tomorrow never comes

Катана, умытая кровью, спрятана в ножны, лежащие рядом на татами, у загрелого бока, не скрытого никаким одеянием. Вокруг роскошно усыпано шёлковыми тканями, нежно трущими кожу и лепестками пышных роз, успевших подсохнуть. В центре комнаты сидело два человека.  Самурай и кагэма.  Лишь тихое дыхание слышалось сквозь сжатые губы самурая. Он чуть хрипел от колотой раны на плече, ронял алые капли на ткани, но не позволял перевязать. Бесчисленное количество раз отказывался от помощи, старался не марать фарфоровую кожу мальчишки, а если задевал плечом костистую коленку – вытирал кровь дрожащими пальцами. Так по кругу, по новой, пока ночь дарила пристанище душе.  – Господин, – тихо произносит Чонгук.  Самурай молчит, голова его покоится на чужих бёдрах. Ощущает напряжение мышц, как кагэма не позволяет себе согнуться в осанке даже на полградуса. Его так учили, ему это вбили в голову.  – Вы можете, – сглатывает он, – делать что угодно. Чего бы вам хотелось?  Привстав на локтях, самурай горечно склоняется. Рана режет, ноет, завывает зверем попавшим в капкан. Больно очень, в глазах мушки разлетаются, а он плюёт на всё, лишь бы внутри не так сильно ныло. Осталось перетереть, как было всегда.  – Утешь меня, будто укачиваешь плачущего ребёнка, – он бодает головой голое плечо, которого, кажется, касается влага. – Утешай, словно завтра никогда не наступит.  – Вы так печальны, – перебирает пряди чёрных волос. Чонгук ласково, совсем по-любовному оставляет на взмокшем лбу лёгкий поцелуй. Движения его заботливы, духовно интимны, настолько, что ни одно соитие тел не сравнится с мимолётным прикосновением.  Было ли это искренне – самурай не знал.  За всё уплочено, даже заляпанное кимоно входило в стоимость ночного визита. Бесстыдно брать Чонгука, томно вдыхать, шумно выдыхать в районе шеи – уплочено буквально за всё, но наслаждаться утехой для плоти желания не было, хотелось залатать дыру внутри. Удушливо поплакаться взрослому мужчине можно было только там, где никто не увидит, где сталь больше не нагреет бок.  – Я не печалюсь, – подаёт голос самурай. – Разве можно утопать в таком чувстве, когда рядом находится столь прекрасный юноша? – уголок губы его приподнимается, слегка дрожит. Взаправду, может ли воин испытывать такие смертные чувства, как грусть? Лить солёные слезы в день свершения мести за своего даймё – неуважение. Самурай прячет их зарывшись лицом в раскрытое на груди кимоно кагэмы. Эмоции его описать сложно, они не поддаются языковой обработке. Вслух произнести невозможно, потому что сам не понимает себя, будто два человека поселилось в одном теле. Он глубина, в которую страшно погрузиться.  Что-то ломается, когда в ответ Чонгук сильнее жмётся к крупному телу.  – Простите, – молвит он, не стесняясь наготы от развязанного пояса.  Грудной смех звучит мелодией, стоит только самураю поднять взгляд на фарфоровое лицо, застывшее в недоумении. Естественно, Чонгук не поймёт его, он может только утешать. Покачивать взрослого мужчину в своих руках, словно по-матерински прижимая его голову к себе, не зная, как иначе можно управиться со столь сильной чувственностью. Наверное, такое происходит крайне редко. Самурай всё смотрит с прищуром, и Чонгук готов поклясться, что секунду назад на коротковатых ресницах была влага, исчезнувшая так же быстро, как появилась.  – Не извиняйся за мелочи, – мужчина мягко басит и звук его голоса кажется Чонгуку чарующим. – Человек слишком невнимателен в момент извинения и слишком уязвим.  – Почему невнимателен? – склоняет голову на бок.  – Глаза твои потупились в тот же момент, как рот изрёк слово. Будь у меня острая жажда причинить боль, я бы достал катану быстрее, чем ты успел обдумать всё ещё раз.  — Значит, господин никогда не извиняется?  – Прощения я просил только один раз, – самурай произносит почти впритык к губам кагэмы. – И это не было пустым словом.  Чонгук смолк, не стал задавать вопросы, хотя терзали они его подобно диким волкам. Годы и огромное количество сил ушло на то, чтобы научиться разделять свою жизнь на чёрное и белое. Белым для него были те моменты, когда улыбка не была отточенным движением мышц, а чёрным он считал, пожалуй, всё остальное. Самурай стал серым цветом, красота его была сладостна для глаз, совсем приятна, а речь подобна шёлку. На щеке у мужчины был почти заживший рубец, который брал своё начало от переносицы. Из-за этого его лицо особенно сильно могло впечататься в память.  – Боевой? – спрашивает Чонгук, не удержав язык за зубами.  – Конечно, – он трогает кончиком пальца розоватый рубец. – От чужого клинка.  – Тоже не давали наложить повязку? – могло прозвучать осуждающе, скажи так кто-то другой – самурай бы угрюмо ляпнул о ненадобности лезть в чужие шрамы, но это был всего лишь кагэма, не представляющий в своих словах ни капли негатива, лишь интерес свойственный молодому человеку.  – Сам накладывал.  – Больно?  – Нет, – коротко качает головой мужчина, но левая щека до сих пор горит фантомом прошлого, будто наказывая за непростительную оплошность. Невесомая вуаль откровения сподвигла мужчину распластаться в доверии, открыв доступ к запыхавшемуся сердцу. Дёсна кололо от желания поговорить чуть больше. Он словно откусывает собственный язык, когда с рычанием продолжает: – У самураев здесь ходит дурная слава, каждый третий становится “грязным ронином”, бросившим кодекс чести, но знаешь, в чём кроются подводные камни? – он не ждёт ответа со стороны Чонгука, только касается сочащейся раны на плече, впивается пальцами в вывернутые края, чтобы тёмная кровь ручьём полилась на татами. – В том, что я пёс положивший голову к ногам хозяина, готовый жизнь разменять на палец с хозяйской руки, стою в том же ряду с теми, кто потерял свою честь, став мятежником.  – Господин, вы не ронин, – кагэма мягко оглаживает щёку мужчины, – Закон не достоин таких людей, как вы.  – Я не человек, я – воин, – слова эти были вскормлены материнским грудным молоком.  Отомстив за убийство своего даймё, покрытый позором самурай должен совершить ритуальное самоубийство, иначе имя его опорочится на долгие века и погрязнет в осуждении. Прожить жизнь стоя на коленях с катаной наперевес, чтобы однажды вонзить её в свой живот, – кодекс был жесток, и мужчина не винил воинов опустившихся в иерархии.  Чонгуку был далёк мир, в котором находился самурай, хотя о самоубийстве он думал так же часто, как и лишившийся покровителя воин. Разница лишь в том, что смерть кагэмы не будет почётной, тело его сбросят в канаву, а вещи предадут огню, в то время как самурай умрёт во имя закона. Жизнь их не может быть длинной – определение ставшее известным ещё до рождения. Статус не делает тебя бессмертным.  За окном густой туман ночи рассеивается, оседая влагой на траве. Самурай ощущает прохладу, смешанную с благоговейными прикосновениями юноши, с ними не так холодно, особенно внутри.  Время близилось к рассвету.  – Надеюсь, мы ещё встретимся, – прохрипел Чонгук. Голос его не выдал никаких эмоций, но лицо выразило высшую степень горечи.  Говорил он не о встрече в стенах борделя, самурай понимал.  Самурай запахивает кимоно, прячет окровавленное тело. Он на удивление спокоен, только тихо оставляет отпечаток губ на тёплом лбу Чонгука. Держит в своих руках всего ничего, наверное, меньше минуты, но от этого жар в груди разрастается лесным пожаром, готовым подкосить обоих, застывших в слишком сокровенной позе. Склоняется к изгибу шеи так низко, словно преклоняется, не смеет касаться ртом. Близость ощущается обожжёнными язвами на смуглой коже. Мужчина оставляет на фарфоре глубокие трещины меньше, чем за минуту.  Жертвенное сердцебиение отзывается у Чонгука глубоким дыханием, сердце – перепуганный кролик в клетке, ему бы спрятаться ото всех, найти нору, где можно загнанно отдышаться. Чонгук тайком следит за напряжённой челюстью напротив, сжимающейся от каждого прикосновения. Стереть бы щёки о едва появившуюся щетину мужчины – думает он, но ненавистно отстраняется вместе с самураем.  Кролик сбегает из рёберной клетки. – Господин, – кагэма возвращается в покорную позу, сложив руки на коленях.  Неподвижность впечатана в мышечную память. Как кукла, он даже не сойдет с места, совершенно безвольно прикрывая веки со скопившейся солёной влагой.  – Тэхён, – поправляет самурай. – Запомни меня так.  Катана снова тяжело свисает с раненого плеча – дотронуться до него всё-таки не дал. Её острый кончик почти ощущает бьющуюся жизнь между рёбер самурая. Для него ритуал должен стать избавлением от совестных мук, а для самого лезвия – честью.  Чонгук наконец высоко поднял голову и посмотрел на мужчину, сверкнув глазами. Желание второй раз схватиться за крепкую спину пришлось подавить, сглотнуть вместе с вязкой слюной. Небольшая комната хранила гробовое молчание. В каждом скромном уголке таились секреты ночи, рассыпаемые пеплом с первыми лучами солнца.  Между самураем и кагэмой не было ничего любовного. Губы не коснулись чужих губ, кимоно не спустилось ниже груди, глаза не посмели взглянуть по-другому, как смотрят ощущая вожделение. Только мягкие поцелуи в лоб, совсем-совсем целомудренные, будто оставленные влажным туманом. Самурай оказался сражён, пал на колени в лихорадке ещё до того, как обнажил клинок. Перед юношей, перед Чонгуком, перед пристанищем души – иначе было нельзя.  Чонгук бессвязно проговаривает имя самурая, который улыбнувшись исчезает за тонкими стенами. Растворившись в воздухе, он оставляет за собой лишь шлейф запаха железа и шёпот кагэмы, что ложится рядом с чёрной лужей крови.  Последняя ночь самурая, отдавшего долг хозяину.  Первая ночь юноши, захотевшего заново переродиться там, где властвующая над ним сила даст слабину.