Моя весенняя девочка...

      Солнце село за горизонт, а вместе с ним смолк и шум небольшого поселения. Хоть надоедливая мошкара и не была здесь проблемой из-за специальных отпугивающих установок, все жители ушли с улиц, вернулись домой к друзьям и родным. Это был один из немногих вечеров, что Лида с Анной провели на базе выживших вечников в Подмосковье.       Они обе жили в гостевом домике на участке семьи Бельских и часто приходили к ним, подолгу сидели в гостиной, общались. Анна не могла наговориться с Валерием: часто ли бывает такое, что спустя века встречаешь друга, которого уже давно похоронил и оплакал. Да и у Валерия была потрясающая возможность поговорить с человеком, успевшим пожить в обеих шаговых реальностях. Их зародившаяся дружба с Лоран вдохновляла обеих на работу: вечницы уже принялись за разработку проекта кафе в небольшом парке на базе. Идеи так и били фонтаном, некоторые даже сразу реализовывались. Уже не один блокнот был исписан при составлении планов преобразования их небольшой базы. Иногда по просьбе на помощь приходили двойняшки, но, видимо, кипучая энергия их матери и её новой приятельницы их утомляла, так что они быстро стали находить предлоги, чтобы быть где угодно, но не дома, когда там шло очередное обсуждение, даже в школу стали убегать с куда большей охотой. Потому ещё чаще к мозговому штурму стали привлекать Лиду.       А она была будто бы не с ними. Девушка усердно делала всё, о чём её просили, изо-всех сил пыталась погрузиться в процесс, отвлечься, но было заметно что мысли её были заняты совсем другим. За дни, проведённые в нулевой реальности, Лида совсем с лица спала, осунулась, из взгляда пропали весёлые искорки, по которым Анна так скучала последние столетия, что они не виделись. Вообще девушка будто стала на несколько лет старше за эти дни, из глаз не уходила поволока тоски и глубокой печали. Это была уже совсем не та девочка, которую как-то компания друзей остановила на мосту в дворцовом парке. Анна старательно делала вид, что не замечала Лидиных ночных прогулок на кладбище, хотя и старалась убедить подругу, что в них нет никакой необходимости, ведь с Лазарем в её реальности всё хорошо, он жив и здоров.       Только вот другие обитатели дома оставались в недоумении от происходящего, ведь они не знали Лиду так же хорошо, как Анна. Вопросов не задавали, видя состояние девушки, но неизменно следили за ней взволнованными взглядами всякий раз, когда в разговоре всплывало имя Лазаря. Скорее всего, у них были некоторые предположения на этот счёт, но никто не осмеливался упомянуть свои догадки, дабы не расстроить юную вечницу, на которую и без того свалилась куча проблем.       Тем вечером Анна допоздна засиделась в компании Валерия и Лоран, Лида ушла раньше, и все понимали, куда именно. В какой-то момент двойняшки позвали мать наверх — им была нужна помощь с уроками на завтра — и та поспешила к ним. Валерий и Анна остались вдвоём, и парень всё же решился задать вопрос, который не смог бы озвучить при Лиде.       —Анна, позволь задать вопрос: что с Прелестным Дитя? Я, может, не всё понимаю, но кажется, будто у неё и вашего Лазаря была какая-то история. Просто она так реагирует на каждое упоминание нашего…       —Лида очень волнуется о нашем Лазаре. Она попала сюда в момент, когда ему и их друзьям грозила большая опасность, и сейчас места себе не находит, от беспокойства. Боится, что с друзьями произойдёт что-то дурное… А слышать каждый раз о том, что здесь Лазарь погиб — для неё большой удар, сам понимаешь, на какие мысли наводит...— Анна тяжело вздохнула, её саму гложили такие мысли, но она старалась отгонять их от себя, чтобы не падать духом. —Они очень дороги друг для друга. Всегда были, даже когда только познакомились. Когда я уходила в прошлое вместе с Маратом, была уверена, что они совсем скоро осознают свои чувства, заочно радовалась за них, но потом я узнала, что Лидочка потеряла память, и всё сильно усложнилось… Но я всё равно уверена, что, когда Лида вернётся — а мы обязательно найдём путь домой — у них двоих всё получится.       Валерий улыбнулся как-то печально, вспоминая, сцепил руки в замок и решительно сказал:       —У них точно всё сложится, я считаю. Ваш и наш Лазарь должны быть похожи, а про нашего я с уверенностью могу сказать, что он был однолюбом, до самой смерти не предавал любовь своей возлюбленной. А раз уж всё так, как ты говоришь, то речь точно идёт о серьёзном и глубоком чувстве.       Анна удивлённо воззрилась на своего собеседника: было непривычно слышать подобные рассуждения от Валерия, ибо в её реальности было невозможно представить, чтобы он сказал что-то подобное. Тем более он вообще был не любителем обсуждать что-либо, связанное с любовью и отношениями — чаще переводил тему или начинал сыпать остротами.       —У Лазаря здесь была любимая? — удивлённо спросила Анна. —Просто у нас он много сотен лет предпочитал уединение, избегал вступать в какие-либо отношения, на момент нашего знакомства он уже далеко не один десяток лет был одинок. Ты можешь рассказать про неё? Она тоже была здесь, на базе? Валерий замялся, отвернулся, посмотрев на полку, где как раз стояла их с Лазарем общая фотография — вечники и военной форме стоят у главных ворот на въезде на базу. Хоть и прошло уже больше полувека, он продолжал скучать по своему другу и товарищу, названому брату — сколько бы лет ни пролетело, такие потери не забываются.       —Когда мы познакомились, я был полностью уверен, что Лазарь одинок: все мы рассказывали друг другу о своих родных и друзьях, делились воспоминаниями, кроме него, — медленно начал Валерий. Глаза его потемнели, будто он заново переживал всё, о чём говорил. —Он никогда не упоминал своих близких: ни супругу, ни детей, ни друзей — так что мы резонно сомневались, что таковые у него были, а истории других не особо слушал. Лазарь первое время был достаточно нелюдим, не искал компании, отдавал всего себя исследованиям. Когда у нас постепенно все разбивались на пары — всё же случившаяся катастрофа сильно изменила мировоззрение многих, так что вечники стремились разменять своё одиночество — один Лазарь не просто не шёл на контакт, а прям сторонился женщин. Я долго не понимал, почему, но и не думал над этим вопросом особо: всё же его личная жизнь — не моё дело, да и сам я был полностью погружён в работу в ту пору. Только один раз он рассказал мне о своей возлюбленной. Но имя так и не назвал. Хотя это можно понять: учитывая, какая у них была история, неудивительно, почему ему было так больно произносить её имя. В своём рассказе Лазарь звал её «его весенней девочкой»…       Это был один из тех плохих дней, в которых при всём желании почти невозможно найти что-либо хорошее. С утра лило как из ведра, так что к извечной сырости прибавилась и противная влага, так и норовившая залиться в ботинки. Да ещё, как назло, очередной эксперимент Лазаря и Валерия сорвался: их с таким трудом собранный механизм отказал, детали перегорели из-за слишком высокого напряжения и теперь восстановлению не подлежали и нуждались в полной замене. Это была уже не первая неудача за последнее время, но в купе с общим нервным состоянием и не вдохновляющей обстановкой, она сделала тот день полностью невыносимым.       У обоих не было ни малейшего желания выходить из дома, который они обустроили под лабораторию, разговаривать с другими, отвечать на вопросы об их новом плане на замену только что сорвавшемуся. Конечно, сделать это ещё придётся, от этого никуда не деться, но лучше было отложить это на время. К тому же в бывшем элитном коттеджном посёлке, в котором обосновалась их база, сохранились неплохие погреба со спиртным разной крепости — бывшие хозяева явно знали в этом толк. Они с Лазарем ни в коем случае не были большими поклонниками подобного варианта времяпрепровождения и пристрастий такого рода не имели, но именно в этот день, когда и на душе, и на улице всё было серо и уныло, бокалы сами будто просились в руки.       Они переместились на второй этаж, не приспособленный под лабораторию, где ещё сохранялись остатки былого уюта, и с комфортом расположились на большом и удобном диване в гостиной. Первая бутылка опустела очень стремительно, за ней следом пошла и вторая, наготове уже стояла третья. Валерию доселе не приходилось видеть Лазаря пьяным: на общих праздниках, проводимых на базе, он либо воздерживался от спиртного в принципе, либо уныло цедил один единственный стакан весь вечер; многие такого подхода не понимали, но с замечаниями и предложениями не лезли, так как знали, что вечно серьёзный и хмурый Лазарь едва ли будет настроен на какой-либо разговор. Но сегодня, когда им было выпито явно больше, чем за последние несколько лет суммарно, он вёл себя совсем не так, как ожидал Валерий: не сыпал шутками направо и налево, не заводил рассказа об историях из прошлого — любимое занятие всех вечников, — не пытался сам задавать какие-либо вопросы. Только во взгляде, обычно суровом и жёстком, теперь была видна ничем не прикрытая тоска и печаль. Он будто стал казаться беззащитнее, а от того и моложе даже своего и так вечно юного облика.       Ну а Валерий, как и было для него типично в те редкие моменты, когда он перебирал, не особо осознавал границы дозволенного и позволял себе задавать такие вопросы, которые в обычное время ему не давали озвучить хорошее воспитание и чувство такта.       —Вот, друг, ответь-ка мне на один вопрос. Мы с тобой знакомы вот уже с полвека. Но, что странно, ни разу, слышишь, ни разу я не видел тебя с девушкой. А я точно знаю, что многие наши девушки на тебя заглядывались и заглядываются до сих пор. Вот почему так? — язык заплетался, слова звучали нечётко, но смысл всё равно был понятен.       Если бы Лазарь не пил этим вечером, то ограничился бы одним лишь убийственным недовольным взглядом в сторону собеседника, по которому сразу понятно, что эту тему поднимать не следовало. Но выпитое смягчила его реакцию, настроило на более меланхоличный лад. Вечник лишь грустно вздохнул и ответил:       —А меня другие женщины и не интересуют. У меня была одна любимая девушка, и она останется единственной навсегда…       Валерий был удивлён: друг неохотно делился подробностями своей биографии, потому сведения о ней собирались в основном из историй, передаваемых из уст в уста их свидетелями, про личную жизнь и вовсе не говорил никогда. Он думал, что такое поведение Лазаря связано скорее с особенностями его характера, нежели с какой-то конкретной женщиной.       —Просто ты никогда не говорил, что у тебя кто-то был. Она осталась на другом континенте? — после катастрофы связи между материками были нарушены, перебраться с одного на другой было крайне сложно, а в некоторых случаях и вовсе невозможно. —Расскажи мне о ней!       Лазарь задумался, взгляд наполнился грустью. Было видно, что с каждой секундой он погружался всё глубже и глубже в воспоминания, к которым было тяжело возвращаться. Ведь то, что было до катастрофы, осталось так далеко и теперь казалось едва ли не сном. Самым счастливым из возможных.       Вечник сделал глубокий вдох и начал медленно говорить; концентрация во взгляде потерялась, будто теперь он был направлен вглубь себя, а не на окружающий мир. Валерий так и замер в ожидании наверняка пронзительно печальной истории.       —Это было уже так давно, в начале ХХI века, а помню так, будто только вчера. Моя весенняя девочка… Тогда она только поступила в медицинский институт. Я как раз начал читать там курс философии. Не помню почему, но тогда мне надоела Европа. Захотелось осесть на пару лет в России, но только не в столице. Подальше от суеты, но и не в какой-то глуши. Вот я и получил должность преподавателя в университете Санкт-Петербурга. Даже не могу сказать, что я сразу же заметил, как-то выделил её. Не больше, чем любой другой преподаватель замечает талантливого, активного и трудолюбивого студента. Иногда она подходила ко мне после лекций, задавала какие-то дополнительные вопросы. Время от времени они и меня самого заставляли глубоко задуматься. Может, именно в какой-то из таких раз я и увидел в ней что-то необычное. Было что-то такое в её взгляде, что становилось ясно: это девушка-загадка со своими тайнами. По глазам сразу было видно: она уже прошла через многое и не остановится на пути к своей цели. Это же было понятно и по учёбе. Сначала она лучше всех сдала экзамен у меня, хоть я и был очень требовательным преподавателем, который, по отзывам студентов, «активно валил» абсолютно всех на сессии, потом успешно показывала себя и на других дисциплинах. Я читал у неё философию два года, и всё это время она была у меня лучшей студенткой. На третьем курсе философии у неё уже не было, мы разве что изредка пересекались в коридорах. Но я об этом даже как-то и не задумывался — разве что немного скучал по её заинтересованному личику на лекциях.       И как раз когда она была на третьем курсе, ей было уже двадцать, всё и закрутилось. Не помню уж из-за чего, но как-то в феврале я задержался на работе, собирался уходить, когда в здании уже почти никого не было. А она, как оказалось, допоздна засиделась в анатомической. И вот, иду я по корпусу, поворачиваю и вижу какую-то непонятную активность в конце коридора. Два силуэта. Один был старшекурсник, вечно висевший на волоске от отчисления, ещё тот неприятный тип и большой охотник до женского внимания, а вот фигурку за ним я увидел не сразу. Этот гад не в меру осмелел и начал приставать к моей девочке! Я сразу побежал к ним, чтобы его оттащить, но ещё раньше, чем я подоспел, этот парень стал оседать, а потом и вовсе упал на пол. Выглядел он как-то нездорово, и тогда у меня закралось определённое подозрение. Позвонил на охрану, за парнем пришли, ему вызвали скорую, а сам я поспешил отвести мою девочку подальше оттуда. Никогда не забуду этого: она была очень испугана, так дрожала… Она, заикаясь, старалась всё объяснить, оправдаться, мол, она ни в чём не виновата, что это он сам к ней неожиданно пристал и зажал в углу, когда никого не было поблизости. А я просто пытался её успокоить, как-то отвлечь, потому что понимал, что её вины в случившемся в любом случае не было ни капли. Позже, тем же вечером мой знакомый с охраны рассказал, что парню резко стало лучше, едва я увёл мою девочку подальше. Тогда пазл стал складываться.       Я решил попробовать познакомиться с ней без своего вечного грима: всё же непринуждённые беседы более вероятны с парнем ровесником, чем с профессором, занятия которого больше не нужно посещать. Мы, якобы случайно, «познакомились», столкнувшись в библиотеке недалеко от университета. Я помог ей собрать её книги, завязал разговор и смог всё-таки взять её телефон, хотя она поначалу не хотела его давать. По легенде я тоже был студентом и учился как раз неподалёку. Мы время от времени встречались и даже неожиданно для меня быстро подружились, прям моментально. Я и не заметил, как стал с нетерпением ждать каждую нашу новую встречу. Она была такой… лёгкой, будто неземной! Только вот за плечами был полный набор проблем. В детстве она попала в катастрофу, после которой и стала вечницей, а её мать потеряла возможность ходить. И на тот момент, когда мы с ней познакомились, она уже не один год тянула на себе весь быт, подрабатывала то тут, то там, да ещё и блестяще училась. Не буду скрывать: я искренне ей восхищался. В ходе нашего с ней общения я собрал все недостающие детали: страшная катастрофа, то, как многие люди избегали её без всякой видимой на то причины, ещё несколько инцидентов с недоброжелателями, подобных тому, свидетелем которого я стал. В довершение я ещё и увидел фотографии с её выпускного: она ни единой чёрточкой не изменилось, хотя в её возрасте это было и не особо весомым доказательством.       Через месяц, когда у меня уже не оставалось сомнений, я рассказал ей о вечниках. Сначала она была очень удивлена, даже поражена, задавала десятки вопросов, не могла поверить до конца. Честно говоря, я думал, что она накричит на меня и пошлёт куда подальше. Но она быстро приняла новую информацию о себе. Да, сначала, после того как мы разошлись после моего рассказа, она не писала мне, не отвечала на сообщения: устроила себе время тишины, но уже через пару дней сама подошла ко мне после пар, предложила поговорить. Не представляешь моё облегчение в тот момент: я боялся, что она не поверит или поверит, но закроется в себе, не пожелает больше видеть меня ни секундой больше. Даже мысли об этом выводили меня из равновесия. Я и не думал, что так сильно привяжусь к ней.       Тогда нам стало ещё легче общаться: мне уже не нужно было изворачиваться, подбирать отговорки, сочинять небывалые истории, чтобы объяснять несостыковки, постоянные отлучки, а моя весенняя девочка так искренне интересовалась моим прошлым, столько расспрашивала… И она наконец-то перестала отмалчиваться на вопросы о ней самой, перестала стесняться и избегать личных тем. Будто был разрушен невидимый барьер между нами, о наличии которого я и не догадывался. И поскольку мне уже не нужно было никак скрываться или что-то утаивать, мы стали больше времени проводить вместе. Мы почти каждый день гуляли, ходили куда-то. Я наслаждался каждой минутой, проведённой с ней, а когда мы были порознь, думал, о чём мы будем говорить, когда вновь увидимся. Неожиданно для себя я понял, что мои мысли всё время занимает один единственный человек впервые за сотни лет, почувствовал, что не хотел её отпускать. Я ярко, как сейчас, помню, как мы шли по скверу недалеко от университета, тогда только-только на деревьях начали появляться листья. Моя девочка особенно любила это время года, могла часами гулять, наслаждаясь наступающей весной. Мы остановились под раскидистой ольхой, она как раз только зацвела. В тот день я признался ей в своих чувствах, рассказал, как хочу проводить с ней каждую минуту, что не хочу представлять своё будущее без неё… Я ещё не закончил говорить, но уже понял, что мои чувства были взаимны: в её глазах читалось буквально всё. Я видел, как мои слова делали её счастливой. Она смотрела на меня, и я понимал, что любим.       Мы начали встречаться, и с того дня всё в моей жизни изменилось. Началась весна нашей с ней жизни… Я стремился проводить с ней как можно больше времени, стать неотъемлемой частью её жизни. Я вдруг почувствовал себя молодым, снова ощутил жажду жизни, вспомнил былой юношеский азарт. Я будто только тогда начал дышать полной грудью, сбросил оковы прожитых лет. И моя весенняя девочка расцветала прямо на глазах, становилась ещё более яркой, открытой. Она познакомила меня с матерью и отчимом; впервые после многовекового перерыва я оказался в такой ситуации и по-настоящему волновался, потому что мне на самом деле было важно мнение её родителей обо мне и наших отношениях. С ней мне всё было в новинку… А её родители приняли меня, словно родного сына. Вместе мы организовали лечение её матери, врачи вернули ей возможность ходить. Моя весенняя девочка продолжала учиться и работать, но тогда ей стало хоть немного легче. Я убеждал её, что ей пока не обязательно работать, что она может позволить себе уделять всё внимание учёбе — всё же я на подхвате — но она ни в какую не соглашалась, хотела всё делать сама — а уж чего-чего, так упрямства ей было не занимать!       Когда мы только начали встречаться, я чувствовал себя настолько окрылённым, казалось, мне было море по колено! Всё было так знакомо и ни на что не похоже одновременно.       Ещё через несколько месяцев мы съехались, начали пытаться вести совместный быт. Поначалу было сложно: она до этого никогда не жила с мужчиной, а я уже отвык жить не одному, было непривычно делить пространство хоть с кем-то, пусть и с любимой. Но ничего, все привыкают, вот и мы пообвыклись, притёрлись характерами. Мы с таким тщанием обставляли нашу небольшую квартирку, подбирали декор, создавали романтичную атмосферу… У нас на самом деле появился дом, тёплый и уютный, в который всегда хотелось вернуться. А ведь тогда я уже стал забывать, что так бывает… Вскоре я уже не мог понять, как раньше жил без неё. Я же вроде и до этого был счастлив, жил хорошо, не задумываясь, что мне чего-то не хватает, а как мы встретились, стали жить вместе… Я словно увидел все краски жизни, узнал, как быть по-настоящему счастливым, увидел солнце. Я на самом деле боялся даже представить, что могу вернуться к той жизни, которая была у меня до неё. Всё бы просто потеряло смысл… Когда я говорил об этом моей девочке, она всегда смеялась, говорила, что я преувеличиваю и всё у меня будет хорошо даже без неё…       Когда у неё были каникулы или отпуск, мы всегда ездили куда-то вместе. Начали с Европы, побывали во всех странах там. И в каждой я знакомил её со своими друзьями. Моя весенняя девочка была просто душой компании, все её обожали — в обществе других вечников, когда жизнь не портила наша досадная особенность, она была всеобщей любимицей, сияла как звёздочка. Не осталось и следа от её былой застенчивости и замкнутости. Не представляешь, как я был этому рад! Она будто выпорхнула из клетки, расправила крылья.       Десять лет мы просто жили в своё удовольствие: путешествовали, знакомились с новыми людьми. Мы наслаждались каждым мгновеньем нашей жизни, радовались, каждой проведённой вместе минуте. Мы даже переехали за границу. Никогда раньше моя жизнь не была полна любви, нежности, ласки, заботы… Впервые у меня было такое желание — существовать безраздельно с другим человеком. Да, я хотел всецело принадлежать ей и точно знал, что она хотела того же. Наша привязанность и любовь не сковывали нас, а наоборот дарили свободу. Вместе мы не заботились о чужом мнении, осуждении, взглядах — у нас был свой маленький мир, где мы были абсолютно счастливы. Мы больше не боялись одиночества, потому что были уверены, что всегда будем рядом друг с другом. И впервые за не представляешь, сколько лет, я сам решил связать себя узами брака. Хотя в нашем случае едва ли был уместен глагол «связать». Как сейчас помню то волнение, с которым я выбирал кольцо, как подгадывал удачный момент, чтобы сделать моей прекрасной весенней девочке предложение… и как она радовалась, как я кружил её на набережной, когда она сказала: «Да!» У нас была просто волшебная свадьба, всё организовала наша общая подруга Анна; ты, наверное, не знаешь её, но наслышан. В тот чудесный день с нами были все наши друзья и родные, а будущее казалось таким безоблачным…       Не то что бы свадьба сильно изменила наш образ жизни — она просто была для нас закономерным этапом, способом признаться друг другу в чувствах. Мы продолжили путешествовать по свету, побывали в таких уголках, куда обычному человеку так просто не добраться. Моя весенняя девочка просто обожала наши поездки, особенно в Юго-Восточную Азию: она будто сливалась с природой, будто становилась героиней их чарующих мифов… Казалось, весь мир тогда был у наших ног. Когда подходило время, мы снимались с места, делали полностью новые документы, придумывали друг другу новые биографии, с которыми начинали с нуля на новом месте. Из-за того, что мы были вместе, это казалось нам игрой, хотя до встречи с ней это было для меня скорее малоприятным, но обыденным занятием. Конечно, мы не рвали все канаты, продолжали поддерживать связь с её семьёй, часто приезжали, тем более что братик моей любимой её просто обожал, а как научился говорить, сразу стал спрашивать у матери: «Когда сестрёнка приедет?» Чудесный был парнишка, такой озорной и весёлый, и когда ребёнком был, и потом, когда вырос.       Мы сами как-то в этом вопросе не особо торопились. Всё же, сам понимаешь, вопрос детей для вечников очень сложен: тяжело растить ребёнка и гарантированно знать, что переживёшь его. Но когда как-то вечером мой весенняя девочка подошла ко мне, вся такая загадочная и взволнованная, и сказала, что беременна, я был на седьмом небе от счастья! Мы так ждали появления на свет нашего малыша, ты себе не представляешь. Скупали всё, что только можно было, в детских магазинах, переделали одну из комнат в нашем доме в очаровательную детскую, читали всевозможные статьи, пытались подготовиться к моменту, когда станем родителями. А ещё моя девочка по вечерам садилась вязать всякие детские вещички: костюмчики, носочки, шапочки — а я в это время сидел рядом и читал ей вслух. Может, для меня это был и не первый опыт отцовства, но он ощущался совсем иначе, чем когда-либо раньше. Я на самом деле хотел стать опорой и защитой для моих любимых, моей семьи, хотел стать хорошим отцом. Я не забуду тот день, 28 марта 2055 года. До того мгновенья, как я взял нашего сыночка на руки, я не догадывался, насколько нам его не хватало. Всё вокруг будто заиграла новыми красками, приобрело объём, стало осмысленным. Он осветил нашу жизнь, стал нашим солнцем, нашим неожиданным, но желанным чудом. Моя любимая очень хотела назвать сына в мою честь, но, чтобы не повторять полностью, выбрала имя Елеазар — сохранили значение и, частично, звучание. У нас была чудесная семья, заботливая, любящая и понимающая. Мы с моей весенней девочкой впервые за долгое время чувствовали себя нормальными, самыми обыкновенными людьми.       Наша жизнь была просто идеальной, такой тихой и спокойной. Наш сынок рос талантливым и умным. Наша радость и гордость. Такой непоседа и озорник, он всегда задавал нам столько вопросов, прямо заваливал ими! Наш милый Зарик… Мы и оглянуться не успели, как быстро он вырос! И до чего же он был похож на меня… Мы не хотели расставаться с ним как можно дольше, потому тщательно соблюдали конспирацию, хоть это и означало каждый день наносить грим сообразно возрасту, создавать нашу историю так, будто мы совершенно обычные люди. Это было тяжело, но это того стоило. Мы были абсолютно счастливы. Когда нашему сыну было двадцать два, он познакомил нас со своей невестой. Такая добрая девочка, мы с моей любимой сразу приняли её, как родную. Мы были так рады, готовили их свадьбу, надеялись в скором времени увидеть внуков. Жизнь вышла на новый виток, у нас было столько планов…       А потом всё рухнуло в одночасье. 1 сентября 2077 года, самый обыкновенный будний день. Мы бы как обычно пошли утром на работу, а вечером планировали встретиться в кафе, чтобы обсудить детали предстоящей свадьбы, но было не суждено… Проснувшись утром, мы услышали лишь тревожную тишину. Моя милая весенняя девочка сразу почувствовала что-то неладное, пошла проверить нашего Зарика: они с невестой только вернулись из поездки и остались на пару дней у нас. Я никогда раньше не слышал, чтобы она так кричала… Я сразу побежал к ней и в комнате нашего сына увидел лишь два холодных тела — его и его девушки. В ту секунду мы сами будто умерли. Из жизни будто ушёл смысл, нам хотелось лишь уйти вслед за ними. Зачем нам было идти вперёд, если всё самое дорогое для нас осталось позади?.. Мы были просто в отчаянии, не могли поверить, что это всё происходит на самом деле, надеялись, что это лишь затянувшийся ночной кошмар, который вот-вот закончится, но нет. Спустя некоторое время выйдя на улицу, мы увидели картину, от которой кровь стыла в жилах: всё остановилось, ни одна машина не ехала по улице, ни с одного из участков не выбегали дети, ни с одного из дворов не доносилось ни звука, а везде вокруг: на улицах, в машинах, в домах — лишь мёртвые тела. Мы жили в маленьком прибрежном городе в Португалии, и без того малолюдном и тихом, но тогда… Мы остались там только вдвоём. Честно говоря, мне до сих пор жутко вспоминать те первые дни. У нас не было ни единой идеи о том, что произошло, мы даже не могли понять, какой области коснулся этот ужас: только нашего города, страны или всего мира? Что могло в миг убить всё теплокровное? Да мы ведь до сих пор не нашли ответ на этот вопрос.       Сначала мы будто оцепенели, не знали, что делать, куда бежать. Пока ещё вышки связи работали и не было перебоев с электричеством, я смог дозвониться до Анны и пары своих друзей из разных уголков света. Так мы убедились, что кроме вечников и разных ползучих гадов на Земле никого не осталось. Мы с моей весенней девочкой поняли, что дальше оставаться на месте не вариант, нужно идти навстречу кому-то, объединиться с кем-то из знакомых, чтобы не остаться в конечном счёте в опасном положении. Как бы трудно ни было с этим смириться, нам пришлось похоронить нашего сына и его невесту. Мы понимали, что когда-нибудь их потеряем, но думали, что это будет через много десятилетий. А они ведь были ещё так молоды… В тот день мы похоронили с ними и части своих сердец.       Так вышло, что мы с Анной жили буквально в часе езды друг от друга, но всего за пару дней до этой неизвестной катастрофы Анна по рабочим делам улетела в Бразилию, так что теперь добраться до неё стало куда сложнее. Мы, конечно, попытались, но более предприимчивые вечники смекнули, что происходит, раньше нас и быстро прибрали к рукам средства передвижения, позволяющие преодолеть преграду океана. Как бы мы ни бились, урвать ничего мы так и не смогли. Без поддержки людей многие линии связи обрушились или просто перестали работать, так что мы больше не могли связаться с Анной и другими нашими друзьями. Мы не могли дальше сидеть на месте, да и оставаться в том регионе было небезопасно, так что мы приняли решение двинуться в сторону Восточной Европы, где, по слухам, начинали складываться объединения, да и с ресурсами тех мест, сам понимаешь, там обосноваться было куда проще. Мы собрали всё самое необходимое в машину и поехали. Было тяжело покидать наш дом, все счастливые воспоминания, что были там, но ещё тяжелее было оставаться, чувствовать, что это место теперь принадлежит призракам прошлого и что мы больше никогда не сможем быть счастливы там.       Путь был непростым, мы старались как можно реже останавливаться и не смотреть по сторонам. Этот безжизненный мир… При взгляде на него тогда внутри будто разом становилось пусто. Но со мной была она. Моя весенняя девочка была рядом и, как бы ей самой ни было тяжело, старалась меня поддерживать, отвлекать от гнетущих мыслей, хоть она и сама не могла избавить себя от них. Только когда на наших немногочисленных остановках мы съезжали куда-то в поля, где на километры вокруг не было ни единого напоминания о катастрофе, и, лёжа в обнимку на земле, смотрели на звёзды, мы могли ненадолго забыться, хоть на миг представить, что ничего произошло. В её объятиях я находил тепло и покой. Звёзды были всё теми же, а мы всё так же были рядом друг с другом. Моя девочка была моим единственным светом в этом новом мире, моим весенним солнцем…       Только я не предусмотрел, что вечники, что были порасторопнее нас, могут нести нам опасность. Когда мы пересекали бывшую польско-белорусскую границу и наша цель была уже совсем близко, на нас напали. Вечники сбились в банду и теперь искали, чем поживиться. В их распоряжении была вся округа, брошенные города, где можно было найти всё, но они всё равно решили напасть на нас. Их было человек пятнадцать, все вооружены до зубов. Нам заблокировали дорогу так, что у нас даже не было возможности сбежать. Мы вдвоём были безоружны против группы головорезов. Мы пытались отбиваться тем, что у нас было, но сам понимаешь, толку от этого мало. Для меня было главным прикрыть мою девочку, защитить, дать шанс сбежать. Но я не успел… Один быстрый выстрел…       В ту секунду мне было безразлично всё, кроме неё. Уже не думая, не глядя по сторонам, я бросился к ней, пытался найти признаки того, что рана несерьёзная и что всё ещё можно исправить. У меня же был опыт в медицине, я бы попытался всё исправить! Я больше всего на свете хотел увидеть именно это… В банде началась какая-то сумятица, краем уха я уловил, что на их базу было совершено нападение, из-за чего они все поспешили ретироваться, но мне уже было не до того. Она бледнела у меня на глазах. Моя весенняя девочка не смогла ничего мне сказать, лишь коснулась ладонью моей щеки, невесомо погладила. Я прижимал её пальцы к своему лицу, просил не покидать меня. Я столько не успел ей рассказать, не успел сказать, как сильно её люблю. Только смотрел в её глаза и видел, что она, как и всегда, понимала меня, как никто другой. Но потом её глаза закрылись, и я с ужасом осознал, что это навсегда. Я не хотел, не мог, не должен был её отпускать! Я уже много десятилетий жил в уверенности, что никогда не потеряю её, что потерять друг друга для нас противоестественно… Я поклялся перед Богом и людьми, что буду защищать и оберегать её. Я обещал сделать её самой счастливой и всегда быть рядом с ней, но не смог защитить её тогда, когда это действительно было нужно… Не знаю, как долго мы были там. Я просто прижимал её к себе, не хотел и не мог отпустить мою весеннюю девочку. Она была для меня всем. Моей женой и подругой, поддержкой и опорой, сердцем и душой. Моим смыслом. С самого начала наших отношений, я шёл вперёд ради неё, нашего общего будущего, ожидавшего впереди счастья, а теперь… Теперь я хотел, чтобы кто-то из той банды вернулся и убил меня. Я бы не сопротивлялся. Я хотел уйти с ней.       Я просто не мог найти сил, чтобы встать, оторваться от неё. Только много часов спустя, не знаю даже, сколько именно, я заставил себя встать. Я был обязан сделать последнее, что был ещё способен сделать для неё. Я нашёл место, похоронил её, поставил крест на её могиле. Я не хотел её отпускать, но и не мог этого не сделать. Она бы этого не хотела. Она бы не хотела, чтобы я убивался, чтобы пытался что-то сделать с собой. Я пытался заглушить эти мысли, будто они оскверняли мою память о ней, не вслушиваться в их отзвуки в моём сознании, нал их, как только мог. Мне было бы гораздо проще утонуть в своём горе, оставшись одному. Но я заставил себя ухватиться за мысль, что моя весенняя девочка не хотела бы для меня такого будущего. Ей было бы важно, чтобы я продолжал именно жить, а не существовать.       Я продолжил свой путь в сторону России. Не потому, что видел в этом смысл, а потому что нужно было хоть куда-то двигаться. Не оставаться в том месте, где я её потерял. Я уже не считал дни, старался совсем не останавливаться на отдых, потому что во снах вновь видел тот день, ставший самым страшным в моей жизни. И только дойдя до границы России, я наткнулся на отряд командора Дио. Но это ты, наверное, и сам помнишь: с вами был один мой старый знакомый, который поручился за меня, чтобы я был принят в отряд. Не могу сказать, что это было моё желание или осознанное решение — точно нет. Тогда я всё видел и слышал, словно сквозь вязкую пелену, и не особо понимал, что со мной происходило. Но уже позже я сам решил остаться, потому что так я мог бы приносить хоть какую-то пользу. Сам я ничего для себя не хотел, не видел, каким будет моё будущее: во всех вариантах, которые я представлял раньше, моя весенняя девочка была со мной, но теперь… Я просто шёл в никуда, ведомый одним лишь внутренним голосом: «Она не хотела бы для меня такой жизни, не хотела бы, чтобы я погиб…» Может, я и не был согласен с ним — скорая смерть казалась мне более милосердной участью — но что-то всё равно держало меня здесь. Моя весенняя девочка… она всегда так любила этот мир, восхищалась его красотой и необъятностью, многообразием и неизведанностью. Уже после катастрофы она прикидывала варианты действий, чтобы спасти от разрушения покинутые великие памятники человеческой культуры, думала, как изменится климат и как нивелировать ущерб от грядущих стихийных бедствий, чтобы сохранить мир в том виде, в котором мы его знали, помнили и любили. Именно поэтому я работал ради общего блага, старался изыскивать разные способы повернуть всё вспять или хотя бы сохранить то, что мы ещё не потеряли. Я хотел вернуть мир, который она любила…       Это всё было уже больше полувека назад. Пятьдесят пять лет и восемь месяцев, как её нет со мной. За свою прошлую жизнь, до знакомства с моей девочкой, я успел не раз убедиться, что время лечит, притупляет боль, а потом и жизнь новыми событиями сметает воспоминания о былом, помогает забыть даже самые горькие события так, что через десять-двадцать лет остаётся только светлая печаль. И, знаешь, я понял, что ошибался. Время не лечит. Не помогает. Раны не затягиваются. Может сейчас по мне и не видно, что у меня на душе, в отличие от времени, когда я только примкнул к вам, но боль не притупилась, так и продолжает резать меня тупым ножом. Я до сих пор чувствую её, вижу её каждую ночь… И знаешь, что удивительно? Когда я во сне слышу её голос, мне правда кажется, что ничего не произошло, что всё идёт своим чередом, она жива, мы вот-вот женим сына, будем нянчить внуков, строить планы на переезд в какую-нибудь экзотическую страну… А потом я просыпаюсь, чтобы вновь и вновь осознавать, что я всё потерял, что её больше нет со мной и ничего уже не вернуть. Моя весенняя девочка…       —Всё время, пока Лазарь рассказывал мне о своей любимой, он, не переставая, сжимал в ладони медальон, висевший у него на шее. Я до этого не особо обращал на него внимание, но тогда вдруг понял, что никогда не видел Лазаря без него. Куда бы ни шёл, он его не снимал. Мне показалось, что он как-то был связан с его возлюбленной, напоминал ему о ней. А его глаза… по ним было видно, как он заново переживал всю ту боль. Он выглядел, как самый настоящий живой мертвец. Лазарь рассказал мне это незадолго до нашего последнего эксперимента. Он сказал, будто тогда стал слышать голос своей жены более чётко, словно она звала его к себе, ждала… Через неделю мы проводили эксперимент, пытались в очередной раз открыть переход в другую шаговую реальность, в которой не произошло катастрофы. Я включил аппарат, но он не выдержал напряжения — заряд попал в Лазаря. Он умер не сразу. Я успел к нему подбежать, пытался оказать какую-то первую помощь, но он уже понимал, что это конец. Напоследок он улыбнулся, так светло, как я никогда не видел, и сказал лишь одно: «Я ухожу к моей весенней девочке…»       Валерий тяжело прокашлялся. Ему было трудно совладать с эмоциями, когда разговор заходил о его друге. Совместная работа их сблизила, они стали друг другу, как названые братья, и, сколько бы лет ни прошло с тех пор, вспоминать о нём было больно. Вновь и вновь мучало чувство несправедливости: почему лучшие люди уходят так рано?..       —Мы похоронили его здесь, на базе; я так понял, Лида уже нашла его могилу и часто её навещает. Я тогда был в ужасе, не мог поверить, что чёрная полоса потерь в нашей жизни ещё не кончилась… Я не смог похоронить всё вместе с другом и забрал тот медальон, — Валерий из нагрудного кармана рубашки выудил медальон, самый обыкновенный с виду серебряный прямоугольник. Вечник протянул его Анне, —Я ношу его с собой как напоминание о лучшем друге. В нём должно что-то быть, но я, к своему стыду, так и не разобрался, как он открывается.       С первого же взгляда на медальон Анна узнала замок, созданный их общим другом: Лазарь, в какой бы реальности ни находился, был большим умельцем. Парой хитрых движений дрожащих пальцев, о которых не каждый бы догадался, вечница смогла открыть медальон, распахнувшийся на ладони, как книжка. На каждой из половинок было по фотографии, с которых на неё смотрели такие знакомые лица Лиды и Лазаря. На снимке справа Лазарь и Лида в обнимку стояли в красивом торжественном зале, девушка была в воздушном белом платье, а парень — в безукоризненно аккуратном костюме. Они улыбались так, что даже через снимок чувствовалось их счастье. А со второго снимка улыбались уже трое: между друзьями стоял красивый рыжий парень, с чертами очень похожими на Лазаря, но глазами, такими же, как у Лиды. Через плечо у него была перекинута ярко-красная лента с надписью «Выпускник», с двух сторон на него с гордостью и любовью смотрели родители. А впереди было столько надежд…       Анна не смогла сдержать покатившихся по щекам слёз. А ведь она бы могла в будущем увидеть свадьбу своих друзей, то, как они станут с родителями, если бы не Книга талантов…       Валерий, удивлённый тем, что медальон был не пустым, наклонился, чтобы увидеть его содержимое. Взглянув на фотографии, он замер, удивлённо открыл и закрыл рот, не зная, что сказать, но быстро собрался с мыслями, и всё же медленно, со значением сказал:       —Может, всё же у вечников и есть пара, предназначенная им судьбой?.. В какой-бы из реальностей Лида и Лазарь ни были, им суждено найти друг друга, отыскать, несмотря на все преграды на пути…       —Кто знает, кто знает… — хитро удивлённо, но всё же радостно ответила Анна. —Но, в любом случае, у наших Лиды и Лазаря всё ещё впереди, и они обязательно будут счастливы вместе, пусть даже вопреки всему и наперекор всем!       Да, сейчас всё сложно. Лида и Лазарь застряли в разных измерениях, но они обязательно изыщут способ выбраться, и тогда, когда они наконец вновь воссоединятся, начнётся уже их весна. Их счастье, которое нельзя остановить…