Эксперимент

— Кто она? Девушка проводит рукой по отражению в зеркале — будто верит, что может его коснуться извне. Пустеющая радужка зеленых глаз глядела на нее с непониманием, подозрением. В озерах мутных зрачков смешались забвение и боль.  Тяжелые полы украшенного золотом ханьфу будто утягивали под землю, а заколка в волосах мешалась — хотелось пуститься подальше от отражения в бескрайние бесцельные бега, обратно в те места, где память не имеет веса, а следы существования погребены временем и безвыходностью. Ей хотелось бежать. Она не могла — слишком жива для этого. Слишком спокойно, будто она летела на едва покачивающемся лепестке цветущей сливы в декабрьское светлеющее утро.  — Это… я? Странно — губы незнакомки в отражении шевелились в такт произнесенным только что словам. Боль воспоминаний о прошлом ознобом пронеслась по плечам, ветром унося ее хрупкую душу в сад жизни, где ее ждало предначертанное ознаменование нового начала. Она делает шаг навстречу неизвестному, уверенность в ней пылает подобно языкам пламени — пламени, о которое ей уже пришлось оступиться. Невинная и чистая ликом незнакомка встречает ее приветливым взглядом — до боли узнаваемым. Ей казалось, что это и есть она сама, но верифицировать ничто из предположенного возможным не представлялось ввиду того, что ни одной живой душе еще не предоставилась возможность увидеть себя со стороны. Поправив ее одеяние, спадающее с плеча, она впервые контактирует с встреченной — прикасается. Осязает. Ей приятен облик той, что предстает перед взглядом. Фантомные воспоминания, что навевает она одним лишь своим присутствием, не перестают отзываться эхом где-то в глубине опустевшего сердца, жалобным зовом пытающегося дать наставление, но неспособного ко власти над разумом. — Это я, — из уст незнакомки подобно мелодии струятся слова. Ее взгляд проясняется, как небо на рассвете, устремляясь прямо навстречу перед ней стоящей. Она касается вновь — осторожно, нежно убирает с лица прядь распущенных волос. Оглядывает внешний вид — как же они похожи. Зеркальное отражение, право, и должно быть похожим на смотрящегося. Она осторожно берет ее за руку — та вовсе не возражает. Сплетя пальцы, она медленно закрывает свои глаза и подносит бледную ее руку к сердцу. Сердцебиение абсолютно стабильно. Душевно-эмоциональное состояние — тоже. Это ли путь, по которому можно идти, не оглядываясь назад?  Это ли то, ради чего сложить свою жизнь, не получив ничего взамен, является возможным вариантом? И что вообще есть жизнь? Она не знает.  Она не знает, но улыбается. Здесь безопасно. — Ты помнишь, как тебя зовут? — другой хладный, пронзающий и чужой голос прерывает тишину и изучение. — Меня зовут Тинъюнь… я посол гильдии Свистящего пламени Лофу Сяньчжоу. — Верно. — спокойно и монотонно рассекая  воздух, слова доносятся издалека. Идет наблюдение. Рукой она вновь проводит по волосам, зарываясь в рыжеватую копну ниспадающих на ее плечи волн. Забавно. Раньше ей не приходилось делать таких причесок. Касается острых ключиц, выглядывающих из приоткрытого ворота расшитого роскошными узорами ханьфу. Берет за подбородок — поднимает взгляд на себя. Взгляд прояснившийся и светлый, мудрый и обстоятельный — она не изменилась вовсе, но была совершенно неузнаваемой для себя самой же. Скользит вниз по силуэту одежды. Обвивает формы. За собой со стороны следить куда интереснее, чем вообще можно себе представить. Она закусывает губу, когда длань проникает под парчовую ткань ее одежд — вздыхает тихо, едва слышно. Но смысла обманывать чуткий слух себя самой же нет. На щеках заиграло пламя, а губы сложились в скромную ухмылку. Ей нравилось. Им нравилось. Проведя большим пальцем по припухающим губам, смущает еще сильнее — девушка уж совсем заливается краской и прячется за длинным, замысловато украшенным рукавом.  От самой себя не спрячешься — думает Тинъюнь, осторожно проникая под лепестки ткани, едва прикрывающие небольшую грудь и обжигает холодом своего касания сразу же, вызывая тихий, бездыханный сип. Она проводит по щеке, возвращается вверх снова и путешествует по будоражащему фантазию телу, слегка сжимая то там, то тут, зная, что ранее ей никогда не приходилось такого испытывать. Сама перед собой она раскрывалась подобно цветку сливы в сезон ее цветения, обнаруживая и замечая за собой все новые и новые реакции. Потешно.  Опускаются на колени незаметно друг для друга. Руки ложатся на бедра, притягивая за них к себе — подол одеяния ну очень расклешенный, проникнуть внутрь не составит никакого труда, но так хотелось поддаться умопомрачению эскапизма, потянуть время, чтобы понять и узреть еще немного… но и откладывать действие было так тяжело. Уделить внимание пышным хвостам она сочла обязательным — теперь их было больше. Скользя пальцами меж мягкой и теплой шерсти, она чувствует, что готова растаять в неге и совершенно не хотелось дать этому моменту завершиться. Тинъюнь, что сидела перед ней самой же, блаженно улыбалась, тянулась к ней в жажде, и получила свое ровно в тот миг, когда одеяние было распахнуто, а телеса овеяны исходящей из ниоткуда свежестью.  Мурашки. Она невольно простонала, едва слышно, но Тинъюнь уловила это в ухмылке, что просияла на ее лице на всего лишь долю секунды.  Массируя открывшиеся ей груди, она не торопилась спуститься ниже, не торопилась достичь ровно того, чего жаждала сейчас в обоих своих воплощениях.  Розовых лепестков, что незамедлительно покрылись утренней росой, осталось только коснуться… неприкрытая и бесстыдная, но блаженная и счастливая, она сияла изнутри и податливостью отвечала на все, что с нею делалось. Тинъюнь обласкивала каждый сантиметр тела пред ней сидящей, открытой ко всему юной души, которая вожделела и отдавалась воспоминаниям о прошлом, которые находила в самой себе.  Скользнув вниз по животу, внизу которого распалялся жар, Тинъюнь едва ли касается половых губ, собирая смазку. Нектар с лепестков она тут же пробует на вкус, наблюдая за своей же реакцией.  Всхлипнув, она распадается на глазах, подаваясь навстречу пальцам, а стенки жаждали их присутствия уже сразу после одного мимолетного прикосновения. Конечно, Тинъюнь не медлит. Интересно узнавать о себе больше. Возвращая пальцы на место, она чувствует, как их обволакивает теплом; как обильно их смачивает естественная смазка, выделяющаяся с каждой секундой ее пребывания; шаги. Шаги сзади. Незнакомый, чужой шаг, легкая поступь элегантного бриза, чье присутствие отнюдь не было лишним, пусть и навевало ощущений неизбежности. Пальцы ученой проникли под подол длинной юбки Тинъюнь, сразу же заполняя ее, не давая вздохнуть от чувственной сенсации — вот как ощущало себя в тот момент ее отражение. Нарочно задерживаясь, не двигаясь, Жуань Мей дразнит покрытые влагой складки, проникая меж ними и едва задевая подрагивавший клитор. Тинъюнь жалобно постанывает. Удовольствие может быть мучительным? Жуань не требует ничего взамен и вовсе не кажется вовлеченной в процесс — для нее это очередное исследование, что-то, что не пробуждает в ней ни чувств, ни, даже скорее всего, простого научного интереса. Тинъюнь не хочет оглянуться — ее взгляд намертво зафиксирован на ней самой, теряющей разум от захлестывающих ее волн блаженства, хотя она, казалось бы, ничего и не сделала. Сжимая хвост в свободной руке, Тинъюнь слышит очередной стон, а затем стонет сама — неожиданно. Что-то холодное и инородное пришло на смену пальцам ученой, что-то продолговатое, неизвестное ей прежде. Входит до упора, и всего вокруг становится так много, что от неожиданности остается только ловить воздух губами без возможности простонать. Насаживаться тяжело, когда в своих руках она распоряжалась самой собой же, доставляла себе удовольствие сама, занималась с собой тем, чем могла ублажить только себя саму же.  Тинъюнь откидывает голову, забываясь в оргазме — она не почувствовала удовольствия, но так реагировало ее тело, со всей естественностью, присущей органическому существу. Холодный пол лаборатории с одним лишь зеркалом, стоящим перед ней, приветствовал ее горящую, распаленную и обнаженную кожу. Темнота пожирала ее тысячью взглядов, что непременно были направлены на нее, и только на нее. Среди них были и глаза Жуань Мей, под натиском которых было тяжелее выстоять, чем под самой кромешной тьмой. — Ты — мой самый удачный эксперимент, Фуга.