О брюках и юбках

— Идиот, — первое, что говорит аль-Хайтам утром обычного четверга. Это совершенно нелепо, ребячески и так… по-Кавехски. Концепция мира аль-Хайтама подобного не принимает, она предпочитает мириться с устоями и подстраиваться, выискивая выгоду. Но в целом он допускает тот факт, что события, которые его не волнуют, могут оказывать некое влияние на других людей. В частности на Кавеха. Особенно на Кавеха. Обходя толпу, аль-Хайтам игнорирует это недоразумение, ставшее центром всеобщего внимания. К прискорбию, другие студенты скептической точки зрения не разделяют. Они создают лишний шум, громко восхваляя Кавеха за смелость. К ним можно было бы присоединиться, чтобы понаблюдать. Утолить исследовательский интерес, мелькнувший на секунду, который тут же давится под натиском рациональности. Если что-то масштабное связано с Кавехом — принимать в этом участие, однозначно, не стоит. Аль-Хайтаму остается уповать на преподавателей, которые в силу своей благоразумности должны наконец решить проблему. Только вот среди почитателей Кавеха выделяется звонкий голос мадам Фарузан, молодой девушки, старшей их всего на пару лет. Однако требующей к себе подобного уважительного обращения только за то, что она закончила Академию в ускоренном режиме и так же быстро влилась в преподавательский состав. Несмотря на свою страсть к старине и устоявшемуся раскладу мадам Фарузан слишком сильно благоволит кому-то вроде Кавеха, кто только своим существованием ломает систему. Аль-Хайтаму не очень интересно, чем закончится эта история. Может, только слегка. У него нет времени на глупости и разного рода забавы. Ему нужно перевести текст с мертвого языка, повторить с сотню новых слов, которые он изучил вчера, вернуть книги в библиотеку и закончить исследовательскую работу. Погруженный в свои дела, аль-Хайтам забывает об утреннем инциденте почти моментально, полностью концентрируясь на рутине. Лекции проходят в размеренном темпе, немного более скучные, чем обычно. Он завершает свое исследование уже на второй. К концу третьей все его дела закончены. На большом перерыве Академия вновь поглощается шумом. «Красивые ноги» — второе, что думает аль-Хайтам. Взгляд вскользь цепляется за тонкие щиколотки, потертые коленки, бледные-бледные бедра, будто их обладатель совсем не бывает на солнце. Когда край юбки приковывает к себе внимание, аль-Хайтам отворачивается. Оцепенение проходит не сразу. Кажется, что даже язык становится вялым, окруженный вязкостью. Со спины доносится крик Кавеха. Аль-Хайтам уходит, не поздоровавшись и не обернувшись. У него непрочитанная книга и масса дел, которые в любой момент можно пополнить. Кавех — борец за справедливость. Кавех — тот, кто всегда готов помочь. Кавех никогда не сидит на месте и исторгает так много эмоций, что от них кружится голова. Кавех — одна большая проблема. Это нерушимое правило без исключений. У аль-Хайтама по этому поводу миллион и один пример, и он с ходу может припомнить с десяток, не роясь в глубинах воспоминаний. Этой ночью аль-Хайтаму снится родинка на левом бедре и теплая бледная кожа, покрывающаяся мурашками от прикосновений. Пальцы ползут выше неровно, они скользят влево-вправо, вырисовывая узоры, пока не натыкаются на препятствие в виде плотной ткани. Из сна он выныривает резко, глотая воздух. Сон кажется чем-то эфемерным. От приоткрытого окна веет ночной прохладой, приводящей в некое подобие порядка. В это хочется верить и аль-Хайтам с легкостью поддаётся этой слабости, полагаясь на самообман. Сны явление достаточно редкое в его жизни. Обычно разум предпочитает мирно отдыхать ночью, утомленный за день. В этот раз мысли никак не структурируются. Аль-Хайтам переводит взгляд на ладонь, на которой сохраняется угасающее чувство от прикосновения к чужому телу. Он на пробу сжимает кулак несколько раз, чтобы прогнать столь ненужное воспоминание. Уснуть второй раз не удается. Пятница начинается паршиво. Головная боль от недосыпа появляется с самого утра, маяча на уровне затылка. Усталость перерастает в раздражение, с которым не справляются ни первая выпитая чашка кофе после пробуждения, ни вторая перед выходом. Аль-Хайтам делает пометку больше не пить сегодня, изменяя обеденной привычке, и вспомнить необходимую вещь вечером, а именно полноценный сон. В Академии Кавех снова врывается в мысли будто ему там рады, будто сна недостаточно. Аль-Хайтам предпочёл бы живое общение с дискуссией о чём-то интересном, о чём-то, где их взгляды разнятся. Поэтому выбор темы велик. Они не сходятся, на самом деле, во многих вещах. Ткнуть наугад — девяносто девять и девять в периоде, что угадаешь. Четверг — день неправильный. В четверг люди забывают о важнейшей части своего тела — мозге и совершают абсурдные поступки. Кавех подобному подвержен больше всех. Ему можно часами объяснять и доказывать, но в конечном итоге поступит по-своему, врезавшись лбом с разбега в стену размером с Академию, не взирая на предупреждения. Доказывая себе, что ему все равно, аль-Хайтам вспоминает причину юбочного поведения Кавеха. Позавчера, а именно точно в среду. В день, когда люди уже подготавливаются к четвергу, отключая разум, одной студентке сделали сильнейшее замечание и чуть ли не пригрозили исключением. Девушка в растерянности и в слезах доказывала об отсутствии в правилах Академии запрета девушкам носить брюки. Правило в этот же день добавили, дополнив его не менее глупым запретом для юношей носить юбки. Чтобы справедливо, чтобы никто не обижался. Справедливостью тут не то, что не пахнет, даже свежестью сырых продуктов не отдает. Какой идиот решит надеть юбку, тогда насмешливо подумал аль-Хайтам и с чистой совестью забыл о нововведении, уверенно решив, что то, что его не касается, долгих раздумий не заслуживает. Идиот все-таки нашелся. Один в четверг. И не один в пятницу. — Брюки для девушек! Юбки для парней! Аль-Хайтам замирает при входе, обдумывая вопрос о том, стоит ли ему продолжать учиться в Академии, если она допускает подобное? Кавех с самодельным ярким плакатом проходит перед выстроившимися в ряд студентами двух полов одетых аккурат под слоган, звучавший секундами ранее. Его глаза ярко сияют, а юбка пружинит вверх-вниз при каждом шаге. Выглядит это весьма открыто, учитывая несколько расстёгнутых пуговиц рубашки. — О! — он оборачивается, заметив аль-Хайтама, — ты пришел, чтобы к нам присоединиться? — Нет. Аль-Хайтам тут же тормозит Кавеха, пока тот не надумал себе лишнего. — Но… — Вы заняли весь холл возле входной двери и создаете беспорядок. Прекрати этот фарс, пока не нажил себе проблем. — Еще чего! Кавех вздергивает подбородок, преисполненный готовностью довести начатое до конца. На лице мелькает недовольство, готовое в любой момент перерасти в ярость. Он на удивлении решителен в своём желании вмешаться в проблему, которая его даже не касается. Будто это нормально помогать тем, кто даже не потрудился ради того, чтобы заполучить столь пристальное внимание со стороны Кавеха. — Не хочешь участвовать, не мешай! К ним подходит студент, имя которого аль-Хайтам не знает. Он также одет в юбку, глядя на которую тянет промыть глаза. Его руки по-свойски опускаются на плечи Кавеха, а сам он довольно прижимается сзади. Кавех с улыбкой оборачивается, похлопывая студента по голове. Тот жмурится, подставляя голову под ласку. Аль-Хайтам поджимает губы от подобной картины. Почему Кавех допускает таких, как этот, так близко к себе? — Не вмешивайся, — недовольно говорит он студенту. — Аль-Хайтам! — осуждающе вскрикивает Кавех. — Зачем ты пришел? Мы заняты, и ни я, ни никто другой не будет выслушивать твои оскорбления. Идем. Он тянет студента за собой, возвращаясь к остальным. Аль-Хайтам смотрит вслед несколько секунд, прежде чем уйти. Не высказанные эмоции Кавеха, витающие между ними при каждом споре, ощущаются как то, чего не хватает последнее время. Если задуматься, то Кавех довольно давно не отвлекал его от важных дел. В середине дня верхушка Академии наконец обращает внимание на беспредел, творящийся в ее стенах. Если вчера на Кавеха они смиренно прикрыли глаза, учитывая его вклад в различные проекты и превосходные оценки, то подстрекательство других стерпеть они уже не могут. Поэтому когда Кавеха призывают прекратить, аль-Хайтам не удивляется. Он молча наблюдает развернувшуюся картину, смиренно ожидая последствий. Кавех не тот, кто сдается. Ему дай волю, не будет есть и спать, но доведет начатое до конца. После долгого разговора со всеми преподавателями, Кавех влетает в класс. Это довольно странно, учитывая, что у него по расписанию лекция совершенно в другой части здания. Запыхавшийся он останавливается прямо перед аль-Хайтамом, сидящим за первой партой. Аль-Хайтам, чуть приподняв брови, не отрывая взгляд, следит за тем, как Кавех тяжело дышит, уперевшись руками в голые колени. — Выровняйся, — хмурится аль-Хайтам, — напялил юбку, а как вести себя в ней узнать не удосужился. Поведение, как… — грубость теряется между ними. — Как кто? Давай же договаривай, — Кавех выпрямляется по струнке. — Не стесняйся, — подначивает он, — я жажду услышать, как я выгляжу. — Ведешь, — поправляет его аль-Хайтам. — И почему я вообще решил, что прийти к тебе хорошая идея? Кавех обхватывает голову руками, словно ее пробивает сильная боль. Он неразборчиво мычит, не прекращая сверлить аль-Хайтама недовольным взглядом. — Но ты пришел. — Конечно, я пришел! — Кавех взмахивает руками. — Я-то думал, что мы друзья и я могу расчитывать на твою помощь. — Помощь тебе — да, помощь другим людям через тебя — нет. — Какой ты. Аргх! В любом случае! — Кавех подходит вплотную к парте и хлопает по ней ладонями, — я не знаю, по какой неведомой причине окружающие всегда прислушиваются к тебе несмотря на твой отвратительный характер. Но именно это мне сейчас и нужно. Если ты напишешь речь, то… — Исключено. — Нет, ты не будешь читать в то время, когда я прошу тебя о помощи. Аль-Хайтам медленно переворачивает страницу. Скорее для вредности, чтобы позлить Кавеха, ведь дочитать он ее не успел и до середины. Придётся потом вернуться. — Я уже дал тебе ответ. Тебе незачем стоять тут и ожидать, что он изменится. — Как же сложно иметь с тобой дело! Я окажу ответную услугу. Могу спроектировать для тебя что-нибудь. Через несколько лет сможешь хвастаться, что именно я занимался разработкой дизайна. Аль-Хайтам устало поднимает голову и замирает. Непривычное чувство восхищения пробегает мурашками. Кавех, мечтательно улыбаясь, опирается руками о стол. Вырез на его груди сверкает перед глазами аль-Хайтама, подтверждая его слова о том, что Кавех на самом деле не умеет вести себя подобающим образом. Он с трудом поднимает взгляд выше, но легче от этого не становится. Мысли в присутствии Кавеха густеют, медленно перетекают с одного анализа на другой, пока источник проблемы напротив ни о чем не подозревает. — Не наклоняйся так. Аль-Хайтам хмурится еще сильнее, уставившись на дверь. До начала лекции есть еще немного времени, и другие студенты вот-вот начнут приходить. И какой вид тогда перед ними откроется? Аль-Хайтам сам поднимается из-за стола и хватает Кавеха за руку, вынуждая того стать ровно. — Что ты делаешь? Кавех изумлено смотрит на сцепленные руки. Он плавно тянет свою назад, но аль-Хайтам только крепче сжимает запястье. — Иди и переоденься. Сейчас же. — чуть ли не приказывает он сквозь зубы. Кавех резко вырывается из хватки. Он скрещивает руки на груди, обижено поджимая губы. — Вот еще! С чего ты взял, что можешь мне указывать? Ты даже другом меня не считаешь! — Кавех. Ты не понимаешь, какое влияние оказываешь на людей, щеголяя в таком виде. Хочешь носить юбку, делай это там, где нет других. И это уже не говоря о том, что ты навлек на себя гнев Академии. Оно тебе надо? Твою благотворительность и жертвенность никто не оценит. — О? Ты хочешь сказать, какое влияние я оказывают на тебя? — Ты переворачиваешь слова, — возражает аль-Хайтам. — Тогда я повторяю свой вопрос, какое тебе дело? — Кавех говорит тихо, четко выделяя каждое слово, — я прошу тебя о помощи и готов предложить что-то взамен. И не ври, что у тебя нет времени. Я в курсе, что выделить час ты в состоянии. Какое ему дело? Действительно. У них с Кавехом долгая история, начавшаяся с общего проекта и недопониманий, с криков и возмущений Кавеха и грубых слов аль-Хайтама, бьющих по больному. Потребовалось время, чтобы они научились взаимодействовать, чтобы честность не причиняла боль, чтобы ругаться, не сжимая кулаки. Сейчас все будто возвращается назад в тот самый первый день, когда яркое нечто ворвалось в жизнь, игнорируя нападки. — Допустим, мы друзья, — медленно начинает аль-Хайтам. Продолжить ему не дают. — Архонты! — вскрикивает Кавех. — Он наконец-то это признал! Какая же честь заполучить это звание! Не передать моего восторга по этому поводу! Я безмерно счастлив, слыша это! — Закончил? Аль-Хайтам игнорирует волны сарказма, вылетающие изо рта Кавеха, терпеливо дожидаясь, пока тот замолчит. — Еще не начал. Знай, ты невыносим! — Кавех трясет пальцем в воздухе направляя прямиком на аль-Хайтама, — и я ведь еще надеялся, — обречено вздыхает он, — правда, как дурак, думал, что ты поможешь. В своей обиде Кавех напоминает детеныша ришболанд-раджа. От подобного сравнения внутри расползается тепло и аль-Хайтам не может сдержать улыбки. — Хватит ухмыляться! Кавех в его улыбку не верит. Только сильнее поджимает губы и обиженно смотрит исподлобья. — Помогу. Аль-Хайтам устало потирает переносицу и опускается обратно на свое место. Кавех хлопает глазами, не веря, переспрашивает. — Я сказал, что помогу тебе. А теперь иди уже отсюда. — Спасибо! Ты даже не представляешь, какой вклад в общество ты внесешь! В класс начинают заползать сонные после обеда студенты. Они мельком смотрят на Кавеха, но не решаются подойти из-за сидящего напротив аль-Хайтама. Кавех довольно кивает знакомым и наконец-то уходит, задержав задумчивый взгляд на аль-Хайтаме. — Жду тебя в библиотеке после всех занятий, — напоследок бросает он, игнорируя недовольное выражение на лице вошедшего преподавателя. До окончания учебного дня остается две лекции, которые аль-Хайтам проводит с пользой, делая наброски речи для Кавеха и вспоминая книги, где упоминалась борьба за равноправие. Подобное в литературе он встречал редко, поскольку тема развития общества в этом ключе его мало интересовала и не пересекалась с другими исследованиями, которыми он ранее занимался. Ему даже пришлось обратиться к Акаше, чтобы получить наводку, где можно прочесть про подобное. Книг оказалось не так много. Гендерные исследования не были особо популярной темой, и большая их часть написана с биологической стороны и описывает различия в физическом и изредка эмоциональном плане. — Ты пришел! — Кавех вскакивает с места. К вечеру он не переоделся, на что в тайне рассчитывал аль-Хайтам. Бедра все так же продолжают быть белыми, а на ноге добавляются царапина и синяк. — Откуда? — Откуда что? — Кавех приподнимает бровь, — а! Ты про это? — он вертит ногой, разглядывая правое колено, — не все довольны тем, чем я занимаюсь. Иногда случаются инциденты. — Кто это сделал? — Уже неважно, — спокойно отмахивается Кавех, пока внутри аль-Хайтама расцветает гнев к неизвестному лицу, — к тому же, что ты собираешься делать? Не пойдешь же читать ему нотации? Ха-ха. — Драки на территории Академии запрещены, и я собираюсь объяснить ему это его же языком. — Ладно, он уже получил по заслугам. Родился таким, хуже уже не сделать. Давай, садись! Я кое-что уже накидал. Немного подкорректируешь и готово. Хоть завтра выступать! Кавех суетливо отодвигает книги в сторону и складывает листы один на другой, освобождая пространство стола, на котором и без этого достаточно места. — Почему ты не переоденешься? — Чем больше людей меня увидит, тем больше присоединится. Кто-то, может, сомневается, но если мелькать перед глазами чаще, то решится. К тому же, как зачинщик я обязан уже поддерживать образ. Раз начал, то надо довести до ума. Столько людей надеется. Я даже слышал, — Кавех склоняется ниже к столу и начинает шептать, — что мадам Фарузан и еще несколько преподавателей обсуждали идею — прийти в понедельник в брюках. Но это слухи, поэтому я пока что стараюсь этому не радоваться. Уже успех, что все предалось такой огласке. — Где ты взял юбку? — У матери в шкафу, не думаю, что она ей еще пригодится, — Кавех нервно перебирает бумаги, не поднимая взгляда. По его напряженному виду, аль-Хайтам понимает, что этот вопрос сильно тревожит его. Еще одна причина почему Кавеху не стоит злить Академию в том, что после того, как его мать уехала, именно Академия взяла его под опеку до совершеннолетия. — Она не написала тебе? — Написала, — Кавех усмехается, —обустроилась в Фонтейне, в гости, вроде как, зовет. Но знаешь, неохотно. Будто я уже не часть ее жизни. — Глупости. Она твоя мать, ты в любом случае будешь частью ее жизни. По крайней мере документально. — Это было не очень вежливо, знаешь ли, мог и промолчать, — бурчит Кавех. — Это правда Кавех прыскает в кулак. — Да, правда. — соглашается он и чуть улыбается. — Это слышать всяко легче, чем пустые слова успокоения. Впрочем! — Кавех встряхивает головой, — мы тут для другого. Посмотри, что можно подправить, у нас осталось два дня и в понедельник уже дебаты. Нужно хорошо к ним подготовиться. Я в таких делах не силен, но точные аргументы, по крайней мере, помогут мне не ударить в грязь лицом. Аль-Хайтам берет протянутые бумажки, исписанные красивым почерком. Местами текст идет криво, где-то правки, а где-то и вовсе полностью зачеркнутые предложения, что прочесть их невозможно. — Это никуда не годится, — через несколько минут говорит аль-Хайтам. Это совсем не удивительно, Кавех всегда лучше делал, чем говорил. И иногда его попытки объясниться или что-то доказать превращали плохую ситуацию в куда более худшую. — Все совсем плохо? — обречено уточняет Кавех, роняя голову в руки. — Да. С этим ни единого шанса. Ты акцентируешь внимание только на самовыражении и равенстве. Этого недостаточно. Самовыражаться можно за пределами Академии, а равенство, по их мнению, они уже ввели. — Но! Самовыражение — это тоже очень важно! Оно необходимо для формирования личности. К тому же, в комфортной одежде даже думается лучше! — Тогда пиши: снижает уровень стресса, что благоприятно сказывается на эмоциональном и умственном состоянии, которые в свою очередь значительно влияют на процесс обучения. Студенту становится легче справляться с трудностями. Он чувствует себя комфортно, и его самооценка повышается. Как мы знаем, самооценка необходимый фактор в росте человека, как личности. Студенты будут увереннее, научатся брать на себя ответственность и с большей охотой начнут принимать участие в различных проектах, не переживая о неудаче или о том, что о них подумают люди. — Стой-стой-стой! Кавех торопливо вытаскивает чистый лист: — Еще раз и помедленнее! Аль-Хайтам вздыхает, но в итоге повторяет свои слова. Они засиживаются в библиотеке на несколько часов, подбирая аргументы и наилучшие выражения, которые могли бы не просто доказать их правоту, но и убедить слушателей в этом. — Продолжим завтра? — с надеждой уточняет Кавех, прижимая исписанную бумагу к груди. Часы показывают десятый час, однако аль-Хайтам совсем не чувствует усталости. Он странно взбудоражен происходящим несмотря на то, что тема ранее его совсем не интересовала. На самом деле, на этом этапе Кавех мог бы справиться сам. Они проработали основные аргументы и то, куда могли повернуть дебаты. Кавех уловил, в каком направлении рассуждать. — Да. Завтра в десять тут же. И не вздумай опоздать, ждать не буду. — Конечно! И аль-Хайтам. Аль-Хайтам оборачивается. Кавех неловко мнется на месте, отводя взгляд в сторону. — Спасибо тебе. — Рано благодаришь. Начнешь, когда выиграешь. — Ты думаешь, у меня получится? — Теперь у тебя явно больше шансов, чем пару часов назад. Ты идешь? Аль-Хайтам останавливается около двери, дожидаясь замершего позади Кавеха. —Д-д-да! Уже бегу!

***

Время без десяти минут до назначенной встречи. Его вполне достаточно, чтобы подняться до самого верха, зайти в Академию и пройти прямиком до дома Даэны. Поэтому аль-Хайтам размеренным шагом, почти что прогуливаясь, идет на встречу. Впереди даже сквозь наушники слышится крик, поэтому он выключает шумоподавление. И через несколько секунд в него врезаются. Кавех, кто ещё это мог бы быть утром субботы, испуганно отскакивает назад и, только поняв, кто перед ним, хватает аль-Хайтама за руку и утаскивает его за коробки около пролета, возле которого они так неаккуратно столкнулись. Места там оказывается не так много. Поэтому Кавех пихает аль-Хайтама в стену и сам прижимается к нему, слегка оборачиваясь назад. — Что ты делаешь? — Тс, — Кавех зажимает ему рот рукой и, снова повернувшись, шепчет с придыханием, — не шуми. — Я видел его! Он точно сюда побежал! — доносится сверху. Аль-Хайтам застывает на месте, впервые в жизни, не зная, как ему поступить. Кавех нагло вторгается в его личное пространство. И делает это настолько сильно, что аль-Хайтам чувствует сквозь одежду, как быстро колотится сердце Кавеха. Состояние в этот момент колеблется от личное пространство на то и личное, чтобы никто свои руки в него не пропихивал, до шампунь Кавеха приятно пахнет фруктами. — Отодвинься, — аль-Хайтам убирает руку со рта и сам пытается отойти с сторону. Но он зажат в углу и единственное место, куда можно двинуться — занято Кавехом! Шум становится громче и уже слышится топот ног. В противовес его словам Кавех прижимается сильнее. Он слабо щипает аль-Хайтама за плечо, и, сверля гневным взглядом, вновь тянется зажать рот. Аль-Хайтам вертит головой, не позволяя снова трогать его губы. — Да не вертись ты, — шипит Кавех и тут же оглядывается. Коробки хорошо скрывают их, и если не знать, что там кто-то есть, то заметить невозможно. — Тут одна дорога, он мог пойти только вниз! Кавех от голоса рядом напрягается, крепче сжимая рубашку аль-Хайтама в кулак. Не зная, куда деть руки, аль-Хайтам опускает их Кавеху на спину, чувствуя, как тот слегка подрагивает. Обнимать Кавеха ощущается настолько естественным, что аль-Хайтам готов признать, что ему это нравится. Несмотря на отвратительный характер, Кавех входит в группу людей, которых вполне можно считать приемлимыми, и если быть совсем откровенным, Кавеху всегда было позволено чуть больше, чем другим. Сама мысль о том, что в этой ситуации рядом мог бы быть кто-то другой вызывает отторжение. Аль-Хайтам почти привыкает к этому новому чувству, как Кавех отступает на пол шага назад, утягивая с собой все тепло. Свобода уже не кажется такой приятной, а освободившееся пространство желанным. — Вроде ушли, — шепчет он, — так что можешь отпустить меня. Руки тут же падают вдоль тела. Аль-Хайтам прокашливается. — Ты прав, их уже не слышно, так что можем идти. Кавех первым идти не спешит, опасаясь, что те, кто гнались за ним, все ещё могут быть там. Поэтому аль-Хайтам аккуратно огибает его, стараясь не касаться, и выходит из-за коробок. Пролёт, как они и думали, оказывается пуст. — Кто это был? Возвращается к теме аль-Хайтам, стоит им войти в библиотеку. — Я уж надеялся, что ты решишь не поднимать этот вопрос, — бурчит Кавех. — Те же из-за кого ты повредил колено? — Нет! — вскрикивает Кавех слишком резко для того, чтобы это оказалось правдой. — Зачем ты их выгораживаешь? Это глупо. Аль-Хайтам, не моргая, не отрывает взгляд от чужого лица, считывая перескакивающие с одной на другую эмоции. Кавех взгляд не выдерживает, отворачивает голову в сторону. Он некоторое время перебирает пальцами и дает ответ только, когда тишина становится невыносимой. — Ладно, ты угадал. Это были они. Но это все равно ничего не меняет. Они или кто-то другой. Всегда найдутся недовольные твоими словами, действиями… ориентацией, — последнее слово Кавех произносит совсем тихо, но достаточно, чтобы быть услышанным. — Ориентацией? — переспрашивает аль-Хайтам. Он был уверен, что Кавеху нравятся девушки. К тому же, когда они познакомились, он точно встречался с одной из них. — Только не делай вид, что не знаешь, не надо этого, ладно? — Кавех со своей присущей ему серьезностью, на сколько это, конечно, возможно рассматривает узоры на деревянном столе, — постой, — он вскидывает голову. Аль-Хайтам приподнимает бровь. Иногда Кавех умеет вгонять в состояние близкое к недопониманию, — ты, действительно, не знаешь. Ха-ха, — его смех чем-то напоминает нервный. От этого ситуация ещё больше ускользает от аль-Хайтама, — Архонты, это же ты. Сейчас думая об этом, это совсем неудивительно. Только ты можешь быть таким далеким от всего подобного. Коллекция из недавнего нервного смеха Кавеха пополняется точно такой же кривой улыбкой. Она на лице Кавеха кажется рисованной, такой ему не подходящей. Хочется пальцами растянуть, чтобы шире, чтобы сверкали зубы, чтобы смех был не с горечью, а искренним и звонким. — Не знаю что? — Уточняет аль-Хайтам, — о чем ты говоришь? — Забыли, — Кавех отмахивается от вопросов, — вернёмся к тому, ради чего мы, собственно, и пришли сюда. И нет, — Кавех вскидывает руку с выставленным указательным пальцем, — зная твою дотошность, говорю на опережение. Ты не будешь больше спрашивать. Тема закрыта, и отвечать ни на один вопрос я не намерен. — Ты сам завел разговор, а теперь не хочешь доводить его до конца. — Аль-Хайтам, нет значит нет. Есть вещи, о которых я не хочу говорить. И это одна из них. Я не в том эмоциональном состоянии, чтобы обсуждать это сейчас и уж тем более обсуждать это с тобой. — Вернёмся к речи. Дорабатывать им практически нечего, поэтому они могут позволить себе отвлекаться на посторонние темы в момент своих осуждений, не жалея времени. — Я тебе серьезно говорю, Мудрец Кшахревара был похож на заоблачный персик, когда на этом их собрании пытался на пальцах объяснить мне, почему же я не прав. И как такой как он вообще стал мудрецом? Он даже не следит за новыми исследованиями и методами постройки! Скорее бы уже структура изменилась. Сколько он уже Мудрец? Кажется, больше двух лет. — Думаешь, справился бы лучше? — Ну нет! — Кавех машет головой, — ни за что! Вся эта бюрократия, не для меня. Я рождён, чтобы создавать шедевры, а не чахнуть над бумажками и заниматься проблемами подростков. — Весьма самоуверенно. — Как ты можешь во мне сомневаться? — Кавех картинно прижимает руку к груди, откидываясь назад. Но спинка стула спасает его от позорного падения на пол. — Нет, — честно отвечает аль-Хайтам. В том, что Кавех прославится, как архитектор у него нет ни малейшего сомнения. Работы Кавеха интересны, они уникальны, наполнены смыслом и самой энергией Кавеха. С этим не согласится только дурак. Но помимо этого, что отличает Кавеха от многих, кроме фантазии, он знает и умеет воплощать их в реальность. Дни до начала славы Кавеха уже можно начинать отсчитывать. Речь готова. Она отшлифована и выстроена по структуре. Каждое предложение и слово занимает нужную позицию и несёт смысловую нагрузку. Они продумали двадцать вариантов того, на какую тему может давить оппонент Кавеха на дебатах и сотню неудобных вопросов, которые он может задать, чтобы сбить с толку. Поэтому все воскресенье Кавех посвящает тому, чтобы все это заучить. Когда наступает понедельник, аль-Хайтам не волнуется. Он верит, что Кавех справится больше, чем Кавех верит в себя. — У меня не получится! Кавех испуганно жмётся в скамейку за пять минут до начала. Он жуёт губы, перебирает пальцами и нервно топает левой ногой. — Если ты будешь нервничать, это тебе не поможет. Напротив, стрессовое состояние негативно влияет на твою память и скорость мышления. Тебе надо расслабиться. — Легко сказать! — Кавех вскакивает с места, — ненавижу общественные выступления. Все будут смотреть. А если я облажаюсь.? — Какое тебе мнение до всех? Никто из них не на твоём месте, потому что ты гораздо решительнее. Никто из них не имеет ни малейшего права осуждать тебя за что бы то ни было. Кавех вздыхает. Он зажимает голову, задумавшись. В такой позе Кавех стоит некоторое время, а затем делает, то что аль-Хайтам, определено, не ожидает. — Спасибо тебе за помощь, — искренне благодарит Кавех и резко сокращает расстояние между их лицами. Губы Кавеха лишь на секунду касаются губ аль-Хайтама, прежде чем их обладатель позорно сбегает. Аль-Хайтам застывает на месте. Из всех безумных поступков Кавеха этот выходит на первое место. От секундного прикосновения губы горят так, будто к ним прикоснулся пиро слайм. Кавех поцеловал его — это факт. Кавех поцеловал его, чтобы успокоиться? Кавех поцеловал его, чтобы получить поддержку? Кавех поцеловал его, чтобы дать выплеск эмоциям? Кавех поцеловал его, чтобы что? Из оцепенения аль-Хайтама выводят аплодисменты и крики толпы. Начинается. Сцена со всех сторон окружена студентами так, что подойти к ней не представляется возможным. Но и аль-Хайтам не стремится в толпу. Он становится чуть поодаль, прислонившись спиной к колоне. Кавех, возвышаясь над всеми, острожно машет рукой на особо яркие выкрики и неловко улыбается. Он вертит головой, словно кого-то выискивает, и когда замечает аль-Хайтама, улыбается в этот раз более искренне и выпрямляется. Напряжение в его позе пропадает. Аль-Хайтам соврет, если скажет, что не испытывает ничего положительного по тому поводу, что именно благодаря ему Кавех становится чуть более уверенным в самом себе. После минутного представления, дебаты объявляются открытыми. Кавеху надменно с долей насмешки позволяют начать первому. Это мог бы быть жест доброй воли, не будь он пропитан снисходительностью и пренебрежением. Они недооценивают, это хорошо. Подобную ситуацию они проработали одной из первых, поэтому Кавех задаёт тон разговора, не мешкая, начинает строго по заученному тексту. Он прекрасно играет свою роль, выдерживая паузы, обращаясь взглядом когда нужно к зрителям, когда нужно к оппоненту. Диалог выходит напряжённым. Спустя полчаса голос у Кавеха начинает слегка хрипеть, но он стойко заканчивает свою речь, гордо вскинув подбородок. Студенты в толпе растягивают его плакат и поддерживают Кавеха воодушевляющими криками. Это конец. У Академии больше нет аргументов. Они загнали себя в тупик вопросами, на которые подготовленный Кавех смог дать нужные ответы, проворачивая тему в ту сторону, где были плюсы для его стороны. Напротив его оппонент словно и не был готов к такому напору, говорил слабо и местами не так обдуманно, как надо было бы. Победа Кавеха очевидна. Оппонент в отчаянии делает шаг вперед и, вытянув руку вперед, спрашивает: — Последний вопрос, находясь здесь и сейчас в юбке, чувствуешь ли ты себя девушкой? Услышав это, Аль-Хайтам позволяет себе усмехнуться. Вопрос, заданный из позиции, зажатого в угол зверя. Он должен был смутить, заставить колебаться, но не в этот раз. — Давай же расскажи всем о процессе превращения в девку! — крик из толпы тут же привлекает всеобщее внимание. Аль-Хайтам узнает по голосу того парня, который преследовал Кавеха. Что ж, когда все закончится, ему нужно разобраться с одной небольшой проблемой. Кавех от крика вздрагивает, однако выражение лица не меняет. Он игнорирует провокацию и концентрируется только на заданном вопросе. — Ха! Чувствуете ли вы себя в душе диким зверем без одежды? Для меня одежда не более, чем самовыражение и комфорт. Надев, что угодно, я не перестаю быть самим собой. Для меня юбка — это не про то, чтобы стать кем-то другим. Это свобода выбора. Так что, да, я могу носить юбку и чувствовать себя точно так же, как и в любой другой одежде. А как вы себя ощущаете, когда задаете такие вопросы? Возможно, стоит задуматься о том, кто действительно чувствует себя не на своем месте, если одежда так легко может повлиять на ваше самосознание? Толпа взрывается аплодисментами. Недовольный студент, достающий Кавеха, грубо расталкивает окружающих его людей плечами и скоро спешит к выходу. Аль-Хайтам отрывается от стенки и направляется следом. — Чего тебе? — Думаю, как с твоим умом, ты смог попасть в Академию. — А, это ты! — студент явно узнает его, — этот чертеныш носится за тобой вечно, хвостом чуть ли не виляет. Добился своего. Видать, не зря юбку напялил. — Не много ли ты уделяешь внимания одежде чужих для тебя людей? — Место общее, смотрю на кого хочу, и думаю, что хочу, — огрызается студент, — тебе-то что? Честь любовничка пришел защищать? — Кавех прекрасно справится с самозащитой. Хочу напомнить тебе и чтобы другие не забывали о правилах Академии. Если не можешь держать кулаки в карманах, то лучше руки приклеить к поясу. — Ха-ха-ха, — студент хохочет, но предусмотрительно отступает назад, когда аль-Хайтам приближается, — не честь пришел защищать, говоришь. Пфф. Так я и поверил! И что ты в этом нашел? Хотя ножки у него ничего такие, я бы и сам его тр… — он не успевает закончить. Кулак прилетает ему в нос. Аль-Хайтам чувствует скрип под пальцами и ударяет второй раз. Чтобы наверняка, чтобы желание у этого отморозка лезть к кому-то больше не появлялось. — Ты что?! — студент зажимает нос и с хлюпаньем невнятно произносит, — совсем что ли? — Напрашиваешься еще на один? Аль-Хайтам потирает кулак и задумчиво окидывает взглядом студента напротив, выбирая место, куда ударить в следующий раз. — Больной! Что ты, что он! Вам обоим лечиться надо! Смелости ему не занимать, отмечает аль-Хайтам, когда спотыкаясь о ровную поверхность, студент сбегает. С чувством выполненного долга аль-Хайтам уходит. Свою работу он выполнил.

***

Кавех находит его через несколько часов в тихом месте недалеко от клумб с цветами. Аль-Хайтам стоит у стены, держа книгу в руках. Но чтение не идет, он несколько раз перечитывает одну и ту же строчку, мыслями все время возвращаясь к тому моменту, когда Кавех его поцеловал. Сложно сказать, было ему приятно или нет. Прикосновение длилось лишь мгновение, и распробовать как следует аль-Хайтам не успел. Будь это дольше, то должно быть, ему бы понравилось, не зря же люди настолько сильно воспевают такое простое действие, как поцелуй. — Я победил, — тихо говорит Кавех, становясь рядом. — Ты переоделся, — замечает аль-Хайтам. — Да, — Кавех чешет затылок, — все закончилось, больше нет смысла носить юбки, да и не очень комфортно в них. Не понимаю, как девушки постоянно в них ходят. Порыв ветра и будто голый. К тому же, — он отводит взгляд в сторону. Его щеки слегка краснеют, — тебе не нравилось. Поэтому я решил переодеться, прежде чем отправиться тебя искать. — Ты искал меня, — повторят аль-Хайтам, захлопывая книгу, — зачем? — Ну, как же, — Кавех переступает с ноги на ногу, — нам есть что обсудить? — скорее спрашивает, чем утверждает он. — Пожалуй. Тогда я жду объяснений. Ты поцеловал меня. Зачем? — наконец-то задаёт интересующий все это время его вопрос аль-Хайтам. Кавех удивлено распахивает глаза. — Зачем? Разве ты не понимаешь, зачем люди целуют друг друга? — уточняет он. — Причин может быть много. И несколько из них подходят тебе в сложившейся ситуации. Поскольку я не обладаю способностью читать мысли, я спрашиваю конкретную причину. Да, Кавех, зачем ты поцеловал меня? — Ты знаешь, как иногда сложно с тобой общаться? — вздыхает Кавех. Он больше не дергается на месте, а спокойно стоит, чуть поднимая губы в улыбке. Губы. От которых аль-Хайтам совершенно точно не может оторвать взгляд. Что если бы тот поцелуй длился дольше. Как сильно ему бы это понравилось? — Это не ответ на мой вопрос. Кавех подходит ближе, и аль-Хайтам чувствует неприятное чувство ожидания чего-то. — Потому что захотел. Потому что ты мне нравишься. Потому что люди хотят целовать тех, кто им нравится. По-хорошему, я должен попросить прощения, что сделал это без разрешения, но я не буду. Потому что совершенно ни капельки не жалею! Кавех поднимает подбородок и с вызовом смотрит прямо в глаза. — Хорошо, — соглашается аль-Хайтам, — я в любом случае ничего не смог тогда понять. — Ты намекаешь? — ошарашенно шепчет Кавех, — что ты был бы не против, если я поцелую тебя еще раз? Аль-Хайтам смотрит на губы Кавеха — который раз, и это уже не кажется ему нормальным. Собственные губы начинает печь от воспоминаний, и он думает, что было бы поцелуйся они по-настоящему. Долго и с языком. — Пожалуй, я был бы не против, — сдается аль-Хайтам. В эту же секунду Кавех целует его. И теперь это длится не одну секунду. И говоря на опережение, аль-Хайтам был бы совершенно не против, реши Кавех целовать его так каждый день.