, и принялся одеваться. Причина его прескверного настроения ожидала его на первом этаже прямо посередине парадной гостиной и был ей не кто иной, как его отец. А если уж быть предельно точным – мертвый отец. Умер он смертью обыкновенной и прозаичной, какой, должно быть, умирают ежедневно тысячи людей по всей стране: его хватил удар на рабочем месте, в кабинете текстильной фабрики, владельцем коей он и являлся. Завидев лежащего на полу хозяина, секретарша сразу помчалась за помощью, однако прибывшие с ней врачи ощупывали уже хладный безжизненный труп. И вот уже третий день как он выставлен на всеобщее обозрение в их семейном особняке, собирая вокруг себя скорбящих друзей, подчиненных, знакомых и просто зевак, забредших поглазеть на старинный роскошный дом (таких Мауриса выпроваживала, размахивая грязным кухонным полотенцем). Ники же избегал этой комнаты, боясь, как огня и крепко зажмуриваясь, когда приходилось проходить мимо. Многие могли бы подумать, что отношения родителя и отпрыска не ладились, но правдой это было лишь отчасти. Меж ними не водилось особой близости: отец, человек старой закалки, считал, что миловаться с сыном означает вырастить из него размазню, однако и никакой нарочной вражды не провоцировал, стараясь построить их общение на взаимном, пусть и отстраненном, уважении. Ники искренне горевал о его кончине, прорыдав целую ночь, но, тем не менее, посидеть рядом и прочитать молитву за упокой найти сил в себе не мог. Стоило ему только представить бледное, окоченевшее тело на бархатной алой подкладке, как его охватывал судорожный и неконтролируемый страх. Сердце начинало неистово колотиться о грудную клетку, на лбу выступала испарина, и единственным желанием было трусливо сбежать, убраться куда подальше.
В этот раз юноше подобный фокус провернуть, к сожалению, не удастся, так как сегодня должны пройти похороны, пока терзающая Новый Орлеан даже в начале октября жара не изуродовала облик почившего преждевременным разложением. Одевшись в черные бриджи и накинув такого же цвета жилетку поверх белой рубашки, Ники кое-как пригладил растрепанные после сна волосы, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, дабы немного успокоиться (заранее зная, что это не поможет) и побрел вниз, тоскливо понурив плечи. Идущий на заклание агнец, не иначе. В гостиной уже топтались и тихо разговаривали малочисленные родственники, все как один облаченные в темное, с траурными масками, нацепленными поверх безразличных лиц. И почему люди считают, что в присутствии мертвых нужно шептать, будто бы те, заслышав чересчур громкие голоса, оскорбятся и утащат невежу, посмевшего нарушить их вечный покой, во мрак подземного царства? А что, если и правда утащат? Утянут, замуруют навеки и не отпустят, невзирая ни на какие самые отчаянные мольбы? Одна радость, что скрягам-наследничкам не нужно будет тратиться на место на кладбище.
Среди изображавших умеренную печаль гостей тетушка в своем темно-бордовом платье, с отделанной страусиными перьями шляпкой выделялась тем, что скорбела усерднее всех. Высокая, сухощавая, с блекло-русыми волосами, она то и дело шумно всхлипывала, подносила к носу шелковый платок и с придыханием бормотала «молодой, такой молодой» или «ушел в самом расцвете лет». Ее прямая, вытянутая будто струна спина ничуть не ссутулилась за годы кропотливого вышивания, а вот зрение ее это занятие не пощадило, поэтому теперь тетушка постоянно щурилась, отказавшись носить очки. Звать она себя велела исключительно на французский манер «Изабель», с мягкой, столь не свойственной твердому, пружинистому английскому буквой «Л», то и дело вворачивала в речь словечки типа «manifique», «tres bon», «s’il vous plais» , видимо, отдавая дань далеким предкам из Лотарингии , прибывшим на берега Нового света в поисках наживы.
Надо сказать, Америка, в отличие от скупой старушки Европы, оказалась не в пример щедра: прадед Ники сумел сколотить приличное состояние на торговле ворованными британскими ружьями, приобрести обширный участок земли близ реки Кейн и засеять их хлопком, без устали и выходных выращиваемым четырьмя десятками рабов. Но процветание длилось недолго, ибо спустя полвека разразилась Гражданская война, и подпольно сбытые прадедушкой «штуцера» в руках армии Союза обратили свои стальные дула уже на его детей, вынуждая их покинуть насиженное место и перебраться в Новый Орлеан, подальше от бушующих по всему штату негритянских бунтов. Здесь они приобрели текстильную фабрику, где отдал богу душу отец Ники, и где отстроили особняк в классическом колониальном стиле на Ферст-стрит в престижном Садовом квартале, где нынче выставляется на показ его бренная, мертвая плоть.
Тетушка Изабель приходилась покойному родной младшей сестрой, но в отчем доме не задержалась, и едва ей стукнуло шестнадцать, сразу же выскочила замуж за какого-то мелкого графа, владельца небольшого обувного завода в надежде влиться в высшее «аристократическое» общество. Прожив десять лет в несчастливом, склочном, но титулованном браке, она овдовела, и с тех пор влачила жалкое существование на пособие, выплачиваемое семьей почившего благоверного, и на редкие подачки брата. Теперь же она вернулась в le petit manoir полноценной, пусть и временной, хозяйкой, ибо согласно завещанию, за неимением других близких родственников именно тетушка должна будет присматривать за Ники вплоть до его совершеннолетия. Впрочем, последний был уверен, что порядки свои она наведет тут быстро (мадам уже распорядилась избавиться от растущих на лужайке диких ирисов и засадить все розами, а также настращала неуклюжую Маурису делать реверанс, что выглядело смешно до крайности, ей-богу). Завидев, что юноша спустился вниз и мнется у входа в гостиную, она деловито заспешила к нему.
– Mon neveu , наконец-то Вы здесь. Я уже решила, что придется выгонять Вас из вашей chambre пинками, – прошелестела женщина, не убирая от носа платок, в уголке, которого была вышита расписная «I». – Какого мнения будут обо мне гости? Да и о Вас, mon cher? Не лучшего.
Ники затравленно покосился на нее, абсолютно не волнуясь о том, что подумают о нем все эти малознакомые люди, именующиеся его «семьей». Что беспокоило его по-настоящему, так это окруженный пышными цветами и мерцавшими в приглушенном свете комнаты свечами гроб. Из-за его вертикального положения тела отца толком не было видно, но колени юноши все равно начали предательски подрагивать, а ладони, в противоположность покрытым каплями пота вискам, заледенели. Тетушка болезненного его состояния не замечала вовсе или предпочитала умело игнорировать сие раздражающее неудобство.
– Идите же, попрощайтесь с папенькой. Скажите пару добрых слов, поцелуйте в последний раз, – напутствовала она, но завидев, что мальчишка замер как вкопанный, дернула его за рукав рубашки, – Идите, идите! Что же Вы медлите? – использовав вторую руку с сжатым в ней платком, она, с недюжинной для дамы ее комплекции силой, толкнула Ники вперед так, что тот, не успевший воспротивиться, сделал, чуть было не запнувшись, несколько размашистых шагов и очутился прямо рядом со средоточием своих кошмаров.
Стремительное его движение привлекло внимание гостей, и теперь взоры всех присутствующих оказались прикованы к его неловко застывшей близ гроба фигурке. Отступать было решительно некуда, да и был ли смысл? Чем скорее он разберется с нависшим над ним ненастьем, тем лучше.
На ослабевших ногах юноша преодолевает оставшееся расстояние и опускает взгляд на мертвого отца. Статный и рослый мужчина при жизни, сейчас тот исхудал и усох, глазницы и щеки его слегка впали, еще явственнее подчеркивая густые усы и брови. Он часто слышал, что усопших не отличить от спящих, но это не так – из них словно высасывали душу, оставляя лишь опустошенную сухую оболочку, внутри которой уже начинают бродить и гнить переставшие функционировать органы. Однако самым страшным в покойниках была ни их кипенно-восковая бледность, ни осунувшиеся черты лица, ни даже маячащий на горизонте лик смерти. Самым пугающим и пробирающим до дрожи было то, что Ники чудилось, будто в любой момент мертвецы могут снова проснуться. Он явственно представлял, как распахиваются их истончившиеся веки, обнажая мутные, невидящие глаза, как хрипит в надрывном натуженном вскрике закоченевшее горло, как скрюченные холодные пальцы хватают за запястье, утаскивая во внезапно разверзшуюся адскую пропасть, и как ни бейся, как ни старайся, выбраться невозможно. Вот и сейчас Ники казалось, что его почивший отец дергается в своей погребальной постели, намереваясь увлечь в крепкие смертоносные объятия.
Сердце у юноши ухает в пятки, сознание плывет от отравляющего его ужаса, и он, отшатнувшись от гроба, несется в коридор, буквально расталкивая всех вокруг. Прислонившись к стене, он пытается привести чувства в порядок, трясущимися пальцами убирая со лба влажные пряди светлых волос. «Бедный мальчик», «Горе, какое горе», «Он наверное так страдает» – доносятся до него сочувственные пришептывания людей из гостиной и следующий за ними трагичный всхлип тетушки: «Совсем сирота. Только я одна у него осталась».
Ники неприязненно кривится: ему ни к чему их жалость – у него предостаточно своей. Он мечтает лишь о том, чтобы весь этот прощальный фарс поскорее завершился, но, разумеется, чаяния его до смешного тщетны. Пожилой священник в черной, длиной, одним словом, похоронной рясе мерным голосом читает молитвы и отрывки из Евангелия, а затем четверо крепких парней, работников погребального бюро, ловко поднимают гроб на свои широкие, что у вьючных бычков, плечи и, сопровождаемые семенящими за ними гостями, выносят его прочь из родового гнездышка, дабы даровать ему новый приют, глубинный и вечный.
Кладбище Лафайет по иронии шутницы судьбы находится всего в четырех крошечных пролетах от дома Ники, поэтому уже спустя десять минут бодрой ходьбы перед ним высились его стальные врата. Последний раз юноша был здесь на похоронах матери и воспоминания хранил об этом месте самые мрачные. Низенькие склепы не слишком состоятельных усопших теснились друг к другу, словно пытаясь зажать случайного путника меж своих шершавых боков, те, что принадлежали трупам побогаче напоминали роскошные готические воздвижения, в которых и живущие не постыдились бы заночевать (и многие бездомные, несмотря на наличие сторожа, так и делали). Таким образом, социальное и финансовое неравенство, прочно укоренившееся в капиталистическом обществе, разделяло людей на классы даже после обезличивающего ритуала смерти. Единственное, что несколько успокаивало мальчишку в сим обиталище разлагающейся плоти так это, что все мертвяки прочно замурованы в свои маленькие тюрьмы, и утянуть зазевавшегося прохожего в недра земные им не слишком-то просто.
Гроб отца поместили в боковой проем семейной усыпальницы, закрыв заранее вытесанной мраморной плитой. Тетушка раздала всем присутствующим белые лилии, дабы прощавшиеся могли преподнести их на небольшой алтарь, украшенный изображением Девы Марии и Иисуса. Ники же, понимая, что стоит ему только зайти в замкнутое, заполненное покойниками помещение – и он мгновенно лишится сознания, решил подождать окончания импровизированного паломничества чуть поодаль, на маленькой зеленой лужайке – этаком оазисе жизни в царстве мертвых.
Усевшись прямо на траву и прислонившись к бугристому стволу развесистого водяного дуба, он принимается вертеть в руках цветы, ласково обводя пальцами сочные лепестки, забираясь в сокровенное желтоватое нутро и растирая подушечками сладковатый нектар. Они похожи на облаченных в платьица ангелочков или на миниатюрных призраков, утащивших у сердобольной хозяйки свежие простыни. Не оттого ли ими так любят венчать бездушные камни гробниц? Пребывая в подобных раздумьях, юноша, изможденный полубессонной из-за кошмаров ночью и нервными потрясениями дня, даже начал немного клевать носом.
Через какое-то время, с мыслью о том, что нужно бы поторопить увлеченную церемониями тетушку, он поднялся на ноги, отряхивая бриджи, однако близ родового мавзолея никого не оказалось. Ники стал пугливо озираться вокруг, безрезультатно пытаясь высмотреть хоть кого-нибудь из своих родственников, но повсюду натыкался лишь на беззвучную равнодушную пустоту. Неужели он продремал у дерева столь долго, что все ушли, даже не заметив его отсутствия? Должно быть, это и приключилось, и именно с ним, из всех людей на сей бренной земле!
Не намереваясь прозябать здесь ни минутой дольше, мальчишка рванул в сторону, как ему думалось, выхода. По очевидным причинам, не будучи частым посетителем, он плутал среди склепов, словно Тесей по хитросплетениям Кносского лабиринта, однако вожделенные врата никак не желали являться перед ним. Судя по всему, он случайно забрел на старинную часть кладбища, потому что теперь величественные ухоженные усыпальницы сменились обшарпанными, изъеденными временем гранитными крестами и памятниками, жавшимися друг к другу словно опята на трухлявом пне. Дорожки тут заволокла густая сорная поросль, противно цеплявшаяся за ботинки, и воображение Ники услужливо дорисовывало полусгнившие костлявые руки, норовившие ухватить его за худые лодыжки. Паника стремительно овладевала им, стальными путами сдавливая легкие, не позволяя нормально дышать. Он не знал, куда идти, каждый шаг давался ему невыносимым трудом, и чтобы окончательно не свалиться на грязную почву, юноша присел на корточки, стараясь унять сотрясающую тело дрожь.
Прямо напротив, с замшелого, чуть покосившегося надгробия, на него смотрел каменный херувимчик, одно крыло его обломилось, а пухлую щечку пересекала кривая трещина – от такого соседства мальчишке сделалось еще поганее, и он крепко зажмурился. Нет, решительно нет ничего святого в этом удобренном человеческой плотью месте. Лишь страх. Лишь безысходность. Лишь смерть.
– Эй, ты в порядке? – внезапно раздавшийся рядом голос заставляет Ники резко повернуть голову и распахнуть влажные от так и непролитых слез глаза. – Ты чего тут сидишь?
Однако задававший ему вопросы, вопреки ожиданиям, оказался не уродливым смердящим мертвецом, а обыкновенным юношей. Высокий и статный, тот взирал на него сверху вниз озадаченно и беспокойно, видимо, силясь понять, почему тот застыл в такой жалкой позе посреди кладбища.
– Я... я... – еле как смог выдавить из себя Ники, лишившийся дара речи от пережитого ужаса. – Я заблудился.
– Заблудился? – паренек недоверчиво изогнул бровь, пристально оглядывая его трясущуюся фигурку, и мальчишке подумалось, что старший сейчас точно обсмеет его за трусость, но тот лишь устало вздохнул. – Неудивительно. С момента основания кладбище порядком разрослось. Я тебя выведу. Ты можешь сам идти?
Ники ошарашенно моргнул, словно бы Всевышний вместо ожидаемой кары обрушил на него величайшее благословение, и, кое-как выпрямившись, согласно закивал.
– Да... Да, я могу, – он попытался выдавить из себя улыбку, вдруг ощутив жгучий стыд за то, что незнакомец стал свидетелем его трусости, однако тот, очевидно, обладал достаточным воспитанием и тактом, чтобы не потешаться над чужой бедой.
– Тогда пошли, – тот уверенно зашагал по заросшей едва различимой тропинке, и младший поспешил за ним, не желая отстать и потеряться вновь.
– Я Ники, – представился он, вспомнив о хороших манерах, когда оголтелый страх немного отступил. – Я живу в доме на Ферст-стрит.
– Сонхун, – коротко ответствовал его спутник. – Зачем ты сюда пришел? Проведывал кого-то?
– Мой отец умер. Сегодня были похороны.
На несколько секунд повисло неловкое молчание, пока Сонхун наконец не нашелся с лаконичным «Соболезную». Мальчишка кивнул, посчитав, что этот вариант куда лучше наигранных вздохов и лживых слез, должно быть, проливаемых сейчас его родственниками на поминальном вечере.
– А ты как здесь оказался? – поинтересовался он в ответ, украдкой рассматривая темно-коричневые льняные штаны и кое-где испачканную землей рубашку своего спасителя. Юноша явно был небогат и, скорее, походил на жителя Ирландского квартала, населенного ремесленниками и трудягами всех мастей – настоящей обители новоорлеанского рабочего класса. Однако лицо его, изящное и аристократическое, не вязалось с одеждой простолюдина, приводя Ники в легкое замешательство.
Сонхун усмехнулся, словно бы считав направление мыслей собеседника, отчего щеки младшего тут же покрылись смущенным румянцем.
– Я сын кладбищенского смотрителя, – приоткрыл он тайну своего происхождения. – Но моя мать была из знатной семьи. Папа всегда шутит, что она приплатила Богу, чтобы я родился ее полной копией.
– Веселый у тебя папа. И мама, должно быть, тоже хорошая, – улыбнулся Ники, внутренне немного удивившись подобному мезальянсу: толстосумы иногда брали в жены симпатичных простушек, но обратную ситуацию вообразить было куда сложнее. Никакая женщина не захочет делить с мужем бедность.
– Да, была хорошая, – согласился Сонхун и, предвосхищая возможные расспросы, добавил: – Она давно умерла.
– Мне очень жаль, – со вполне искренним сожалением сказал младший. – Моя мама тоже умерла. От чахотки.
В отличие от отца, сгоревшего в один краткий миг, она мучилась долго. Пугающе бледная, с воспаленными от постоянной температуры глазами, она сидела на кресле в саду под присмотром нескольких темнокожих служанок в надежде, что свежий воздух излечит ее недуг. Но болезнь лишь усугублялась, и вскоре она уже и могла что только лежать в постели, заходясь громким, почти лающим кашлем. Признаться, Ники его ненавидел, потому что он не заглушался абсолютно ничем и, видимо, настолько впитался в его сознание, что фантомно слышался ему даже когда мальчик находился далеко от дома. А потом наступила тишина и кашель исчез – его заколотили в деревянный ящик вместе с его матерью.
– Ты из-за нее так боишься кладбищ? – полюбопытствовал Сонхун, от чего младший возмущенно насупился и отрицательно замотал головой.
– Я не... нет, не совсем... не из-за нее.
– А из-за чего тогда?
Ники покраснел пуще прежнего и затравленно взглянул на собеседника, попутно чуть не споткнувшись о валяющийся на тропинке камень.
– Неважно. Ты будешь смеяться.
– Если бы я хотел посмеяться, то сделал бы это еще когда нашел тебя скрюченным и дрожащим от ужаса, – справедливо заметил юноша. – И вообще, считай, это твоя плата за мою помощь.
Младший тяжело вздохнул, стесняясь делиться чем-то одновременно столь сокровенным и, как говаривал отец, несуразным.
– Ладно, ладно... – пробурчал он, сдаваясь на милость своего спасителя. – Это все... это все из-за сна.
К его удивлению, Сонхун продолжал внимать ему с прежней серьезностью, будто бы действительно не собираясь глумиться над его немного детскими страхами, и это сподвигло рассказывать дальше.
– Так вот, этот сон... он снится мне с малых лет. В нем я оказываюсь на кладбище, ночь, вокруг ни души, только луна освещает надгробные камни, – он нервно сглатывает, ощущая, что даже от простых рассказов ему становится дурно. – Я оборачиваюсь и вижу, что могила прямо рядом со мной раскопана. И прежде, чем я успеваю рвануть с места, убежать куда подальше, что-то хватает меня за ногу и тянет вниз. И я барахтаюсь, цепляюсь руками за рыхлую землю, но она обваливается, а мертвец крепко меня держит... И что самое пугающее, так это чувство... Чувство неизбежной, приближающейся смерти.
Мальчишку передергивает, и он старается дышать глубже, дабы успокоить вновь зашедшееся торопливым беспокойным стуком сердце.
–Звучит действительно жутко, – подытоживает Сонхун; на его красивом лице появляется выражение мрачной задумчивости. – И ты веришь в это?
– Верю во что? – непонимающе переспросил младший.
– В то, что покойник восстанет из мертвых и утащит тебя с собой.
Ники хотелось возразить, сказать, что, разумеется, это все сущие глупости, и преследующий его кошмар не более, чем результат разыгравшегося воображения, но он родился и рос в Новом Орлеане, а здесь люди считали правдивыми самые странные вещи.
– Пришли, – не стал дожидаться его ответа старший, и Ники растерянно огляделся по сторонам, заметив, что каким-то образом они уже очутились у кладбищенских ворот, столь упорно избегавших его каким-то получасом ранее.
– Спасибо, Сонхун! Без тебя я бы так остался здесь ночевать и, наверное, умер бы от страха, – поблагодарил своего проводника Ники, однако одних слов ему казалось недостаточно. – Хочешь пойдем ко мне домой? Я стащу с кухни какой-нибудь сдобы. Наша служанка Мауриса печет такой яблочный пирог, что пальчики оближешь! – он показательно причмокнул, подчеркивая уровень ее кулинарного мастерства.
– Мне нужно помогать отцу. Я и так уже задержался, – покачал головой Сонхун, чуть нахмурившись, словно бы ему самому уходить и покидать своего нового знакомого не слишком-то хотелось.
– Ясно... – расстроенно понурил плечи младший и, вспомнив про все еще зажатые в его руке лилии, протянул их юноше. – Возьми хотя бы это. Они такие же белые, как твоя кожа, – ляпнув последнюю фразу, он мгновенно покраснел, пусть сказанное и было чистой правдой.
Сонхун осторожно, будто даже неуверенно, взял цветы своими изящными пальцами, и губы его тронула легкая улыбка.
– Мне еще никто не дарил цветов. Спасибо.
– Да пустяки... – мальчишка неловко почесал затылок, чувствуя, что внутри отчего-то начинает разливаться странное приятное тепло. – Ну, я пойду.
Он уже развернулся и сделал несколько шагов, когда голос старшего остановил его.
– Отец не разрешает мне уходить с кладбища, потому что я в любой момент могу ему понадобиться, но, может, как-нибудь ты навестишь меня? – спросил Сонхун одновременно робко и с неким нажимом, словно бы намекая, что не примет отказа. – Я понимаю, что это не самое любимое твое место и все же... Обещаю, что не дам мертвецам затащить тебя в могилу.
Ники замер, обдумывая чужое предложение. Сонхун был куда ниже по положению в обществе, и тетушка бы обязательно воспротивилась его общению с таким le gueux, как она высокомерно выражалась. Да и добровольно возвращаться в эту обитель гниющей плоти не ощущалось идеей особо привлекательной. И вместе с тем отчего-то даже мысль о встречах со старшим будоражила, пьянила, подобно церковному вину, что ему удавалось глотнуть на причастиях. Устоять было невозможно.
– Я приду завтра. В три, после школы. Только ты встреть меня у ворот, ладно? – застенчиво произнес он, затем довольно просияв, когда Сонхун утвердительно кивнул.
Теперь каждый день по завершению занятий в католической школе имени святого Михаила Ники, предварительно заглянув домой и, набрав всякой приготовленной Маурисой сдобы и молока, несся на кладбище, где его уже ожидал новый знакомый. Далеко вглубь, к величайшему облегчению младшего, они не заходили, обычно усаживаясь на каменной скамье близ одного из новеньких склепов, почти у самых ворот. Сперва Сонхун упорно отказывался от угощений, однако после настойчивых уговоров все-таки откусывал кусочек от начиненной ягодами слоеной корзинки или пышного круассана, пачкая кремом губы. Ники не раз ловил себя на том, что почти завороженно наблюдает за тем, как старший слизывает сливочную жидкость языком, а после промакивает рот салфеткой. И не скажешь, что простолюдин. Да и сам он весь, от манеры держаться и говорить до утонченных черт лица и бледной, несмотря на постоянное пребывание на солнце коже, больше походил на потомственного аристократа. Мальчишка даже подумывал однажды принарядить его в хорошую одежду и представить тетушке, которая непременно купится на его la sang bleu и примется расшаркиваться, даже не подозревая, что перед ней обыкновенный оборванец с улицы.
Впрочем, самому Ники на родословную своего недавнего спасителя было наплевать – не когда тот столь преступно красив, не когда тот смотрел на него так пристально, будто в нем таится ключ к разгадке всех мировых тайн, а его мелодичный, слегка отстраненный голос вещал ту или иную увлекательную историю, которых Сонхун знал множество. Особенно любил он говорить о смерти. Быть может, из-за работы отца, или оттого, что кладбище буквально служило ему домом, однако юноша описывал погребальные традиции и похоронные ритуалы с той же непринужденностью, с какой иные рассказывают о великосветских раутах или досужих сплетнях.
– В древнем Египте было принято класть в склеп личные вещи покойного, чтобы он мог пользоваться ими в загробном мире, – разъяснял он, вертя и подбрасывая пятицентовую монетку своими длинными пальцами. – Иногда даже слуг. Сейчас же покойнику полагается довольствоваться парадным костюмчиком и распятием.
– Но ведь у души нет физических нужд. Это просто дух, разве нет? – Ники озадаченно вскинул брови. – В соответствии с содеянным при жизни мы попадем либо в Рай, наслаждаться вечным покоем, либо в Ад – расплачиваться за грехи. Нас так учили на уроках богословия.
Сонхун окинул его насмешливым, почти снисходительным взглядом: для выходца из насквозь католического Ирландского квартала он слишком легковесно относился к Богу.
– Но мертвец из твоего сна вовсе не похож на безобидную эфемерную дымку, верно? – в его тоне проскальзывают ехидные нотки, и младший обиженно скрещивает руки на груди. – Ладно тебе, не дуйся. Я просто хочу сказать, что человек слишком привязан к своей бренной плоти и навряд ли расстанется с ней даже после неизбежной кончины. А у плоти всегда есть потребности, которые необходимо удовлетворять.
– Значит, стоит класть в гроб побольше всякого бытового хлама? – недоуменно поинтересовался мальчишка.
– Книжки и карты не помешали бы, да. А еще лучше того, с кем можно было бы в них поиграть, – по интонации не было понятно, забавляется ли Сонхун или считает так всерьез, но Ники предпочел списать все на его чересчур мрачное чувство юмора.
– В таком случае, стоило похоронить вместе с отцом его бухгалтерские тетради. И трубку, хотя табак на том свете наверняка так себе, – он чуть улыбнулся, отпивая молока из полуопустошенной бутылки, и старший, прыснув со смеху, взъерошил его мягкие пшеничные волосы.
– А что бы ты забрал с собой, Ники? – его прохладная рука ласково спустилась на чужую щеку, отчего младший тут же зарделся до кончиков ушей.
– Я не знаю... – пролепетал он, отчаянно пытаясь придумать хоть что-нибудь, дабы сокрыть столь стремительно обуявшее его смущения, не выдать стук предательски ускорившегося сердца. – Может… может своего плюшевого мишку? Он со мной с детства. Не могу без него уснуть.
Сонхун удовлетворенно хмыкнул, словно бы и ожидал подобного ответа.
– И никаких больше кошмаров?
Ники судорожно выдохнул, чувствуя, как тот слегка проводит подушечками пальцев по его искусанным губам. Сейчас ему кажется, что старший смог бы излечить все его дурные сны одним лишь своим поцелуем.
***
На кладбище дул неприятный промозглый ветер, и Ники невольно поежился, сильнее кутаясь в свою тоненькую курточку. На чернильно-синем небе огромным серебряным диском висит луна, озаряя силуэты склепов и надгробий тусклым болезненным светом. Вокруг нет ни души, что неудивительно для столь позднего часа, только тихо шелестит трава, а где-то вдалеке заходится кашляющим карканьем ворон. Надо бы поскорее убираться отсюда, бежать куда глаза глядят, однако мальчишка, охваченный беспредельным всепоглощающим ужасом, неспособен пошевелиться вовсе. Да и бежать нет абсолютно никакого смысла – он точно знает, что умрет. Смерть дышит ему в затылок, обдает влажную от пота шею ледяным воздухом, от чего по коже расходятся трусливые мурашки. Позади него доносится гул, и он мгновенно оборачивается, обнаруживая, что могила позади него раскопана, ее беззубый землистый рот приветственно распахнут, приглашая случайного гостя заглянуть в разверзнувшуюся бездонную тьму. Нет, нужно заставить себя сдвинуться с места, мчаться со всех ног, однако стоит ему сделать лишь шаг, как нечто вцепляется в его щиколотку и с какой-то нечеловеческой силой тянет вниз. Ему не нужно видеть своего губителя, чтобы понимать, что тот существо потустороннее, выбравшийся из преисподней покойник. Ники громко кричит, пытается удержаться на поверхности, но рыхлая почва обваливается под его весом, и он соскальзывает все дальше и дальше вглубь могильной бездны, чувствует холодные трупные руки, стискивающие его объятиях, душащие его, убивающие... Мальчишка просыпается, буквально подскакивая на кровати, дезориентированный и дрожащий от страха, как и всегда бывало после этого кошмара, который в последнее время преследовал его все чаще. Он грешил на приближающийся Хэллоуин, погружающий и без того мистический Новый Орлеан в атмосферу еще более мрачную и таинственную. Его рассеянное внимание в какой-то момент внезапно привлекает странный стук. Старательно прислушиваясь и с минуту тщетно осматривая тускло освещенную спальню, Ники, наконец, понимает, откуда тот доносится. Шлепая босыми ногами по деревянному полу, он подкрадывается к окну и пугливо выглядывает наружу. Сонхун стоит посреди сада, укрытый тенью разлапистых лип и каштанов, и бросает гальку в окно второго этажа, где и располагается спальня младшего. – Сонхун? – удивленно спрашивает мальчишка, еле как отворив тяжелые ставни. – Ты что тут делаешь? – За тобой пришел. Спускайся! Хочу кое-что тебе показать, – юноша сделал шаг навстречу, так, что его бледное и аристократичное лицо озарил желтоватый фонарный отсвет. Ники слегка растерялся, не зная, как ему реагировать на внезапное приглашение, да и еще в столь поздний час. Поймай его тетушка за таким опасным, опрометчивым мероприятием – точно лишит десерта на весь следующий месяц или, чего доброго, заставит переписывать священные тексты на французском. Сущее наказание. Однако это был первый раз, когда Сонхун, обычно наотрез отказывающийся покидать кладбище Лафайет, зовет его куда-то. Не это ли настоящее, будоражащее кровь приключение, которым и похвастаться перед выскочками-одноклассниками не стыдно? – Сейчас! Только переоденусь, – все-таки решается он и, помчавшись к шкафу, наспех впрыгивает в бриджи и набрасывает на себя пиджак, а затем на цыпочках спешит вниз, ко входной двери, радуясь, что ни принявшая успокоительную настойку тетя, ни тугоухая Мауриса, его, скорее всего, не услышат. Старший ловит его в полуобъятие, когда тот буквально слетает с крыльца. Прохладная ладонь обеспокоенно накрывает чужой разгоряченный лоб. – Ты в порядке? Кажешься встревоженным, – говорит он, чуть хмурясь, но мальчишка лишь отмахивается, бесстыдно ластясь к его руке. – Ничего, просто тот самый кошмар… – замечая в полумраке, что Сонхун хмурится, он выдавливает из себя слабую улыбку. – Так что ты хотел мне показать? – Нечто очень занятное. Но придется прогуляться, – темные глаза юноши вспыхивают хитрыми, шаловливыми огоньками, а после, не разъясняя ничего более, он обхватывает тонкое запястье собеседника и тянет его прочь от родного дома. Стоит сказать, что ночной Новый Орлеан разительным образом отличался от дневного: подсвеченный тусклым светом газовых фонарей, он выглядел одновременно волшебным и зловещим, сулящим незабываемые впечатления и обещающим скорую погибель. Они шли быстрым, широким шагом, преодолевая улицу за улицей, пока не очутились в вечно бодрствующем Французском квартале. Здесь кабаки не закрывались до самого утра, привечая шумных гостей пригубить чарку-другую рома, пьянчуги горланили песни, то и дело заваливаясь на пыльную мостовую, грудастые куртизанки демонстрировали свои пышные тела, зазывая клиентов в публичные дома с яркими кичливыми вывесками, дабы хоть ненадолго отвлечься от тягот семейного быта. Ники, явно ощущая, что они выделяются средь местной публики, держался поближе к старшему, которого, в противоположность, не смущали ни любопытные взгляды, ни свист каких-то проходящих мимо поддатых мужчин. – Почти на месте, – бросает Сонхун, заходя в дверь дешевого, пропахшего спиртом бара, мальчик семенит за ним настороженно разглядывая висящие на засаленных стенах черепа быков, лошадей или собак – не поймешь. В подобные заведения добропорядочные граждане забредали редко, да и «цветные» владельцы их не слишком жаловали, собирая барыши со «своих», куда более бедных, но непритязательных. «Белые отвоевали себе право платить черным за их труд. Дурни», любил повторять отец Ники, семья которого напрямую пострадала от недавней гражданской войны, лишившись бесплатной рабочей силы и обширных плантаций. Впрочем, особо прав темнокожим это не прибавило, и большинство из них продолжало влачить нищее существование, не принимаемые и презираемые своими вчерашними хозяевами. На бумаге все они свободы, но, по сути, по-прежнему рабы. Столики в баре пусты, однако откуда-то доносится задорная ритмичная музыка. Сонхун тянет его сквозь крошечный зал, к заднему двору, где и происходило веселье. Людей здесь было целая толпа: кто-то трапезничал за длинным, уставленным всяческими яствами столом, кто-то танцевал под мерный звон калимбры и бренчание бубнов, другие громко разговаривали и смеялись, размашисто похлопывая собеседников по плечу. – У них какой-то праздник? – шепотом интересуется Ники у старшего, невольно прижимаясь теснее чужому поджарому телу, боясь ненароком выскользнуть из тени дверного проема и оказаться замеченным. – Похороны, – насмешливо произносит юноша. – В отличие от католиков, вудуисты не скорбят об умерших. Они празднуют, ибо любая смерть означает скорую новую жизнь. И чем богаче и веселее поминки, тем лучше она будет. – Ничего себе… – младший изумленно взирал на разворачивающееся перед ним действо, столь не похожее на то, что пару неделю назад состоялось в его собственном доме. Мрачные лица родственников, истеричные всхлипы тетушки, удушливый аромат ладана и беспросветной, давящей тоски – христианские погребальные обряды, словно бы намеренно усугубляли ужас перед неминуемым концом. Несмотря на якобы ожидающий душу Рай, завершение земного бытия воспринималось, как величайшая трагедия. Сонхун, вновь будто неким магическим образом прочитав роящиеся в его голове тягостные мысли, наклонился к нему ближе и, заговорив, согрел теплым дыханием ухо: – Видишь, крошка Ники, смерть может быть не такой уж и страшной, а даже чарующей. Торжественной. Завороженный его вкрадчивым медовым голосом, мальчишка почти готов был поверить, что бояться действительно нечего, а терзающая его фобия – не более, чем наивная детская глупость. Покойник, намеревающийся затащить его в ад – разве не смешно мнить подобное реальностью? Ровесники бы точно задразнили его, узнай они об этом маленьком постыдном секрете. Внезапно Ники чувствует на себе чей-то пронзительный буравящий взгляд: мужчина из толпы веселящихся таращится прямо в их сторону, свалявшиеся волосы паклей свисают на его морщинистый лоб, темная радужка расплылась столь широко, что почти поглотила желтоватый белок, делая узкие глаза совсем черными. Наверняка он взбешен, что чужаки вторглись на их священную церемонию и теперь планирует изловить негодяев, дабы вспороть им животы и использовать кишки в своих кровожадных вудуистских ритуалах. Однако по-настоящему испугаться мальчишка не успевает, потому что Сонхун цепляет его за руку, и они ныряют обратно внутрь бара. Выбежав из главного входа, мальчишки несутся по Французскому кварталу, рискуя поскользнуться на каменной мостовой, пока злосчастный кабачок не остается далеко позади. – Кажется, удрали, – облегченно бормочет Ники, привалившись к кирпичной стене какой-то лавчонки и пытаясь отдышаться. – Тот странный мужчина так пялился на нас… Старший же держался куда лучше, будто бы совсем не запыхавшись от их стремительного марафона. – Да уж. Словно мертвеца увидел, – согласился он, и они синхронно рассмеялись. Пережитое только что приключение опьяняло похлеще крепкого терпкого виски, и все внутри них искрило дерзким озорством, свойственным лишь беспечной и сумасбродной юности. Сонхун сделал шаг навстречу ко все еще широко улыбающемуся Ники, обхватил его раскрасневшиеся щеки холодными ладонями, и тот в порыве откуда-то появившейся храбрости подается вперед, прижимаясь своими мягкими губами к чужим, сухим и обветренным, но таким желанным. Сперва они неловко трутся ими друг о друга, не до конца понимая, что нужно делать, но вскоре их движения становятся увереннее и смелее. Юноша прижимает младшего ближе, отчаянно сминая худощавую спину, сталкивает их языки в страстном влажном танце, от чего тело мальчишки окатывают волны липкого горячего наслаждения. Он множество раз был свидетелем того, как воспитанники католической школы предаются подобным греховным радостям в тени садовых деревьев или в сокрытых от посторонних закутках коридоров, однако и не подозревал, что это настолько прекрасно. Чуть отстраниться Ники заставляет лишь заканчивающийся в легких воздух, его замерзшие пальцы все еще сжимают тонкую ткань рубашки старшего. – Давно хотел это сделать, – шепчет Сонхун ласково, и мальчик кивает, осознавая, что проникся симпатией с самого момента их знакомства. Они сходятся поцелуями вновь и вновь, неспособные насытиться, жаждущие еще и еще. На горизонте занимаются первые лучи рассвета, расцвечивая небо апельсиновыми всполохами восходящего солнца. – Боюсь, нам пора... – тоскливо бормочет младший. – Тетушка запрет меня дома до Рождества, если поймет, что я сбежал. Сонхун усмехается, уже наслышанной о неуемно деятельной родственнице Ники. – Что ж, не будем ее волновать, – произносит он саркастично, а затем вновь легко чмокает мальчишку в припухшие губы. – Послезавтра Хэллоуин. Я хочу отпраздновать его вместе с тобой. Кладбище закроют на ночь, чтобы не шастали всякие, так что мы сможем побыть одни... – он многозначительно поднял брови. От мысли о том, чтобы провести ночь, тем более, столь жуткую, на кладбище, по коже Ники пробежали трусливые мурашки. При любых других обстоятельствах он ни за что бы не пошел, но это Сонхун приглашал его, и ради времени с ним он готов на все. – Я обязательно приду. Но только если поклянешься не пугать меня. – Клянусь, – с наигранной торжественностью провозгласил юноша. – И провалиться мне под землю, если я вру. Ники счастливо заулыбался. Казалось, жизнь не может стать лучше.***
День всех святых был празднеством древним и хорошо известным старому свету, однако в Америке повсеместно отмечать его начали не столь давно – всего-то около десяти лет назад, и потому каждый штат, каждый город и даже каждая отдельная семья могла привносить свои уникальные штрихи в это, несомненно, таинственное и зловещее торжество. Ники оно напоминало мрачную вариацию родного для Нового Орлеана Марди Гра, когда люди, обрядившись в странные кичливые костюмы, парадом шествовали по Французскому кварталу, знаменуя переход от «всеядной недели» к Великому посту. Тетушка Изабель, обычно приверженка всего французского, отчего-то отнеслась к истинно американскому Хэллоуину с редкостным воодушевлением, велев слугам купить самых больших, пузатых тыкв, вырезать на них кривоватые рожицы Скупого Джека и расставить по двору. Из сладковатой тыквенной мякоти Мауриса напекла вкуснейших пирогов с корицей и мускатным орехом, пару кусочков, которого Ники стянул для Сонхуна. Ночью, когда мальчик выскользнул из дома, на улицах все еще тут и там шатались подвыпившие компании, иногда разодетые в привидений или с изрисованными сажей лицами. Стараясь не обращать на них внимания, он быстрым шагом устремился к назначенной цели, и вскоре оказался прямо перед железными воротами кладбища Лафайет. Сонхун, уже ожидавший его там, тут же отворил ему боковую калитку, впуская внутрь. Юноша всегда отличался своей изысканной, благородной красотой, но сегодня он выглядел особенно прекрасно: бледная его кожа сияла в серебристых лучах луны, темные глаза блестели предвкушением их тайного свидания, а в том, что то было именно свидание Ники ни на секундочку не сомневался. – Наконец-то ты здесь, – произнес старший, касаясь руки мальчишки, а затем и его алых губ своими губами. – У меня есть для тебя сюрприз. – И у меня, – тот гордо поднял повыше корзинку полную разной сдобы. – Ты меня ко дню Благодарения раскармливаешь? Боюсь, индейка все равно повкуснее будет, – Сонхун ехидно ухмыльнулся, и прежде, чем его собеседник успел что-либо возразить, потянул его за собой, вглубь пустынного безмолвного кладбища. Младший послушно семенил за ним, вцепившись в его потертую рубашку и пугливо озираясь в невольном ожидании, что из какой-нибудь могилы выскочит вдруг полуистлевший скелет, клацая костяной челюстью, прикрепленной к черепу лишь иссохшейся полоской мышц. Он всеми силами отгонял от себя подобные губительные измышления, не желая портить паникой их совместный вечер, тем более что вскоре они подошли к небольшому зданию, сперва напомнившего Ники склеп, однако стоило его спутнику распахнуть дверь, как оттуда полил мягкий мерцающий свет. – Этим помещением обычно пользуется похоронное бюро, но сегодня оно целиком в нашем распоряжении, – прошептал Сонхун, подталкивая ошарашенного виз-а-ви внутрь. А причина удивиться действительно имелась: тесная комнатушка с несколькими приютившимися у стен пустыми гробами была сплошь уставлена зажжёнными свечами и охапками белых лилий в высоких ажурных вазонах. – Красота... – пораженно выдохнул Ники и, поставив корзину со снедью на пол, подошел ближе к одному из благоухающих букетов и трепетно провел по лепесткам пальцами. – Откуда здесь это все? – О свечах позаботился я. А цветы... завтра намечается погребение очень состоятельного юного господина, но украшения доставили уже сегодня, – пояснил Сонхун, располагаясь позади него и устраивая ладони на его узкой талии. – Именно лилии ты подарил мне при нашей первой встрече, помнишь? Младший кивнул, млея от чужих прикосновений и густого сладковатого запаха, мгновенно забивающегося в нос и дурманящего рассудок. – Я нахожу лилии поистине восхитительными, – вкрадчиво продолжил Сонхун. – Символ невинности, символ возрождения, одинаково привечаемый и на свадьбах, и на похоронах. Не оттого ли его так любят класть на могилы, потому что надеяться вернуть к жизни покойников? Впрочем, умертвить живое куда легче, чем воскресить мертвое, – он едва слышно усмехается. – А еще мне нравится, что лилий на стебле всегда несколько. Они никогда не бывают одиноки. От последней фразы веяло такой глубокой, такой невыносимой безысходностью, что мальчишка впервые с моменты их знакомства задумался о том, мучило ли Сонхуна одиночество. Постоянно пребывая среди безмолвных равнодушных надгробий и скорбящих людей, он наверняка не имел особых возможностей с кем-нибудь познакомиться. Да и сам Ники был в положении не лучшем: призрак в захваченном тетушкой доме, лишний среди шумных, беспечных ровесников, он нигде не мог пристроиться, ни с кем не ощущал родства. – Ты тоже не одинок. У тебя теперь есть я, – с горячной наивностью прошептал младший, поворачиваясь к собеседнику лицом. – Мы есть друг у друга. Юноша хитро улыбнулся, и взгляд его вспыхнул шаловливыми искрами. – Ах, мой милый Ники, боюсь, ты еще не принадлежишь мне до конца, – чуть наклонившись, он провел обветренными губами по алеющей щеке возлюбленного, а затем вовлек его во влажный, томный поцелуй, по-прежнему слегка неуклюжий и неопытный, но мгновенно воспламеняющий желание в них обоих. Сонхун торопливо сдергивает с него жакет, трещит пуговицами дорогой шелковой рубашки, дабы припасть жадным ртом к его обнаженной коже. Он ласкает языком тонкую податливую шею, острые выступы ключиц, облизывает затвердевшие бусинки сосков, заставляя мальчишку жалобно постанывать от обилия новых, неизведанных доселе ощущений. Ребятня в школе частенько трепалась о том, насколько это приятно, однако слова блекли перед тем шквалом бурных эмоций, что старший пробуждал в нем одними лишь чувственными касаниями. – Ты такой теплый... – голос юноши хрипит от вожделения. Сонхун помогает Ники расправиться со своими одеждами, отчаянно прижимает его ближе, словно бы надеясь напитаться жаром чужого тела. Сам же он, даже охваченный страстью в согретом множеством свеч помещении, оставался холоден, подобно мраморным ангелам, что венчают некоторые могилы на этом кладбище. Ники позволяет старшему увлечь себя к высокому деревянному столу и уложить на него, стараясь не думать, для каких целей тот обычно использовался. Они сходятся смазанными, нетерпеливыми поцелуями вновь и вновь, неумело сталкиваются бедрами, шипя от удовольствия каждый раз, стоит их возбужденным членам соприкоснуться через ткань. – Нам нужно раздеться полностью... – сдавленно выдыхает мальчишка, и, стыдливо краснея, выуживает из кармана маленький фигурный пузырек. – Миндальное масло... слышал, как одноклассники говорили, что он подойдет для… – он выразительно округляет глаза, отчего-то не решаясь озвучить предложение целиком. – Стащил у тетушки? – довольно усмехнулся Сонхун, окончательно освобождая их от одежды. – Надеюсь, она не осерчает, поняв, что это на благие нужды, – его шепот тонет в новом протяжном стоне, срывающемся с его губ, когда младший бережно обхватывает его твердую плоть, нерешительно проводя по ней ладонью. – Ах ты проказник... – Хочу, чтобы тебе было хорошо... – произнес мальчишка, пунцовея, будто налитые соком вешние яблоки. За какой-то жалкий месяц Сонхун из случайного, но благородного спасителя превратился для Ники в самого близкого друга, в возлюбленного, и меньшее, что тот мог сделать, так это постараться одарить его наслаждением. Старший вновь мягко улыбается, смотря на распростершегося перед ним прелестника с пронзительной щемящей нежностью. – Мне уже хорошо. Потому что ты со мной, – облив пальцы маслом, он ласково проводит ими меж чужих ягодиц, осторожно проникая внутрь, отчего ноги младшего инстинктивно разводятся шире. – Будь со мной всегда, малыш. Никуда не уходи... Его перемежающиеся с чувственными поцелуями слова звучат будто мольба, будто мантра, отвлекающая Ники от жгучей тянущей боли, которая, впрочем, мгновенно отходит на задний план, стоит его любовнику дотронуться до простаты. Он чуть изгибается в спине, исходя сладострастной дрожью, член его дергается, пачкая плоский живот жемчужными каплями смазки. – Ты ведь никуда не уйдешь от меня, Ники? – Сонхун слегка прикусывает мочку его уха, пальцы его продолжают с силой нажимать на выступающий комочек нервов, пока мальчишка не выкрикивает надрывное: – Нет! Нет... не уйду... Юноша кивает, удовлетворившись его ответом, после чего в несколько аккуратных, но ловких движений меняет их позицию, сам ложась на стол и усаживая младшего на свои бедра. – Так тебе будет удобнее, – заверяет он, придерживая любовника за талию. – Постарайся расслабиться. Ники пытается следовать его совету, медленно насаживаясь на горячее, возбужденное естество, хотя колени его трясутся от напряжения, а сам он то и дело грозится завалиться на бок. Сонхун, подстегиваемый собственным вожделением, толкается ему навстречу, проникая глубже, отчего мальчишка заходится судорожными всхлипами. Истома разгорается меж его чресел, подобно пылающим вокруг свечам, от хмельного, приторного аромата лилий сознание плывет, усиливая пронзающие тело молнии чистой, блаженной эйфории. Веки старшего полуприкрыты, он бормочет что-то о его красоте, о желании остаться с ним навсегда, ускоряя и без того спешный, хаотичный ритм. Оргазм настигает Ники мощной, всепоглощающей волной, и он приглушенно стонет, до крови прикусывая губу, сжимая пульсирующую плоть возлюбленного в себе и с наслаждением ощущая, как та исторгается теплым вязким семенем. Растопленные медовой негой мышцы больше не желают удерживать его в вертикальном положении, и он валится на партнера, устраивая алеющую щеку на его колком плече. Сонхун обнимает его, прижимает крепче к своему прохладному телу, будто тот величайшая на свете драгоценность, будто в нем сосредоточилась вся мирская благодать. Ники думает, что, наверное, нужно что-то сказать, однако после столь страстного соития слова кажутся излишними, нарушающими возникшую меж ними сакральную связь, поэтому он дозволяет старшему разбить окутавшую их тишину. – Знаешь, нет ничего прекраснее объятий. Если бы в гробы людей укладывали по двое, то и похороны не наводили бы такой тоски, – говорит юноша тихо, и младший невольно ежится. И отчего его возлюбленному так нравится рассуждать о смерти?Должно быть, постоянное пребывание среди покойников накладывает свой отпечаток. – Умирать совсем не страшно, Ники. Одиночество – вот, что пугает по-настоящему, – продолжает Сонхун, мягко цепляя пальцами чужой подбородок, заставляя мальчишку столкнуться с собой взглядом. – Но тебе оно не грозит. Я буду с тобой. Ники чуть хмурит брови: вместо успокоения сказанное навевает смутное беспокойство, словно бы жнец намеревается забрать его не на склоне лет, а вытащить прямо из «брачной» постели, но озвучить свои опасения он не успевает, так как старший неторопливо поднимается, и они оба принимают сидячее положение. – Нам пора. Еще одно, не менее знаменательное событие должно свершиться в эту священную ночь, – спустившись со стола, он одевается сам и помогает порядком ослабевшему после страстного акта любви Ники облачиться в его рубашку и бриджи. – Но куда мы пойдем? – озадаченно вопрошает младший, не испытывавший ни малейшего воодушевления при мысли о том, чтобы вновь выйти на неприветливую темную улицу. – Давай лучше побудем здесь... – он коснулся губ возлюбленного ласковым поцелуем. – Снова займемся любовью. В устремленных на него глазах Сонхуна воспылало былое вожделение, однако, несмотря на соблазн, он отрицательно качает головой. – У нас осталось совсем немного времени. Боюсь, нам действительно пора, – обхватив тонкое запястье младшего, он тянет младшего за собой наружу, и вот они опять бредут средь жутковатых склепов. Ники еле передвигает ноги. Меж бедер неприятно саднит от недавних плотских утех, но есть и иная причина его медлительности: маячившие на грани сознания тревожность, предчувствие чего-то ужасного и вместе с тем неотвратимого. Но с чего бы Сонхуну причинять ему зло? С момента их встречи он проявлял к нему лишь доброту и участие и не заслужил подобных сомнений. И все же... Вскоре домишки усыпальниц сменились сморчками надгробий, означающими, что они очутились в старой части кладбища. – Давай уйдем, пожалуйста… Ты же знаешь, как мне здесь не по себе, – почти умоляюще произнес Ники, чувствуя, что сердце сковывает привычный разгоравшийся страх, и даже надежный спутник на сей раз не способен утихомирить его. – Но мы уже пришли, моя прелесть, – говорит юноша с улыбкой, вдруг останавливаясь перед одной из могил: земля перед ней была разрыта, будто ее разграбили мародеры, на замшелой каменной плите примостился потрескавшийся херувимчик, казавшийся мальчику странно знакомым, а рядом красовался пышный букет все тех же белых лилий и… – Это же мой мишка! – голос младшего звенит неподдельным удивлением. – Я как раз не мог отыскать его прошлой ночью. Откуда он здесь? – аккуратной обойдя яму, он забирает своего плюшевого компаньона, совсем по-детски прижимая его к груди. – Ты говорил, что хочешь взять его с собой, – Сонхун, наблюдающий за развернувшейся перед ним картиной с трогательным умилением, нежно оглаживает чуть встрепанные ветром волосы мальчика, а затем опускает узкую ладонь на его плечо. – Куда? – С собой, – тихо повторяет старший. – В загробный мир. Теперь Ники взирает на него в абсолютной растерянности, отчего-то неспособный до конца уловить значение вроде бы простых и понятных слов. Наверное, это всего лишь глупый розыгрыш: Сонхун поддался малодушному порыву и все же вознамерился напугать его на Хэллоуин. Однако на лице того не было и тени шутки – наоборот, на нем застыла мрачная, почти торжественная серьезность. – Ты был первым, кто навестил меня за долгие годы. Ты сидел на корточках прямо здесь, – продолжил старший, кивая на поросшую травой дорожку перед могилой, – Такой хрупкий и беспомощный. Твоя мольба о защите воззвала ко мне, и я уцепился за нее, словно за спасательный круг, дабы выбраться, найти путь наверх. Сперва я хотел только сопроводить тебя, но… между нами сразу же образовалась связь, и тогда я решил заполучить тебя навсегда, мой дорогой. Путь даже и придется оборвать твою жизнь столь рано. – Что?.. О чем ты?.. О чем ты говоришь? – залепетал Ники, пытаясь отстраниться, отойти подальше от могильного рва, от рассказывающего безумные вещи юноши, однако плечо его держали железной хваткой, лишая всякой возможности пошевелиться. – Пусти меня! Отпусти! Сонхун нахмурился, очевидно, несколько рассерженный его непокорностью. – Недавно, лежа подо мной, ты обещал, что никогда не покинешь меня, разве нет? – он легко встряхнул мальчишку, и тот исходя мелкой дрожью от ужаса, чуть не упал. – Да и твои сны... Ты знал, что они не лгут. Ты предчувствовал все с самого начала. Ники отчаянно помотал головой, не желая верить бредням возлюбленного. Его сны это всего лишь глупость, сумасшествие, порождение чрезмерной впечатлительности, бурной фантазии. Покойники не могут выбраться из гробов и уж тем более, не способны утащить кого-то с собой. – Посмотри, Ники. Посмотри на меня, – голос юноши смягчился, и он аккуратно сжал пальцами чужой подбородок, заставляя взглянуть на себя, и младший заметил, что его бледная, почти прозрачная кожа местами начала расползаться, обнажая гладкие белесые кости. Не закричал он только потому, что начисто лишился дара речи. Все, что он мог, это судорожно хватать ртом воздух и вяло дергаться, словно тряпичная кукла, предпринимая тщетные попытки сбежать. – У нас мало времени, мое сокровище. Скоро наступит полночь. Я старался, очень старался, чтоб смерть не казалась тебе такой страшной, – прошептал Сонхун с сожалением. – Я клянусь, Там мы будем вместе. Ничто не сможет нас разлучить, моя любовь, – он чуть наклонился, поцеловав сопротивляющегося мальчишку в губы. – И я больше не буду так одинок. Внезапно Ники ощутил, как старший одним сильным движением кренит их обоих в бок, после чего, потеряв равновесие, они оба валятся в разрытую могильную яму, бездонную, бесконечную и, наверняка, ведущую прямо в кострище Ада. Плюшевый мишка летит вниз, а сам мальчишка, срывая криком горло, старается ухватиться за рыхлую почву. По щекам его струятся горячие бессильные слезы. Все точь-в-точь как в его злополучном, вещем сне. Однако даже в нем он не мог узреть, что у мертвеца, затягивающего его под землю, будет ангельское лицо его возлюбленного.
